Система "Мы"

Комната Арин и Джурин давно перестала быть территорией войны стилей. Это был договор о ненападении, закреплённый невидимой линией, проходящей ровно по центру ковра. С одной стороны — лёгкий, творческий беспорядок Арин: разложенные по столу вырезки из журналов, несколько пар сережек на полке, свитер, брошенный на спинку кресла. С другой — безупречный минимализм Джурин: книги, стоящие ровно по линейке, единственная фоторамка с родителями, сложенное на табурете запасное одеяло с идеальными углами. Арин сидела на своей кровати, скрестив ноги, и наносила лак на ногти — тёмный, почти чёрный цвет с крошечными блёстками. Она сосредоточенно выводила каждый палец, изредка поднося руку к губам, чтобы сдуть лишнее. Джурин, сидя за своим столом, методично чистила свой бас-гитаре датчики специальной жидкостью и мягкой тканью. Движения её рук были ритмичными, точными. В комнате стоял тихий звук — шелест ткани, лёгкое постукивание бутылочки о стол, спокойное дыхание. Так могло бы продолжаться весь вечер. Но Арин вдруг замерла с кисточкой в воздухе. Её взгляд, обычно скользящий по поверхностям в поисках интересных деталей для визуалов, прилип к Джурин. Не к ней целиком, а к отдельным частям. Она заметила, как Джурин, откручивая колпачок от флакона, сделала это не привычным движением «от себя», а странным, чуть неловким рывком левой рукой. И не поправила тут же волосы, упавшие на лицо. Потом Арин увидела, как Джурин, закончив с одним датчиком, потянулась к полке за коробкой со струнами. И по дороге её рука, словно сама собой, потрогала край свитера, висевшего на стуле. Не её свитера. Мартина. Того самого серого, с вытянутыми локтями, который он забыл тут три дня назад и который она так и не отнесла ему, хотя обычно любая чужая вещь на её территории ликвидировалась в течение часа. Но главное было не в этом. Главное было в лице. В том, как уголки губ Джурин, всегда поджатые в нейтральной линии, сейчас были расслаблены. Как её взгляд, устремлённый на гриф гитары, был не острым и сфокусированным, а мягким, рассеянным. Она чистила инструмент, но думала явно о чём-то другом. И на щеках у неё играл лёгкий, едва уловимый румянец. Арин опустила кисточку обратно в баночку. Она не сводила глаз с подруги. — Джу, — сказала она наконец, не повышая голоса. Джурин вздрогнула, словно вернулась из далёкого путешествия. — Мм? — У тебя… — Арин сделала паузу, выбирая слова. — У тебя на шее. Чуть ниже уха. Красное пятно. Джурин автоматически подняла руку, коснулась указанного места. Потом медленно повернулась к зеркалу на стене. Наклонила голову. Увидела. Небольшое, но отчётливое розовое пятнышко. След. Совершенно однозначный. Она замерла. В её глазах промелькнула целая буря: паника, смущение, попытка найти логическое объяснение. «Аллергия». «Укус комара». «Почесалась». Но всё это было бы смешно. Она знала это. И Арин знала. Лицо Джурин стало каменным. Она медленно, с преувеличенной аккуратностью, положила тряпочку на стол, закрыла флакон. — Это… — начала она, но голос предательски дрогнул. Арин не стала ждать оправданий. Она откинулась на подушки, скрестив руки на груди, и её глаза сузились с выражением торжествующего, но не злого любопытства. — Ладно, ладно. Пятно — это ещё цветочки. — Она перечислила на пальцах: — Ты второй день ходишь в этих громадных, неудобных носках. В его носках, если я не ошибаюсь. Ты вчера на ужин приготовила тот острый соус, который любит он, а ты его на дух не переносишь. Ты перестала запирать нашу дверь на ключ с внутренней стороны. И сейчас, — Арин сделала драматическую паузу, — ты сидишь и чистишь гитару с таким видом, будто гладишь котёнка. Ты никогда не гладила котят. У тебя на них аллергия. Джурин сидела, превратившись в статую. Руки её лежали на коленях, пальцы судорожно сжимали ткань брюк. Уши горели огнём. — Я просто… — она снова попыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. — И самое главное, — Арин продолжила, её голос стал тише, интимнее. — Ты перестала поправлять его кружку на тумбочке в гостиной. Она стоит криво. Уже два дня. И ты на неё смотришь, и у тебя на лице… эта дурацкая полуулыбка. Джурин закрыла глаза. Защита рушилась. Все её тщательно выстроенные барьеры, системы контроля — Арин видела сквозь них, как через чистое стекло. Она всегда видела. — Так что, — Арин выдохнула, и в её голосе прозвучал смешок. — Давай без деталей. Просто честно. Вы что, с Мартином… переспали? Потому что ты, прости, но ты выглядишь так, будто тебя хорошенько… ну. Встряхнули. В хорошем смысле. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и неловкое. Джурин почувствовала, как жар от ушей расползается по всему лицу, по шее, поднимается к волосам. Она была благодарна, что сидит спиной к свету. — Нет, — выдохнула она наконец. Голос был тихим, но твёрдым. — Нет, мы не… этого не было. Арин приподняла бровь. — Серьёзно? А пятно? — Это было… — Джурин проглотила комок. — Это было вчера. В студии. Жарко было. Мы просто… — она сделала паузу, подбирая несуществующие слова, и поняла, что все они будут звучать как ложь. Она сдалась. — Мы целовались. Долго. И… не только целовались. Но не до… не до конца. Мы решили подождать. Признание, вырвавшееся наружу, принесло странное облегчение. Теперь висела не двусмысленная догадка, а факт. Грубый, неловкий, но факт. Арин несколько секунд молча смотрела на неё. Потом её лицо смягчилось. Она не стала смеяться. — Окей, — просто сказала она. — Окей. Ждать — это умно. Особенно тут, в этом аквариуме. — Она махнула рукой, обозначая стены общежития. — Но, Джу… ты понимаешь, что теперь ты ходишь и светишься, как новогодняя гирлянда? Все это видят. Ну, кроме него самого, наверное. Он, я думаю, слишком занят тем, что тоже светится. Джурин уронила голову на руки. Сгорбилась. — Это так заметно? — Дорогая, ты чистишь его гитару вместо того, чтобы перечитывать сценарий для шоукейса. Для тебя это равноценно публичному признанию в любви на стадионе. Из груди Джурин вырвался странный звук — нечто среднее между смешком и стоном. — Я просто… не знаю, что с собой делать. Всё внутри какое-то… другое. Мне хочется, чтобы его вещи пахли нашими вещами. Чтобы его чашка стояла на моём столе. Чтобы он… — она замолчала, ужаснувшись собственной откровенности. — Чтобы он был рядом, — закончила за неё Арин. Её голос стал тёплым, почти материнским. — Поздравляю. Ты влюбилась по-настоящему. Это ужасно неудобно. Джурин кивнула, не поднимая головы. — Ужасно. Арин вздохнула, встала и подошла к столу Джурин. Взяла со стола маленькую, идеально чистую тряпочку для очков. — Дай сюда, — сказала она. Джурин послушно подняла лицо. Арин аккуратно, без лишней нежности, протёрла ей щёки, лоб, как будто стирая следы смущения. — Всё. Теперь порядок. Красное пятно я, конечно, не сотру. Носи как боевой орден. — Она положила тряпочку на место и села на край стола, глядя на Джурин. — А если серьёзно… я рада за тебя. И за него. Вы друг друга… успокаиваете. И это хорошо для всех. Даже для Конхо, хотя он будет первым, кто начнёт над вами издеваться. — Он уже начал, — мрачно пробормотала Джурин, вспомнив прозвище «short king». — Ну вот видишь. — Арин улыбнулась. — А теперь иди и верни ему этот дурацкий свитер. А то я уже начинаю ревновать. Моя половина комнаты чувствует себя заброшенной. Джурин наконец подняла на неё глаза. В её взгляде была благодарность, смешанная со стыдом. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что. Но если решите таки «дойти до конца», — Арин сделала многозначительную паузу, — предупреди. Я куплю беруши. И, наверное, цветы. Для атмосферы. Джурин фыркнула, и это был её первый по-настоящему лёгкий звук за весь разговор. — Идиотка. — Это да, — согласилась Арин, спрыгивая со стола. — Но твоя идиотка. Теперь иди. И смени, наконец, эти дурацкие носки. Выглядишь в них, как девочка-подросток в первой любви. Джурин посмотрела на свои ноги, обутые в огромные, сползающие носки Мартина. На её губах дрогнула та самая, дурацкая полуулыбка. — А что, — сказала она тихо, больше себе, чем Арин. — Я, вроде как, ей и являюсь. Арин только покачала головой, но в её глазах светилось понимание. Она вернулась к своему лаку, оставив Джурин наедине с её безупречным хаосом, новыми носками и тихим, тёплым смущением, которое уже не хотелось прятать.