Система "Мы"

После разговора с Арин комната стала ощущаться по-другому. Не чужой, но… прозрачной. Как будто стены превратились в стекло, и сквозь них теперь видели самое сокровенное — это дурацкое тепло, разлитое под кожей, которое не спрячешь ни за каким порядком. Джурин сидела на краю кровати и смотрела на свои ноги, закутанные в серые, в три раза больше нужного размера, носки. Кончики пальцев не доставали до края ткани. Она сжала пальцы ног, почувствовав мягкую, поношенную шерсть. Это был его запах. Не парфюм, не средство для стирки, а именно его — смесь кожного тепла, чистого хлопка и чего-то неуловимого, что было просто им. «Выглядишь, как девочка-подросток в первой любви». Слова Арин жгли уши. Она была права. Джурин чувствовала себя именно так — глупо, нелепо, и от этого по всему телу разливалась сладкая, щекотная дрожь. Она вздохнула, поднялась и наконец стянула носки. Кожа на ступнях была чуть прохладной. Она аккуратно свернула их в тугой комок и зажала в руке. Твердое решение: немедленно отнести. Вернуть границы. Восстановить систему. Но её ноги сами понесли её не к двери, а к зеркалу. Она встала перед ним, откинула волосы и снова нашла то самое место на шее. Пятно уже почти исчезло, превратившись в едва розоватое пятнышко. Она прикоснулась к нему подушечкой пальца. Вспомнила его губы в том месте. Его дыхание. Тяжёлое, горячее, прерывистое. Вспомнила, как её собственные руки впились в его волосы, чтобы удержаться в реальности, потому что всё остальное расплывалось и плавилось от жары и этого нового, всепоглощающего чувства. Она резко отдернула руку. Нет. Система. Порядок. Она вышла из комнаты, твёрдо держа в руке свёрнутые носки. В гостиной никого не было, только из приоткрытой двери комнаты Мартина доносился приглушённый звук гитарного перебора — он что-то наигрывал. Джурин остановилась у его двери. Рука сама потянулась к ручке, но замерла в сантиметре от неё. Она вдруг с ужасом осознала, что войти без стука теперь невозможно. Раньше она могла бы — по делу, чтобы что-то забрать или положить. Теперь любой её визит будет окрашен этим новым смыслом. Она стояла, слушала, как за дверью его пальцы бродят по грифу, находя и теряя мелодию. И чувствовала, как комок носков в её руке становится всё горячее. Она уже собиралась развернуться, чтобы просто бросить их на его кровать позже, когда дверь внезапно открылась. Мартин стоял на пороге, с наушниками на шее, в растянутой футболке и спортивных штанах. Увидев её, он не удивился. Его взгляд скользнул по её лицу, опустился к её сжатой руке, вернулся к глазам. — Занесло, — сказал он просто. Не «что ты тут делаешь?». Констатация факта. — Твои носки, — выпалила Джурин, протягивая ему свёрнутый комок. Голос прозвучал неестественно громко. Он взял их, развернул, посмотрел. — А я думал, куда они делись. Носила? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — Почему? Она пожала плечами, глядя куда-то мимо него, вглубь комнаты, где на кровати валялась гитара. — Удобные. Он усмехнулся — не широко, а уголком рта. Потом поднял один носок, прикинул на глаз. — На тебе они, наверное, как гольфы до колен. — Почти, — согласилась она, и ей вдруг стало смешно. От всей этой абсурдности. От того, что они стоят в дверном проёме и обсуждают длину носков. Он заметил её улыбку. Его взгляд стал пристальнее, мягче. — Арин тебя прощупала? — спросил он тихо, почти шёпотом. Джурин ощутила, как снова загораются уши. Она кивнула, снова опустив глаза. — И? — И… всё. Больше ничего. — А пятно? — он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Его голос стал ещё тише, интимным. — Увидела. — И что сказала? Джурин наконец подняла на него взгляд. — Что я светлюсь, как новогодняя гирлянда. И что я чищу твою гитару вместо чтения сценария. Мартин засмеялся. Негромко, грудным, тёплым смехом, от которого у неё внутри всё ёкнуло. — Ну, это она точно подметила. Ты сегодня с ней возилась часа два. Я думал, ты её на запчасти разбираешь. — Просто… нужно было что-то делать руками, — оправдалась она, чувствуя, как её серьёзность тает под его взглядом. — Руками можно много чего делать, — заметил он, и в его глазах мелькнула искорка. Но тут же, увидев, как она напряглась, он сменил тему. — Ладно. Беру носки. Спасибо, что вернула. Он сделал вид, что собирается закрывать дверь, но замер. — Слушай, а… хочешь послушать? То, что я там наигрывал. Она удивилась. — Сейчас? Уже поздно. — Ну и что? У нас завтра репетиция только в три. Или… — он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая неуверенность. — Или тебе надо? Я не… — Хочу, — перебила она. Быстрее, чем успела подумать. Он улыбнулся — широко, по-настоящему — и отступил, пропуская её внутрь. Комната Мартина была, как всегда, зоной стихийного бедствия. Но сегодня этот хаос казался ей не раздражающим, а… уютным. В нём была его энергия, его жизнь. Она осторожно присела на единственный свободный угол кровати, отодвинув гитару. Он сел рядом, взял инструмент, настроил одну слегка расстроенную струну. — Это ещё сырое, — предупредил он. — Просто идея. Он начал играть. Мелодия была нежной, немного грустной, с неожиданными переходами. Его пальцы двигались уверенно, но в самой музыке чувствовалась какая-то незавершённость, поиск. Джурин слушала, закрыв глаза. Она слышала не только ноты. Она слышала его. Его сегодняшнюю усталость, лёгкое смятение после эфира, тихую радость от того, что она здесь. Она слышала, как мелодия ищет точку покоя, но не может найти её, кружась на одном месте. Когда он закончил, в комнате повисла тишина. — Ну? — спросил он, не оборачиваясь. — Здесь, — она протянула руку и тронула гриф, указав на одно место в припеве. — Здесь нужно… не мажорный аккорд. А что-то сдержаннее. Может, септу добавить? Или сыграть это место на октаву выше, но тише. Чтобы было… как будто вспышка, которая тут же гаснет. Он посмотрел на её пальцы, лежащие на ладах, потом на её лицо. — Да, — прошептал он. — Именно. Ты… ты всегда точно в самую точку попадаешь. Он снова начал играть, попробовал её вариант. Мелодия преобразилась. Грусть стала не безысходной, а светлой. Как воспоминание о чём-то хорошем, что прошло, но оставило тепло. Он доиграл и опустил гитару. — Вот видишь, — сказал он, глядя на неё. — Без тебя — просто набор нот. С тобой — уже музыка. Они сидели близко. Его колено касалось её колена. Джурин вдруг осознала, что не хочет уходить. Что этот беспорядок, этот звук, это его присутствие — теперь самая комфортная среда. — Мартин, — сказала она тихо. — Мм? — Я… не готова ещё. К тому, о чём ты спрашивал. Он кивнул, без разочарования. — Знаю. Я и не тороплю. — Но я… — она сделала паузу, собираясь с духом, — я готова к тому, чтобы… ты оставался здесь. На ночь. Просто спать. Если хочешь. Она произнесла это, глядя куда-то в сторону, на стену, покрытую постерами. Сердце колотилось где-то в горле. Он не ответил сразу. Потом его рука легла поверх её руки, лежащей на колене. Тепло, тяжесть, шершавость подушечек пальцев. — Да, — просто сказал он. — Я хочу. Они ещё немного посидели, слушая тишину, нарушаемую лишь далёким гулом ночного города. Потом он осторожно убрал гитару, встал, чтобы выключить свет. В комнате остался гореть только маленький ночник в виде глобуса — подарок от фанатов. Он лёг рядом с ней на кровать, которая была явно не рассчитана на двоих, особенно таких высоких. Пришлось лечь набок, прижавшись друг к другу, чтобы не упасть. Его рука обвила её талию, её голова нашла привычное место у него на груди. — Неудобно? — прошептал он ей в волосы. — Немного. — Уйти? — Нет. Она прижалась к нему сильнее, вдохнула его запах. Теперь не через носки. Напрямую. Кожа к коже. Его дыхание стало ровным и глубоким. И тут она осознала, что Арин была не совсем права. Она не «светилась, как гирлянда». Это было слишком громко. Она была… как этот ночник-глобус. Неяркий, тёплый, отбрасывающий мягкие тени, создающий в этом маленьком, хаотичном мире свой собственный, цельный и устойчивый свет. И этот свет был теперь общим. Перед тем как провалиться в сон, её последняя мысль была о тех носках. Они так и остались лежать на тумбочке, скомканные, ненужные. Границы были возвращены. Но теперь они проходили не между комнатами, а здесь, вокруг них двоих, спящих в тесной, неудобной, совершенно идеальной позе. И внутри этих границ можно было наконец расслабиться. И не бояться, что кто-то заметит.