Система "Мы"

Подготовка к фестивалю всегда была адом. На этот раз — адом с приставкой «мега». Групповые репетиции, подгонка костюмов, интервью, съёмки для анонсов. А поверх этого — личные проекты. У Мартина — соло на гитаре для одного из этапов шоу, которое никак не хотело звучать идеально. Он проводил в студии по двенадцать часов, выжимая из себя последние соки, пытаясь добиться от пальцев той лёгкости, которая ускользала, как только он думал о зрителях. Но это было ничто по сравнению с тем, что происходило с Джурин и Арин. Идея танцевальной коллаборации с двумя участниками другой группы, «Eclipse», родилась у продюсеров и была принята девушками с холодным, профессиональным интересом. Для Арин это был вызов и новый опыт. Для Джурин — инженерная задача сложности уровня «космос»: синхронизировать не только тела, но и стили, энергии, подачу. И она погрузилась в неё с головой. С тем самым перфекционизмом, который в обычной жизни был сдержанным, а в работе превращался в абсолютный, безжалостный фокус. Первые дни Мартин почти не замечал. Он сам тонул в своих нотах. Они пересекались в общежитии поздно ночью, оба выжатые, молча ели что-то, приготовленное Сонхёном, и валились спать — каждый в свою комнату. Её присутствие было тёплым комком под одеялом рядом, и этого хватало. Потом она стала пропадать. В первый раз Арин вернулась одна около полуночи, с лицом, выражавшим вселенскую усталость. — Где Джу? — спросил Мартин, выглянув из своей комнаты. — На репетиции, — Арин повалилась на диван. — Она решила, что переход на 32-й секунде недостаточно чистый. Уперлась. Говорит, останется ещё на час. Её партнёр, тот высокий из «Eclipse», тоже остался. У них, кажется, такой же загон. Мартин кивнул. Логично. Она всегда так. Он вернулся к своему пианино, но мелодия вдруг стала раздражать его. Он ударил по клавишам слишком сильно, и резкий звук эхом разнёсся по тихой квартире. На следующий день она вернулась с Арин, но была молчаливой, отстранённой. За ужином она не слышала шуток Конхо, просто ковыряла еду в тарелке, мысленно явно просчитывая какие-то траектории. Он потянулся через стол, чтобы поправить её спадающую на глаза прядь волос. Она вздрогнула, как от прикосновения незнакомца, и посмотрела на него пустым взглядом, прежде чем в её глазах вспыхнуло узнавание. — Что? — спросила она. — Ничего, — он убрал руку, чувствуя странный укол. На третий день «исчезновения» что-то в нём начало сжиматься. Он заканчивал репетицию раньше, нарочно. Пришёл в общую танцевальную студию, где они должны были заниматься. Заглянул в зал. Увидел их. Четверо. Две пары. Музыка — резкая, современная, с ломанным битом. Джурин и её партнёр, тот самый высокий парень из «Eclipse» (Киан, кажется), двигались в унисон. Не просто синхронно. Слитно. Как два потока одной реки. Он поднимал её, она, казалось, не весила ничего, её тело вытягивалось в струну, а потом резко, с доверчивой точностью, падала обратно в его руки. Их взгляды были прикованы друг к другу, не как у влюблённых, а как у спортсменов на трассе — полное слияние с партнёром, полное доверие к телу другого. Мартин застыл в дверях. Его собственная музыка, над которой он бился, вдруг показалась ему детским лепетом. А это… это была физическая гармония такого уровня, о которой он мог только мечтать. И она достигалась с кем-то другим. Он ушёл, не дожидаясь конца. Всю дорогу до общежития его сердце колотилось странно, не от нагрузки, а от какого-то глупого, щемящего чувства. Арин вернулась одна уже в десять вечера. Мартин сидел на кухне и смотрел в пустую кружку. — Опять? — спросил он, и голос его прозвучал хриплее, чем он хотел. — Мартин, она с ума сошла, — Арин выдохнула, открывая холодильник. — Она теперь и мимику отрабатывает. Говорит, что у них «не совпадает эмоциональный отклик в момент броска». Она осталась с Кианом разбирать «эмоциональный отклик». Боже. Киан. Имя прозвучало как щелчок по нерву. — Они что, вдвоём? — Мартин встал, и кружка со звоном поехала по столу. Арин обернулась, изучающе посмотрела на него. — Там хореограф, звукорежиссёр и, наверное, привидения. А что? — Ничего, — он резко отвернулся. — Просто… уже поздно. Устанет. — Она уже устала. Она на пределе. Но ты же её знаешь — пока не добьётся идеала, не остановится. Да, он знал. Это было её сутью. Но почему сейчас это знание не приносило понимания, а лишь разжигало внутри него какую-то тёмную, беспокойную энергию? Он не мог усидеть на месте. Начал наводить порядок в гостиной — нервно, агрессивно, швыряя подушки на диван, с силой протирая пыль со стола. Потом взял гитару, но не мог сыграть и четырёх аккордов — пальцы не слушались. В голове крутился тот момент: её тело, летящее в чужих руках. Полное доверие. В час ночи щёлкнул замок. Вошла Джурин. Она была серая от усталости, волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тёмные тени. Но в её глазах горел тот самый, знакомый ему холодный огонь — огонь решённой задачи. — Всё, — выдохнула она, снимая кроссовки. — Добились. Теперь идеально. — Поздравляю, — сказал Мартин из темноты гостиной. Он не планировал сидеть в засаде, но и не мог заставить себя уйти в комнату. Она вздрогнула, заметив его. — Ты не спишь? — Ждал. — Зачем? — в её голосе прозвучало искреннее недоумение. Она подошла к кухне, налила себе воды. Её движения были медленными, точными, как у робота на низком заряде. Это «зачем» стало последней каплей. — Может, потому что уже час ночи? Потому что ты третий день пропадаешь? Потому что твой партнёр по танцам, видимо, интереснее, чем… — он запнулся, не зная, как закончить. Чем что? Чем он? Чем их общий дом? Джурин замерла с бутылкой в руке. Повернулась к нему. В её усталом лице появилось выражение… нет, не гнева. Разочарования. — Что ты сказал? — Ничего. Забудь. — Нет, — она поставила бутылку с глухим стуком. — Договори. Интереснее? Чем что? Он встал, чувствуя, как его захлёстывает волна иррационального раздражения. — Чем всё! Чем ужин, чем сон, чем… я не знаю! Ты там строишь какую-то идеальную синхронность с незнакомым парнем, а здесь… здесь у тебя реальная жизнь, которая, видимо, недостаточно идеальна! Он выпалил это и сразу понял, насколько это звучало глупо и мелко. Но было поздно. Джурин смотрела на него несколько секунд. Потом медленно покачала головой. В её взгляде не было злости. Была усталость, настолько глубокая, что ей, казалось, было больно даже говорить. — Это работа, Мартин, — произнесла она тихо, отчётливо, как будто объясняла что-то сложное ребёнку. — Танцевальная работа. Наша с Арин работа. Там нет ничего, кроме счета «и-раз-и-два», пота и боли в мышцах. Ничего. — Но ты же доверяешь ему! — вырвалось у него. Вот оно. Главное. — Я видел. Как ты падаешь. Ты ему полностью доверяешь. Она закрыла глаза. Когда открыла, они были влажными. От обиды или просто от переутомления — он не мог понять. — Я доверяю его профессионализму. Его силе. Его умению не уронить партнёршу на пол. Это не доверие, Мартин. Это расчёт. Как в формуле. Если я вешу столько-то, а его мышцы могут выдержать такую-то нагрузку, то я упаду с такой-то скоростью, и он поймает. Всё. — Она сделала шаг к нему, и её голос задрожал. — А тебе… тебе я доверяю всё остальное. Свой беспорядок в голове. Свою усталость. Свой страх. Свою… любовь. Это разве не больше? Он стоял, поражённый её словами. Глупое, ревнивое облако в его голове рассеивалось, обнажая простую и горькую правду: он испугался. Испугался, что её мир, такой упорядоченный и требующий совершенства, найдёт этот идеал в ком-то другом. В ком-то, кто может соответствовать её профессиональным стандартам так, как он, со своим хаосом, никогда не сможет. — Прости, — прошептал он. — Я… я просто… — Ты просто устал, — закончила она за него, и её голос смягчился. — И я устала. И мы оба на взводе. И ты видел кусочек моего рабочего мира и… не понял его. Она подошла и, не смотря ему в глаза, упёрлась лбом в его грудь. Это было не объятие. Это была капитуляция. Физическое признание истощения. — Он мне не нравится, — тихо сказала она в его футболку. — Он слишком… предсказуемый. И пахнет по-другому. Мне не нравится. Из груди Мартина вырвался сдавленный звук, не то смешок, не то стон. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как всё её тело обвисает под его руками. — Прости, — повторил он. — Я идиот. — Да, — согласилась она без колебаний. — Но мой идиот. И мне сейчас нужно, чтобы ты не ревновал, а помог мне дойти до кровати. У меня ноги не слушаются. Он подхватил её на руки — легко, несмотря на её рост. Она не возмутилась, просто обвила его шею и закрыла глаза. — Short king, — пробормотала она куда-то ему в шею, и в этом прозвище сейчас не было иронии, а только усталая нежность. Он отнёс её в её комнату, уложил, сам прилёг рядом. Она уснула почти мгновенно, её дыхание стало глубоким и ровным. Мартин лежал в темноте и думал. Он ревновал не к парню. Он ревновал к той части её мира, куда ему не было прямого доступа. К её перфекционизму, к её профессиональной одержимости, которые иногда уводили её так далеко, что он переставал её узнавать. Но она вернулась. И в момент, когда ей было хуже всего, она искала опору не в расчёте, а в нём. В его неидеальных, дрожащих руках. Он обнял её крепче, прижавшись губами к её виску. Вне синхрона с её рабочим ритмом он, возможно, и был. Но в главном — в этом тёплом, сонном доверии, в общем истощении, в этой немой договорённости быть рядом, когда трудно — они были вместе. И это, как оказалось, и было их главной, самой сложной и самой важной синхронностью.