Система "Мы"

Они остались одни. Совершенно, абсолютно одни. Джеймс умотал на индивидуальные съёмки, Арин и Джухун — к родителям, Конхо с Сонхёном свалили в гейм-клуб. Менеджер прислал сообщение: «Отдыхайте. Не взорвите дом». И подмигивающий смайл. Джурин получила это сообщение, стоя на кухне с чашкой чая. Она посмотрела на телефон, потом на Мартина, который, сгорбившись, ел прямо из кастрюли вчерашний рамен. — Нам наказали отдыхать, — сказала она, положив телефон на стол. Он поднял голову, на подбородке висела лапша. — Кто? А, он. — Он проглотил. — А что мы, по-твоему, делаем? Они оба замолчали. Тишина в доме была не просто отсутствием шума. Она была плотной, звенящей, натянутой. Как струна перед тем, как её дёрнуть. В этой тишине их привычные роли — лидер, перфекционистка, коллеги — вдруг потеряли смысл. Остались просто он и она. Двое семнадцатилетних в пустой, слишком большой квартире. Мартин вытер подбородок, отставил кастрюлю. Его взгляд, обычно такой быстрый, стал медленным, тяжёлым. — Так, — сказал он. — Отдых. У нас есть план? Она не ответила. Подошла к раковине, взяла губку, чтобы вымыть его кастрюлю. Он встал, перехватил её за запястье. — Джу. — Что? — Оставь. — Он забрал губку из её руки, бросил в раковину. — Правило на сегодня: ничего, что похоже на работу. Никаких систем. Только… — он сделал паузу, ища слово, — …только инстинкты. Она посмотрела на его руку на своём запястье, потом на его лицо. В его глазах горел тот самый огонь, который обычно был направлен на создание музыки. Сейчас он был направлен на неё. Чисто, безо всяких фильтров. — Какие инстинкты? — спросила она, и её голос прозвучал чуть ниже обычного. — Сейчас узнаем. Он потянул её к себе и поцеловал. Не как утром — нежно. И не как в будке — азартно. Глубоко и медленно. Как будто пробуя на вкус сам факт того, что их никто не прервёт. Её руки сами поднялись и вцепились в его футболку. Она ответила на поцелуй с той же неторопливой жадностью, позволяя ему вести, но не отдавая контроля — её язык отвечал его языку, её зубы слегка задели его нижнюю губу. Когда они разошлись, дыхание у обоих сбилось. — Инстинкт номер один, — прошептал он, касаясь её нижней губы большим пальцем. — Прикосновение. — Довольно очевидно, — парировала она, но её глаза блестели. — А теперь — развитие. Он опустил голову и приложился губами к её шее, прямо под ухом. Не просто поцеловал. Вдохнул. Шумно, с закрытыми глазами, как будто вдыхал её запах — шампунь, крем, её собственную, тёплую кожу. Она вздрогнула всем телом. — Что ты делаешь? — Нюхаю. Инстинкт номер два. Запоминаю. Его руки скользнули под её майку, ладони легли на рёбра. Кожа под его пальцами была гладкой, горячей. Он водил руками вверх-вниз, медленно, изучая каждый сантиметр. Потом опустился на колени перед ней, притянул её к себе лицом к животу и прижался щекой к её животу через тонкую ткань. Она вскрикнула от неожиданности. — Мартин! — Тихо, — он прошептал ей в живот. — Я слушаю. Твой пульс тут. У тебя он всегда быстрый, когда я рядом. Она запустила пальцы в его волосы, не зная, то ли оттянуть, то ли прижать сильнее. Её тело было одним сплошным нервом. — Встань, — наконец выдохнула она. Он подчинился. Встал и снова поцеловал её, и на этот раз в поцелуе была прямота, лишённая всякой нежности. Просто голод. Его руки нашли пояс её спортивных штанов, развязали его, потянули вниз вместе с трусиками. Она помогла, стягивая, спотыкаясь. Штаны упали на пол у её ног. Он отступил на шаг, чтобы смотреть. Она стояла перед ним в одной майке, снизу голая, и впервые за всё время не пыталась прикрыться. Её руки висели по бокам. Её лицо было раскрасневшимся, но взгляд был прямым. — Твоя очередь, — сказала она. Он скинул футболку одним движением, расстегнул джинсы. Они упали на пол. Он стоял перед ней, полностью обнажённый, возбуждённый, и не испытывал ни тени смущения. Потому что её взгляд скользил по нему не как по объекту, а как по знакомой территории, которую она наконец-то рассмотрела при дневном свете. — Здесь, — она протянула руку и коснулась шрама у него на ребре. — Это от чего? — Падение с велосипеда. В десять лет. — Он вздохнул, когда её палец обвёл шрам по контуру. Она наклонилась и поцеловала шрам. Её губы были мягкими, тёплыми. Он зажмурился. Потом она опустилась ниже. Поцеловала его живот, ниже пупка. Её дыхание обжигало кожу. Он вскрикнул, когда её губы коснулись его эрекции. Не взяла в рот. Просто прикоснулась. И от этого у него подкосились ноги. — Джу… — его голос сорвался. — Инстинкт номер три, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Любопытство. Она взяла его в руку, изучила вес, текстуру. Её движения были неумелыми, но смертельно серьёзными. Как будто она разбирала сложный механизм. Он стоял, опираясь руками о кухонную стойку, и просто дышал, стараясь не смотреть на неё, потому что иначе кончил бы сразу. — Хватит, — наконец выдавил он. — Иначе… иначе я сейчас. Она отпустила, встала. Её глаза были тёмными, влажными. — Тогда что дальше? — Дальше, — он схватил её за бёдра и посадил на кухонный стол. Столешница была холодной под её кожей. Она вскрикнула. — Дальше — импровизация. Он раздвинул её ноги, встал между ними и вошёл в неё стоя. Глубоко, одним толчком. Она закричала, ухватившись за край стола. Это было резко, почти грубо, и от этого внутри всё сжалось и вспыхнуло. — Здесь? — она прошептала, оглядываясь на кухню с её идеальным порядком. — Здесь, — он подтвердил, начиная двигаться. — И везде. Потому что можем. И это стало их правилом. Везде. Потому что могут. Он держал её на столе, и каждое движение раздавалось глухим стуком о дерево. Потом, когда её ноги начали дрожать, он подхватил её на руки, не выходя из неё, и донёс до дивана в гостиной. Уронил на мягкую ткань и продолжил там, уже в другой позе, лицом к лицу, чтобы видеть, как её глаза теряют фокус. Потом был душ. Он прижал её к холодной кафельной стене, вода лилась на них, смешиваясь с потом. Её крики гасил шум воды. Он целовал её плечи, спину, и его руки скользили по мыльной коже, находили новые места — ямочку внизу спины, внутреннюю сторону бёдер. — Тут, — он прошептал ей в ухо, проводя пальцем по чувствительной коже с внутренней стороны её бедра. — Тебе нравится здесь. Она кивнула, не в силах говорить, её тело выгнулось навстречу прикосновению. Потом была её комната. Он уложил её на идеально заправленную кровать и разрушил этот порядок своими руками, своим телом, своим весом. Он целовал каждую веснушку на её плечах, которых раньше не замечал. Она, в ответ, кусала его за плечо, когда волна наслаждения становилась невыносимой, оставляя красные отметины. Они не говорили. Дышали. И дыхание было их языком. Короткие, прерывистые вздохи, когда он находил новое место. Глубокие стоны, когда она тянула его ближе. Смех — да, смех — когда они, пытаясь сменить позу, сваливались с кровати на пол и лежали там, сплетённые, трясясь от смеха, прежде чем снова начать. Он открыл, что она может кричать. Не сдерживаясь. Долгим, низким, хриплым криком, который вырывался из самой глубины, когда он касался её именно так, именно там. И этот крик сводил его с ума. Она открыла, что он может быть тихим. Замирать над ней, глядя в её глаза, и просто шептать: «Ты… ты просто…» — и не заканчивать, потому что слов не было. Они испробовали всё. Быстро и медленно. Грубо и нежно. Молча и со стонами. На спине, на боку, сверху, снизу. Каждый раз, когда казалось, что больше не может быть, начиналось снова. Как будто их тела открыли бездонный источник этой простой, животной радости друг в друге. Когда солнце начало садиться, они лежали на полу в гостиной, на сброшенных с дивана подушках. Никто не мог пошевелиться. Мартин лежал на спине, одна рука под головой, другая — на её животе, который медленно поднимался и опускался. Джурин лежала на боку, прижавшись лбом к его плечу. Они были липкими, истерзанными и абсолютно счастливыми. — Я, кажется, умру, — прошептал он в потолок. — Не смей, — она ударила его слабо по груди. — Мне нужен свидетель. — Свидетель чего? — Того, что это не сон. Он повернул голову, посмотрел на неё. Её лицо было усталым, распухшим от поцелуев, невероятно красивым. — Не сон, — подтвердил он. — Я всё запомнил. Шрам у тебя на левом колене. Родинка под правой грудью. То, как ты дышишь, когда уже близко. Всё. Она закрыла глаза. — Я тоже. То, как у тебя дрожит верхняя губа. Как ты говоришь моё имя, когда уже не можешь терпеть. Как пахнет твоя кожа здесь, — она ткнула пальцем ему в яремную впадину. Он засмеялся — тихо, потому что не было сил. — Мы составили карту. Полную. — С ошибками, — поправила она. — Самые интересные карты — с ошибками. Они замолчали. За окном горели огни города. — Мартин? — Мм? — Я хочу пить. — Я тоже. — Но я не могу встать. — Я тоже. Они лежали ещё минут пять, пока Мартин не собрал волю в кулак и не поднялся, пошатываясь. Принёс из кухни бутылку воды. Они пили прямо из горлышка, по очереди, вода стекала по подбородку. Потом он упал обратно рядом с ней. — Завтра будет больно ходить, — предсказала она. — Стоило того. — Стоило. Он обнял её, притянул к себе. Их тела, такие знакомые и такие новые, идеально совпали в изнеможении. — Знаешь, что мы сегодня доказали? — прошептал он ей в волосы. — Что мы ненормальные. — Нет. Что у нас… — он искал слово, — …безлимитный тариф. На это. — На «это»? — На нас. Она улыбнулась в его кожу. — Глупо звучит. — Зато правда. И они заснули так, на полу, в полутьме опустевшей гостиной, не дойдя до кровати. Два тела, истощившие за день целый океан желания и обнаружившие на его дне не пустоту, а тихую, уверенную уверенность. Что этот «тариф» — на всю жизнь. И они только-только начали им пользоваться.