Система "Мы"

Это началось с пустяка. С того, что у Джурин закончились линзы, а очки она забыла в студии. Мир на расстоянии вытянутой руки превратился в акварельный размытый пейзаж. Она сидела на полу в своей комнате, в одних его растянутых носках и его же футболке, и пыталась нащупать пульт от телевизора на ковре. Мартин наблюдал за этим из дверного проёма. Он видел, как её пальцы с их отточенной точностью движений, обычно столь уверенные, сейчас бродили по ворсу, слегка дрожа. Её лицо без привычной резкости линз казалось мягче, моложе, беззащитнее. И в нём что-то дрогнуло. Не жалость. Жажда. — Ищешь это? — Он подошёл, его ноги в её нечётком поле зрения были всего лишь тёмными столбами. Он взял её руку и положил ей в ладонь пульт. — Спасибо, — пробормотала она, щурясь. — Тебя… по-другому видно, — сказал он, не отрывая взгляда. — Как будто без брони. Она пожала плечами, пытаясь настроиться на голос. — Просто я слепая. Это небезопасно. — Для кого? — он опустился на колени перед ней. Его лицо теперь было близко, но для неё оно было лишь пятном тепла и смазанных черт. — Для меня ты сейчас самая безопасная вещь на свете. Потому что ты не увидишь, что я делаю. Его слова, произнесённые низким, чуть хриплым от утреннего сна голосом, заставили её кожу покрыться мурашками. Она почувствовала, как её сердцебиение участилось, хотя он ещё не прикоснулся к ней. — Что ты собираешься делать? — её собственный голос прозвучал неуверенно. — Эксперимент, — он прошептал. Его пальцы коснулись её щеки, повелительно повернули её лицо к себе. — На восприятие. Когда один из каналов отключен… другие обостряются. Давай проверим. Он не стал целовать её. Он прикоснулся губами к её веку. К тонкой, почти прозрачной коже, под которой бился пульс. Она вздрогнула. Без зрения это ощущение было оглушающе острым — тепло, влажность его дыхания, текстура его губ. — Мартин… — Тише, — он прошептал ей в веко. — Слушай кожей. Его губы поползли вниз, по её скуле, к углу рта. Он обходил сами губы, целуя только кожу вокруг. Касался кончиком языка чувствительной области под мочкой уха. Она застонала, её руки вцепились в его плечи, пальцы ища опору в знакомом рельефе мышц. Она не видела его выражения, но чувствовала — он улыбается. — Ты уже мокрая, — констатировал он тихо, и его рука, скользнув между её ног через тонкую ткань футболки, подтвердила это. — И я ничего особенного ещё не делал. Она не могла ответить. Она могла только чувствовать. Его пальцы, медленно, с чудовищным терпением водившие по ней через хлопок, нажимая то сильнее, то слабее. Она металась, пытаясь поймать это прикосновение, но он играл с ней, как с инструментом, меняя ритм. Без зрения её тело стало гиперчувствительной антенной, настроенной только на него. — Довольно… — выдохнула она, когда волна предоргазма уже начала сжимать низ живота. — Нет, — его голос был твёрдым. Он убрал руку. — Это была только калибровка. Он снял с неё футболку. Воздух коснулся кожи, и она почувствовала себя не просто обнажённой, а раздетой до нервов. Потом его руки нашли её грудь. Но не просто взяли. Он обхватил каждую ладонью полностью, как бы оценивая вес, форму. Большие пальцы медленно, с гипнотической монотонностью, терли соски. Не стимулируя, а изучая их реакцию — как они твердеют, как кожа вокруг покрывается пупырышками. — Они у тебя… идеальной формы, — пробормотал он, и в его голосе было не восхищение, а почти научный интерес. — Как будто выточены. — Перестань… говорить, — она прошептала, её голос срывался. — Не могу. Это часть эксперимента. Я описываю то, что вижу. А ты — то, что чувствуешь. Он наклонился и взял один сосок в рот. Не просто в губы. Втянул, приложив язык к самой чувствительной верхней части. И одновременно его рука снова скользнула между её ног, но теперь уже без преград, его пальцы нашли её клитор и начали водить по нему с той же методичной точностью, с какой она чистила гитару. Она закричала. Резко, громко. Её тело выгнулось, полностью отданное на волю этих двух точек невыносимого, сфокусированного внимания. Она не видела, как он смотрит на её лицо, как его глаза горят тёмным огнём триумфа и нежности. Она только чувствовала, как её сознание сужается до узкого туннеля ощущений, в центре которого — он. — Уже? — прошептал он, отпуская её сосок с влажным звуком. — Да… нет… я не знаю… — Знаешь. Он отстранился. Она услышала шелест одежды, звук молнии. Потом его руки подхватили её под колени и ягодицы, подняли. Она повисла в воздухе, слепая, полностью зависимая от его силы. Он прижал её спиной к прохладной стене, и в следующее мгновение вошёл в неё. Стоя. Глубоко, до предела, заполнив её разом. От неожиданности и интенсивности у неё перехватило дыхание. Она обвилась вокруг него ногами и руками, цепляясь, как утопающая. — Держись, — прошептал он ей в ухо, и начал двигаться. Не так, как раньше. Короткими, резкими толчками, которые били точно в одну точку внутри. Стена за её спиной глухо стучала в такт. Она не могла ничего контролировать. Ни выражение своего лица, ни звуки, которые вырывались из её горла — хриплые, надрывные, совершенно неузнаваемые. Она была просто плотью, сотрясаемой им. И это было самым освобождающим ощущением в её жизни. — Я… я не… — Можешь, — он перебил её, его дыхание было горячим и прерывистым у неё на шее. — Кончай. Сейчас. И её тело, уже на краю, послушалось. Оргазм накатил не волной, а взрывом. Белым, ослепляющим, выжигающим все мысли. Она кричала, не стесняясь, вжимаясь в него так сильно, как будто хотела пройти сквозь него. Он держал её, пока её тело билось в конвульсиях, не останавливаясь, лишь замедляя ритм, растягивая её наслаждение. Когда спазмы стали стихать, она обмякла на нём, вся мокрая, дрожащая. Он всё ещё был внутри неё, твёрдый, готовый. Он медленно опустил её со стены, но не положил. Развернул и поставил на четвереньки на ковёр. Вошёл сзади, одной рукой крепко держа за бедро, другой — за копну её распущенных волос, слегка оттягивая голову назад. — А теперь, — его голос звучал почти жестоко, но в нём дрожала та самая, дикая нежность, — теперь моя очередь. Он двигался теперь с другой, животной силой. Без тонкостей, без экспериментов. Просто претендуя. Каждый толчок заставлял её тело подаваться вперёд. Она слышала только его тяжёлое дыхание, хлюпающие звуки их тел и собственные прерывистые всхлипы. Она упиралась ладонями в ковёр, и мир вокруг был слепым пятном, но она видела его — кожей, нервами, каждой клеткой, которая кричала о нём. Он наклонился над её спиной, губы коснулись позвонка у основания шеи. — Ты моя, — прошептал он, и это не было вопросом. — Вся. Даже когда не видишь меня. Особенно когда не видишь. — Да, — выдохнула она, и это было капитуляцией и победой одновременно. Его движения стали хаотичными, он терял контроль. Его рука отпустила её волосы и схватилась за её бедро, пальцы впились в кожу. — Джурин… я… — Внутри, — она успела прошептать. — Пожалуйста. Его рывок, когда он кончил, был таким сильным, что она чуть не упала лицом в ковёр. Он выдохнул её имя в её спину длинным, сдавленным стоном и рухнул на неё всем весом, прижимая к полу. Они лежали так, в луже пота, в полной тишине, нарушаемой только их хриплым дыханием. Он какое-то время не выходил из неё, и это чувство наполненности, тяжести, соединения было почти болезненным и абсолютно совершенным. Наконец он перекатился на бок, утянув её с собой. Прижал к себе так крепко, что ей было трудно дышать, но она не протестовала. Его губы коснулись её мокрой спины. — Результат эксперимента, — прошептал он. — Какой? — её голос был хриплым до неузнаваемости. — Без зрения ты… громче. И цепляешься за меня так, будто я — единственное, что осталось в мире. — Так и есть. Он замолчал, потом засмеялся — тихо, счастливо. — Я тоже. Когда в тебя вхожу… для меня ничего больше не существует. Он потянулся, нащупал на полу свою футболку, вытер ею её лицо, её шею, её живот. Движения были грубоватыми, но бесконечно бережными. — Тебе не холодно? — Нет. Жарко. — Точно. Ты как печка. Он нашёл одеяло, сдернутое с кровати, накрыл их. В темноте её близорукости его очертания были лишь тёплым пятном. Но она знала каждую его выпуклость, каждый шрам, каждый мускул. И он знал каждую её реакцию, каждый вздох, каждую дрожь. — Надо будет повторить, — задумчиво сказал он. — Что? Эксперимент? — Нет. Всё. Она улыбнулась в его грудь. Потом нашла его руку и положила её себе на грудь, прямо под ключицу. — Здесь, — сказала она. — Сердце. Оно ещё не успокоилось. Он прислушался к бешеному стуку под её кожей. — И не успокоится, — прошептал он. — Пока я жив. И это была не романтичная гипербола. Это была констатация факта. Их сердца, их тела, их слепота и ясность — всё это было одним механизмом теперь. И эксперимент лишь доказал: он работает безупречно. Даже когда один из датчиков отключен. Особенно тогда.