Система "Мы"

Арин ввалилась в комнату, сбросила на пол переполненную сумку и рухнула на кровать Джурин с драматическим стоном. — Убейте меня. Три часа подряд репетировали этот проклятый переход. У Сонхёна уже глаза стеклянные стали, а Конхо предлагал просто упасть всем вместе — мол, так хоть смешно будет. Джурин, сидевшая у окна с вышивкой, лишь кивнула, не отрываясь от узора. Её пальцы двигались ровно и без суеты. Вечерний свет золотил её профиль. — А у вас что? — Арин уткнулась лицом в её одеяло. Пахло ландышем и чем-то ещё, чистым и незнакомым. Новый кондиционер для белья, наверное. — Опять в студии сидели? — Ммм, — подтвердил невнятный звук Джурин. Она перевернула пяльцы. — Он сводил демо. Я писала список для закупки. Клея для горячих стразов не осталось. — Романтика, — фыркнула Арин, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. Потом она приподнялась на локте, и её взгляд стал пристальным, наблюдательным. — Кстати, о романтике. Признавайся. Джурин подняла на неё глаза. Спокойные, чуть вопросительные. — В чём? — Ну как «в чём»! — Арин села, скрестив ноги. Её усталость будто испарилась, сменившись азартом охотника. — Вы уже два месяца как... ну. Всё. Вместе. Я вижу. Все видят. Так вот. Он как? Говорит красиво? Я имею в виду, эти слова. Ну, ты поняла. Джурин помедлила, отложила вышивку на колени. Её пальцы потянулись к мотку ниток, стали разглаживать шершавую поверхность. — Какие слова? — спросила она искренне. — Айщ! — та всплеснула руками. — «Я тебя люблю»! Боже, ты японка до мозга костей. Он же наверняка раз в пять минут это бормочет, когда думает, что никто не слышит. У них, у этих творческих хаотиков, это как дыхание. Эмоции через край. На лице Джурин не было ни смущения, ни улыбки. Появилась лёгкая складка между бровей, будто она решала сложную, но интересную задачку. — Нет, — сказала она наконец, просто и ясно. — Нет, что? — не поняла Арин. — Не говорил. Ни разу. В комнате повисла тишина. Не напряжённая, а... ошеломлённая. Арин замерла с полуоткрытым ртом, её глаза стали круглыми, как блюдца. — Чего?! — её голос сорвался на высокой ноте, почти визг. Она вскочила на ноги. — Ни разу?! Джурин, вы же... Вы всё! Вы спите в одной комнате! Я вижу, как он тебя касается, когда думает, что никто не видит! Как он твою чашку всегда ставит подальше от края стола, потому что знает, что ты этого боишься! Вы... вы как единый организм! Джурин слушала это извержение, и в её глазах появилось что-то похожее на нежную, тихую усмешку. — Да, — согласилась она. — Именно. — И при этом ни одного «люблю»? — Арин бессильно опустилась на кровать, будто из неё выпустили весь воздух. — Как так? Это же... это ненормально! — Почему? — Джурин наклонила голову. Её вопросы были спокойными, будто она и правда не понимала. — Разве от этих слов что-то изменится? — Всё изменится! Это же как... печать! Подтверждение! — У нас есть другие подтверждения, — мягко возразила Джурин. Она потянулась к своему рабочему столу, открыла ящик и достала оттуда маленькую коробочку. Внутри лежали разрозненные вещи: сломанная гитарная струна, скрученная в восьмёрку, обгоревшая микросхема, гладкий камешек с красной прожилкой. — Вот. Это — от него. Арин смотрела на этот странный набор, не понимая. — Мусор какой-то. — Нет, — Джурин провела пальцем по камешку. — Это — струна от той гитары, которую он разбил в студии в день нашего первого кризиса. Потом он её сам спаял. Микросхема — из его первого семплера, который сгорел, когда он пытался сделать для меня «звук дождя в Токио». Камень — он нашёл его в пустыне, когда мы снимали «What You Want», и сказал: «Похож на твою родинку». — Она замолчала, и голос её стал ещё тише. — Он не говорит «люблю». Он приносит мне кусочки нашего общего мира. Сломанные, обгоревшие, несовершенные. И чинит их, или просто отдаёт мне. А я... я знаю, где у него болит спина от старого стула. И кладу в его сумку разогревающий пластырь, когда вижу, что он снова на нём сидел. Знаю, что он забывает пить, когда увлекается. Ставлю бутылку с водой прямо на клавиатуру. Он не говорит «люблю». Он... делает пространство вокруг меня безопасным. А я делаю пространство вокруг него — функциональным. Разве этого мало? Арин молчала. Её первоначальный шок постепенно таял, сменяясь странным, глубоким пониманием. Она смотрела на подругин спокойный профиль, на эти вещи в коробочке, которые были не мусором, а летописью. Летописью на языке действий. — Боже, — наконец выдохнула она. — Вы оба сумасшедшие. По-своему. Это так... сложно. И так просто одновременно. Джурин снова взяла в руки вышивку. На ткани медленно прорастал узор — не идеальный, с мелкими огрехами, но живой и тёплый. — Он говорит «люблю», — тихо произнесла она, глядя на свою работу. — Просто не словами. Он говорит это, когда молча берёт мой холодный чай и ставит его в микроволновку на тридцать секунд. Ровно. Потому что помнит, что я не люблю слишком горячий. Или когда вставляет мои наушники, если видит, что я перегружена шумом. Это и есть его «люблю». Оно у нас... встроено в быт. В молекулы воздуха. Арин легла на спину и закрыла глаза. Она больше не была шокирована. Она была тронута. До глубины души. — Знаешь что? — прошептала она. — Это даже красивее. Страшно, сложно, но... чертовски красиво. И пусть никто никогда не поймёт. — Нам и не нужно, — просто сказала Джурин, и её игла снова плавно вошла в ткань, продолжая узор. — Нам достаточно, что понимаем мы.