Система "Мы"

Комната Мартина пахла старой электроникой, свежей краской от нового граффити на стене и… ванилью. Конхо, ввалившись с пачкой новых семплов, которые он настойчиво требовал «срочно послушать», замер на пороге, широко раздувая ноздри. — Тут что, печенье сгорело? — спросил он, откровенно сканируя пространство. Мартин, копошившийся в паутине проводов под столом, высунул голову. — Что? Нет. Это… — он обернулся, посмотрел на тумбочку у кровати, где стояла тонкая японская свеча в железной банке. — Это Джурин. У неё для сна. Говорит, помогает. Конхо медленно поставил сумку на пол, его глаза бегали по комнате, выхватывая детали. Комната всё ещё была царством контролируемого хаоса: гитары, футболки, бумаги. Но в этот хаос вплелись чужие нити. Книга в твёрдой обложке с японскими иероглифами на одеяле. Пара идеально сложенных носков (не мартиновских, слишком аккуратно) на спинке стула. И на самом видном месте, на полке над столом, где раньше валялись только наушники и пульты, теперь стояла странная композиция: обгоревшая микросхема лежала на плоском чёрном камне, а рядом была воткнута в кусок пластилина засушенная веточка полыни. — Блин, — выдохнул Конхо, не сдерживаясь. — Вы тут… музей современного искусства открыли? Что это вообще? — Он ткнул пальцем в сторону композиции. Мартин выбрался из-под стола, вытирая руки о штаны. Взглянул на полку, и его лицо странно смягчилось — не улыбкой, а каким-то внутренним спокойствием. — А, это. Экспонаты. — Какие ещё экспонаты? Ты ж мусор коллекционировать начал. Это ж… мусор. Сгоревшая фигня и камень. — Не мусор, — поправил Мартин, и в его голосе не было обиды, только лёгкая усталость от необходимости объяснять очевидное. — Это история. Микросхема от первого нашего общего семпла. Камень из пустыни, где снимали «What You Want». Травка… это она принесла. Говорит, пахнет покоем. Конхо сел на краешек кровати, смотря на Мартина так, будто тот только что объявил, что летает по ночам. — Окей. Допустим. Но это ж не… — он замялся, искал слово. — Не романтично как-то. Камень и сгоревшая плата. Это же как в хорроре подарок. Ты ей что, кольцо из проволоки сделал и сказал, что это символ вашей вечной связи с электросетью? Мартин рассмеялся, коротко и искренне. — Нет. Колец нет. Он помолчал, глядя на свои руки, в царапинах и следах от скотча. — Знаешь, Конхо, у нас с ней… не про это. Не про кольца и слова. — А про что? — Конхо наклонился вперёд, его любопытство теперь было настоящим, не наигранным. — Я смотрю на вас. Всё вроде… есть. А вы как с другой планеты. Ни «зайка», ни… — он запнулся, искал слово, — ни обычного такого «люблю тебя». Ни разу же не слышал, чтоб ты ей это сказал. Мартин замолчал. Долго. Так долго, что Конхо уже хотел спросить что-то ещё, но Мартин вдруг заговорил, глядя в стену, а не на него. — Эти слова… их все говорят. Как… — он махнул рукой в сторону колонок, — как этот готовый бит из банка. Все им пользуются. А мы… Конхо аж подпрыгнул. — А вы что? Свой бит из шума делаете? — Конхо подхватил, и в его голосе прорвалось раздражение. — Чувак, она же девушка. Им важно это слышать! К тому же она… она тебе носки стирает! Сама! Добровольно! А ты ей трех слов сказать не можешь? — Она слышит не слова. — Мартин обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то горячее, но не злое. Скорее, отчаянное желание объяснить. — Она… она чувствует, когда у меня спина болит, и кладёт пластырь в сумку. Я знаю, что у неё руки мёрзнут, и… подогреваю ей чай. Мы не… мы не говорим «люблю». Мы просто делаем. Понимаешь? Мы как… ремонтная бригада. Для друг друга. Он потёр переносицу, и в его глазах появилось то самое выражение, которое Конхо раньше видел только в студии, когда Мартин объяснял сложную музыкальную идею — сосредоточенное, чуть отрешённое. — Потому что эти слова… они как дефолтные сэмплы. Все их используют. Звучат уже пусто. — Он махнул рукой в сторону своего компьютера. — Мы же не пользуемся готовыми лупами, верно? Мы ищем свой звук. Свой шум. Даже если он кривой. Так и здесь. «Люблю» — это как тот самый ровный, скучный бас, от которого мы вчера с Джу избавлялись. А наше… — он снова взглянул на полку с «экспонатами», — наше — это вот этот шум. Конкретный. Со царапинами. Её холодные руки, которые я согреваю, потому что знаю, что иначе она не сможет играть. Её умение найти нужный провод в моём бардаке за три секунды. Моё… моё желание не орать и не бегать, когда всё плохо, а просто сесть рядом и молча её слушать. Это и есть наши три слова. Разбросанные по кускам. Но зато — свои. Конхо смотрел на него, и его ехидное выражение лица потихоньку сползало. Он видел не поэта, а уставшего инженера, который нашёл единственный рабочий чертёж. — Бригада, — повторил он тихо. — То есть вы друг друга… чините. — Да. Каждый день. И это… — Мартин снова потёр лицо, устало. — Это надёжнее. Чем три слова, которые все бросают налево и направо. Конхо молча кивнул. Потом поднялся, хлопнул Мартина по плечу. — Ладно, мастер по ремонту. Только смотри, не перепаяй там что-нибудь лишнее. А то будете как два робота. Дверь закрылась. Мартин остался один в комнате, пахнущей ванилью и старыми проводами. Он посмотрел на обгоревшую микросхему, потрогал камень, гладкий и холодный. И почувствовал не потребность сказать что-то вслух, а тихое, глубокое удовлетворение. Их язык был непонятен почти всем. Но он работал. Бесшумно, надёжно, как хорошо собранный механизм. И это было куда больше, чем любые слова.