Как горек долг, что наконец и сладок
26 января 2026 г., 19:40
Чонгук проснулся, едва начало светать. Внезапная мысль уколола сознание — «забыл!», — и сердце заколотилось в горле. Он замер, прислушиваясь к своему телу, как будто оно могло дать ответ. Девяносто четыре и семь десятых процента совместимости — это почти биологический приговор.
— Пожалуйста, пусть не в этот раз, — прошептал он, глядя на зерно в своей ладони. — Пожалуйста.
В дверь коротко постучали. На пороге стоял один из немых бет, с пустыми глазами и шрамом на шее. Жестом слуга велел следовать за ним.
Они пришли на кухню, где за огромным столом месила тесто женщина-бета: крепкая, коренастая, с покрасневшими от работы руками и пронзительным взглядом карих глаз.
Она медленно вытерла руки о фартук и оглядела Чонгука — долго, изучающе.
— Омежка, значит, — буркнула скрипучим голосом. — Я Махи, будешь мне помогать. Руки мыть до локтей, рот не открывать без нужды. Понял?
— Да, госпожа Махи, — тихо ответил Чонгук.
— Какая я тебе госпожа, — она фыркнула, втыкая нож в огромный клубень батата. — Я бета третьего разряда. Не всем же везёт… — Махи замолчала, понимая, что сказала лишнего. — Ладно, садись в углу, да смотри не порежься.
Работа была привычной, Махи по большей части молчала, изредка бросая настороженные взгляды, но Чонгуку здесь было до странного хорошо. Тепло.
***
Завтрак проходил в малом зале. Кирнан и Тэхён сидели за длинным столом из чёрного стекла. Чонгуку полагалось место за столиком у окна, на низком табурете: чтобы был в поле зрения, но не смел претендовать на равенство. Кирнан выглядел скверно. Под глазами залегли тени, он не прикоснулся к еде, только пил кофе, нервно листая планшет. — Опять, — прошипел Министр, отпихивая от себя устройство. — Этот Элджернон становится проблемой. Снова листовки! На этот раз в третьем, четвёртом и шестом секторах. Чонгук, продолжая жевать, навострил уши: интересно, насколько далеко Кирнан зашёл в своём пренебрежении к омеге, что так запросто выдаёт в его присутствии такую информацию? Тэхён поднял глаза от своей тарелки: овсянка с ягодами годжи, белковый омлет. Зелёный чай. Диета для поддержания формы идеального производителя. — Что в них? — спросил альфа. Бета поморщился: — Призывы прекратить гармонизацию альф, равные права для всех, — Кирнан резко встал. — Мне нужно в министерство. Тэхён, объясни ему распорядок. И проследи, чтобы не слонялся без дела, — он вышел, даже не взглянув на Чонгука. Бета был очевидно выведен из равновесия. А значит — уязвим. И какова бы ни была эта слабость, она Чонгука соблазняла. Он бы очень хотел побольше узнать об этом таинственном Элджерноне…***
На столе перед Министром обороны лежала листовка. Кирнан задумчиво изучал серые точки на грубой бумаге, пытаясь представить человека, который мог такое написать: «Праведность, долг, благочестие — это просто повод для Децемвирата использовать страх и убийства как инструмент удержания власти. Их порядок стоит на костях тысяч жертв. Они запрещают наше прошлое, чтобы мы не могли рассмотреть будущее, которое они нам уготовили». Такие же экземпляры рассматривали остальные члены Децемвирата, пока говорил Верховный Бета. Тот декламировал слова так, будто открывал новые неопровержимые истины, причём не кучке соратников, а огромной аудитории. — Мы стоим на страже Вандерленда и его достижений! Мы многое сделали, чтобы помочь окружающей среде и установить высоконравственный образ жизни! И мы очень гордимся тем, что оставим потомкам, — на его губах появилась слюна, и они заблестели ярче. — Во имя долга! «Вот же старый дурак! И губы у него какие-то жабьи», — подумал Кирнан с отвращением. Слова Верховного звучали взвешенно и гармонично; они создавали особый мир, полностью им контролируемый — то есть так он думал. На самом деле Верховный был стар, он вышел в тираж и не заметил этого. Потерял хватку на длинной дороге, а теперь за его спиной грызутся за власть те, кто моложе и зубастее. Вот так, медведь ещё не умер, а шкура его почти поделена. — Мы подозреваем, что у них есть доступ к старым архивам до «Великой Переправы», — не выдержав, перебил Верховного Кирнан. — Есть вероятность, что среди авторов — чистый альфа? — потеющий как свинья Министр промышленности промокнул лоб платком, что, впрочем, слабо улучшило ситуацию. Кирнан коротко рассмеялся, поправляя воротник рубашки. — Исключено. Наши альфы слишком дорожат своим положением. Они умны, да, но именно поэтому они не станут связываться с горсткой фанатиков. Для них сопротивляться системе — значит обречь себя на утилизацию. Ни один разумный человек не выберет смерть ради призрачных идеалов «равенства». Был ли Кирнан абсолютно уверен в своей правоте? В его мире интеллект был синонимом лояльности. К тому же, Тэхён всегда под присмотром. На коротком поводке и в наморднике… Глупости! Все просто завидуют, что у него такой муж, а Элджернона надо искать среди каких-нибудь недоучек из технических секторов. Среди бет тоже хватает недовольных существующим порядком, хоть об этом и не принято распространяться. — Проверьте всех альф из высшего сословия, — Министр финансов нервно барабанил пальцами по столешнице. — Включая семьи сотрудников министерств. — Не сомневайтесь, семьи сотрудников, от низшего звена до руководства, будут проверены особенно тщательно, — Кирнан ядовито усмехнулся, глядя на вытянувшееся лицо финансиста. Ходили слухи, что тот имеет склонность к запрещённым гендерным практикам, и, вероятно, пришло время заняться этим вопросом вплотную. — Если Элджернон — кто-то из своих, я лично отправлю его на переработку.***
Тэхён смотрел в зеркало на своё «редкое», «естественное» лицо. Главный экспонат коллекции Кирнана Кима, гори он в аду… Придумать бы какую-то анестезию, чтобы жить — и ничего не чувствовать. Всё видеть, всё знать, но ничего не говорить. Действовать механически, смотреть, дышать — и ничего больше. Не замечать бы, как в этом месте время не течёт, а душит. Как часы и минуты цепляются к коже, впиваются в неё, буравя тело до костей. Все эти вечера и приёмы, когда приходилось облачаться в чёрный парадный костюм, и Кирнан, сияющий, властный, брал его под локоть, и они плыли в сияющие залы Правительственного сектора. Собственник, демонстрирующий редкий экземпляр, и собственность, подчёркивающая исключительность владельца. — Мой супруг, Тэхён. Чистый альфа. Ум, достойный беты, — голос Кирнана вибрировал от гордости. — И абсолютная преданность принципам. На него смотрели: с холодным любопытством и завистью, с вожделением и порой со страхом. А Тэхён играл свою роль. Отвечал умно, но безопасно. Делал легкомысленные замечания о климате в агро-куполах. Цитировал разрешённых поэтов, вкладывая в слова ровно столько смысла, сколько от него ожидали. Он прекрасно знал, когда стоит промолчать, ограничиваясь кивком. Но иногда чужие слова пробивали брешь в его каменном спокойствии, ранили особенно сильно. И тогда ему хотелось нахамить, наговорить лишнего, заставить мужа завыть от такого унижения… Хотелось содрать приклеившиеся к лицам улыбки, сдавить воздух так, чтобы они все задохнулись. Ради такого Тэхён был готов задохнуться вместе с ними. Но он по-прежнему молчал и улыбался. Ждал. Ждал и надеялся. Глупец обрывает листву; дикарь валит дерево; мудрец же перерубает корни. Тэхён прилагал все усилия, чтобы не стать ни глупцом, ни дикарём… На одном из таких приёмов к нему подвалил изрядно принявший Министр финансов и, пьяно улыбаясь, похлопал альфу по плечу: — Вы — анахронизм, юноша. Живое напоминание о том, от чего мы ушли. Прекрасное, но опасное. И всё-таки жаль, что ваша порода выводится. — Стабильность превыше индивидуальности, — автоматически ответил Тэхён, глядя куда-то в пространство за плечом Министра. Да, выдержка у Тэхёна была натренирована за десятилетие семейной жизни, но вчера он едва не сорвался на Кирнана, когда тот устроил ему выволочку. Тэхён, внешне спокойный, слушал, как слова мужа гвоздями втыкались ему в мозг, и думал, что этот колючий голос звучал так же в тот день, когда Министр Ким пришёл в родительский дом на Смотрины. Завидный холостяк, старше Тэхёна на одиннадцать лет, с большими деньгами и с ещё бо́льшими возможностями — родители беспрекословно оставили их наедине. Кирнан тогда твёрдо сказал «не дёргайся», схватил его за руки и прижал к столу на попытку вывернуться. Бета практически запихнул Тэхёна на стол, не говоря больше ни слова, стащил с него брюки, а потом сел на него, голого, парализованного стыдом и отвращением, и начал осторожно двигаться… Кому адресовался маленький рискованный бунт альфы во время Церемонии? Системе? Кирнану? Себе? Или этому омеге с глазами, в которых ещё теплился не задавленный до конца огонь? Тэхён бесшумно спустился по лестнице и ненадолго задержался на пороге гостиной. Чонгук сидел на стуле, ожидая альфу. Голова опущена, но спина прямая. Внутреннее чутьё подсказывало Тэхёну, что перед ним не жертва. Соучастник? Правда, пока ещё не знающий, в чём состоит его соучастие. — Идём, Чонгук. Омега вздрогнул и поднял голову. Альфа стоял в дверях и совсем не выглядел устрашающим. Они вышли на дорожку, выложенную серым гравием. Ровные линии, камни и даже зелень здесь казались строгими. Тэхён шёл медленно, давая Чонгуку возможность осмотреться. — Твой распорядок прост, — начал Тэхён, идя на полшага впереди. — Трижды в день по полчаса — прогулка здесь. Свежий воздух важен для… — он запнулся, — для твоего здоровья. Перед обедом и ужином помогаешь Махи. Она ворчливая, но если будешь слушаться, не обидит. Про занятия специальной гимнастикой ты знаешь лучше меня, — он слегка улыбнулся. — Кирнан настаивает, чтобы ты всегда был в тонусе. Раз в неделю — медицинский осмотр в клинике. Чонгук слушал внимательно, а Тэхён вёл его так, будто они танцевали: обходили одни места, задерживались в других, иногда возвращались на несколько метров назад и Тэхён выбирал другое направление. — В остальное время можешь заниматься клумбами. В глубине сада есть теплица, я разрешил тебе доступ туда. И вышивка. В твоей комнате есть наборы. Они остановились у фонтана. Чонгук позволил себе украдкой смотреть на профиль альфы, пока тот расслабленно наблюдал за медленно перетекающей из чаши в чашу водой. И вдруг ноздри его едва заметно затрепетали. Чонгук сжался, не зная, чего ожидать. Он нарушил заповедь не оставаться с альфой наедине, пусть и по приказу хозяина дома. Но если произойдёт что-то нехорошее, разве подумает хоть кто-то осудить альфу? Виноват всегда омега… Тэхён просто застыл, глядя на воду. Чонгук, осмелев, принюхался. На Ферме говорили, что альфы пахнут агрессией и грязью. Но от Тэхёна пахло терпким деревом и дождём. Запах был таким глубоким и спокойным, что Чонгук невольно сделал вдох, расслабляя плечи. Генетическая совместимость сработала так, как было заложено природой, что бы там ни гласили идеологически выверенные лозунги: его инстинкты признавали в этом мужчине не угрозу, а пару. — Ты… пахнешь ландышами. Красиво, — негромко сказал Тэхён. — Я знаю. А вы… — прошептал Чонгук и запнулся. — Вы пахнете лесом после грозы. Я никогда не видел настоящего леса, но почему-то уверен, что он пахнет именно так. — Это наш секрет, омега. Ещё один. В этом доме много глаз, но носы есть только у нас. Помни об этом, — Тэхён наконец повернулся к нему, и это стало огромной ошибкой. Чонгук смотрел на него — прямо, ясно, не таясь, — и прежде чем омега опомнился и опустил глаза, Тэхён пропал. Накрыло волной, затянуло в глубину, и уже не выплыть, как ни сопротивляйся. Да разве можно запретить хотеть?! Запретить любовь?.. — Я не обижу тебя, Чонгук, — Тэхён глубоко вздохнул, словно затягиваясь цветочной нежной свежестью. — Верь мне. Они стояли друг напротив друга, и Чонгук чувствовал, как его тянет к этому мужчине, как хочется прикоснуться к его руке, провести носом по шее… — Один пожилой омега как-то сказал мне, что подчас красота поджидает нас в самом невероятном месте. А бета-наставник говорила, что безупречно красивые должны быть и безупречно счастливыми, — Чонгук собрался с духом и снова осмелился посмотреть на Тэхёна, безбожно алея щеками. — Вы счастливы? Тот горько усмехнулся и вместо ответа спросил: — Так ты считаешь меня красивым? Чему же вас там ещё учили? — Молиться о пустоте, дабы стать достойными и наполниться милостью, самоотречением, семенем и детьми, — Чонгук прикусил губу и посмотрел на свои руки в белых перчатках. — Меня часто наказывали и говорили, что лучше придерживать язык, чем высказывать свои никчёмные мысли. — Я знаю, что ты не дурак, читал твоё досье, — Тэхён жестом предложил продолжить прогулку. — Но ты строптив, а Кирнану нравится ломать людей. Понимаешь? — Я его боюсь, — пробормотал Чонгук себе под нос. — И правильно делаешь, — кивнул Тэхён. — Но знаешь, что я тебе скажу? Как однажды выразился некто: «Мы должны стоять вместе, иначе повиснем по отдельности». Омега вздрогнул: — Мы… Что вы имеете в виду? — Сила заключается в единстве. В нашем случае, скорее, быть вместе — залог выживания. Ну или хотя бы попытка выжить. — Я не понимаю, — Чонгук мучительно заломил брови, и Тэхён бы многое отдал, чтобы стереть с его лица это болезненное, беспомощное выражение. — Тем, кому не положено знать правду, правда может принести немало бед, — он махнул головой, показывая, что пора возвращаться в дом. — Ты попал в плохую историю, Чонгук. И боюсь, что она станет только хуже. — Но вы же не бросите меня? — омега нервно покусывал нижнюю губу и напряжённо смотрел на Тэхёна. — Не кусай губу, останутся следы, — бросил альфа, чуть ускоряя шаг. — Тут почти везде камеры, но большая часть в саду передаёт только изображение без звука, а некоторые вообще нуждаются в ремонте. Не спрашивай, откуда я это знаю. Мы сейчас как раз в слепой зоне. Он быстро сунул руку в карман брюк и достал что-то маленькое, завёрнутое в золотистую фольгу. — Спрячь, — быстро проговорил альфа, вкладывая свёрток в ладонь Чонгука. — Съешь, когда будешь один. Это шоколад… маленькое извинение за вчерашний вечер. Сердце Чонгука ёкнуло, когда пальцы сжали фольгу. Дать омеге шоколад — запрещённый стимулятор — было нарушением Закона о содержании носителей. Тэхён посмотрел на него — долго, внимательно, будто пытался запомнить каждую чёрточку лица, а потом снова надел маску равнодушия. — Иди в комнату, Чонгук. Прогулка окончена. Чонгук шёл по коридору, едва сдерживаясь, чтобы не проверять каждую секунду реальность шоколада в кармане. Теперь он не знал, что пугало его больше: вероятность беременности или то, что он, кажется, начал влюбляться в мужа своего мучителя.
