Ландыши под дождём
28 января 2026 г., 18:31
Сначала Махи лишь бросала на него короткие, оценивающие взгляды, командуя: «Почисти», «Перебери», «Принеси».
— Руки до локтей, омежка, — бубнила она, указывая на раковину. — У меня тут чистота и порядок.
Работа на кухне была по большей части рутинной, но вскоре в этом механизме начали появляться трещинки и зазоры, через которые просачивались скупая забота и расположение Махи, как бы она ни пыталась их скрыть.
— Ты хороший мальчик, — проворчала она однажды, поставив перед ним мисочку с пятью виноградинами.
Чонгук испуганно уставился на сочные янтарные ягоды, сквозь тонкую кожицу и мякоть которых просвечивались маленькие косточки.
— Не бойся, старший господин не просматривает записи лично, — она легонько похлопала его по спине. — А с Уно я договорюсь, не впервые.
Чонгук осторожно взял виноградину, поднял на Махи свои большие глазищи и тихо сказал:
— Спасибо большое, госпожа.
— Да прекрати ты наконец называть меня госпожой! — прикрикнула она, с силой втыкая нож в кочан капусты. — Я здесь такая же подавалка, как и ты, в общем-то.
Махи стала оставлять для него на краю стола кусок ещё тёплой хлебной корочки или ломтик яблока. «На чём ты, щепка, ребёнка-то вынашивать будешь?» — ворчала она, избегая его взгляда.
Чонгуку нравилось, когда вся посуда была вымыта, а дела — переделаны, пить ромашковый чай вместе с Махи. И если его утро начиналось с придирчивой проверки собственного самочувствия — не тошнит ли? голова не кружится? нет ли слабости? — то вечером он наслаждался спокойствием в компании беты, которая всё больше оттаивала в его присутствии.
Мелкая дождевая пыль затянула окна влажным глянцем, но в кухне было тепло и уютно. Чонгук разглядывал лепесток, плавающий в кружке, и дул на горячий чай.
— Как лодочка, — он смешно сморщил нос и улыбнулся.
Махи глянула на него как-то пронзительно, по-особому остро, и внезапно сказала:
— У меня сын был. Альфа.
Чонгук от неожиданности охнул.
— Гармонизированный? — рискнул спросить шёпотом.
Махи горько усмехнулась, и её лицо стало старым, очень старым и беззащитным.
— Ещё бы. Ума — как у тумбочки, но сильный, что бык. Добрый… — её голос дрогнул. — Отправили на рудники в Восточном секторе. На благо Вандерленда. Пять лет назад.
Она заплакала.
Чонгук в растерянности смотрел на Махи, вдруг оказавшуюся не строгой командиршей на кухне, а матерью, оплакивающей своего украденного системой ребёнка. Омега знал, как это бывает: пары, где один или оба супруга беты, которые не могут себе позволить персональную омегу для вынашивания, стоят на учёте в Распределительных центрах. Когда подходит очередь, им выделяют рождённых общественными омегами детей, все права на которых в руках Вандерленда. Именно поэтому в семьях высших чинов никогда не воспитывают омег и очень редко — альф.
Все альфы с двадцатилетнего возраста ежемесячно обязаны пополнять Банк семени для оплодотворения общественных омег. Все омеги рано или поздно становятся общественными…
У Чонгука закружилась голова: только сейчас разрозненные элементы начали складываться в ужасающую картину — конвейер безымянных родителей производил на свет всё новые и новые единицы, обречённые стать такими же безымянными, безликими и бесправными членами улья, работающего на благо Вандерленда. Вернее, его привилегированной верхушки.
— Ох, Махи, милая, мне так жаль! — Чонгук порывисто обнял женщину и стал гладить её по спине.
Она позволила им обоим разделить эту минуту слабости и тоски, надрывные всхлипы и утешающий шёпот. А потом резко отстранилась, вытерла лицо фартуком и отошла к раковине.
— Хватит болтовни, — она принялась мыть чашки с таким остервенением, словно хотела стереть их в порошок. — Прибери кастрюли, чтобы под руками не путались.
Чонгук молча сделал, что ему велели; Махи тем временем выключила воду и, сгорбившись, продолжала стоять у раковины.
— Иди к себе, — глухо сказала она, не поворачиваясь. — Займись вышивкой, не знаю… Ты хороший мальчик, просто… Уйди!
***
В его комнате лежали стандартные наборы: геометрические узоры Гармонии, Плодородия, герб Иденхауса и прочие положенные законом декоры. Чонгук брал иглу и начинал вышивать предписанное, а потом, в уголке, самой тонкой нитью выводил крошечный, едва различимый цветок синеглазки. Стежок за стежком, молчаливо бунтуя, омега взращивал свой тайный сад на полотне, призванном быть символом покорности. Этим вечером вышивать Чонгуку совсем не хотелось. Вместо этого он лёг на плетёный коврик — тренироваться можно когда угодно, говорили им на Ферме. Несколько сеансов в день, согласно режиму хозяйского дома. Руки вдоль тела, колени согнуты, поднять таз, выгнуть позвоночник. Сгруппироваться. Ещё раз. Вдохнуть на счёт пять, задержать дыхание, выдохнуть. Тело автоматически проделывало заученные упражнения, а мысли Чонгука упорно крутились вокруг Тэхёна. Им так и не удалось поговорить ещё раз, и омега по-прежнему терялся в догадках, какую правду не сказал ему альфа. А когда скажет? А хочет ли сказать? А думает ли Тэхён о нём?.. Оборванные на полуслове темы похожи на пёрышки в подушке. Вот ты пытаешься заснуть, а тебя что-то колет. Подленько. Чонгук не искал встреч специально — непозволительно и опасно. Но он ждал. Ждал, потому что это было единственным, что он мог делать. Они не разговаривали, когда принимали пищу, потому что Кирнан был рядом. Но случайное пересечение взглядов в зеркале говорило яснее слов. Запах ландышей расцветал в сердцевине послегрозового леса, и обоим было понятно, как их тянет друг к другу. Чонгук стал находить под подушкой квадратики шоколада, аккуратно завёрнутые в салфетки. Каждый раз сердце его подпрыгивало к горлу, чтобы после ухнуть вниз и забиться беспомощной бабочкой в паучьих сетях — получается, Тэхён нарушал законы, рисковал ради того, чтобы сделать Чонгуку приятное? Какой альфа пойдёт на такое? Чонгук рвал салфетку на мелкие клочки и смывал в унитаз, а потом долго лежал в постели, держа во рту шоколад до тех пор, пока он не растворялся, перетекая в горло, оставляя после себя горьковатую сладость и тоскливое сожаление о том, что всё закончилось так быстро. Он жил словно в двух измерениях. В одном — был омегой-носителем и объектом, в другой — соучастником тихого, пока не понятного ему сопряжения с партнёром, которого он учился читать и понимать, даже не осознавая, что между ними происходит. Чонгук стал различать оттенки во внешнем безразличии Тэхёна: напряжение в уголках губ, когда рядом был Кирнан; едва уловимую мягкость взгляда, обращённого к омеге; стремительность, с которой отводил глаза, если чувствовал опасность. А потом Чонгук понял ещё одну вещь, простую и страшную: он влюбился в Тэхёна, безнадёжно, по-щенячьи. Но, сколько ни фантазируй, реалист в его голове не видел для них никакого будущего…***
Поездки в клинику стали для омеги очередным испытанием на прочность. Кирнан решил сам сопровождать его во время визитов, и уж конечно никто не посмел возразить. В первый раз Чонгука встретили врачи-беты, переодели его в тонкий, почти бумажный халат и повели по разным кабинетам. Разговаривали о нём ровно, бесстрастно, прикасались холодными руками в скользком тонком латексе, сгибали и ворочали, естественно, не спрашивая разрешения. Словно проводили инспекцию оборудования… Министр следил за ними, как коршун, и Чонгук терялся и смущался под его тяжёлым взглядом. Он чувствовал себя голым, беззащитным и жалким. После многочисленных анализов и УЗИ его заставили выполнить серию упражнений на растяжку и контроль тазовых мышц, и, наконец, их с Кирнаном оставили одних в кабинете, пока главный врач оформлял заключение. Кирнан пристально разглядывал сидящего на скамейке Чонгука. Тот едва заметно дрожал, но держался прямо и сосредоточенно смотрел в угол. Пухлые губы, розовые щёки, невероятно большие, почти чёрные глаза — красив? Безусловно, и это тоже сыграло свою роль при выборе омеги. Но… «Всегда есть какое-то но», — с раздражением подумал бета. Чонгук что-то отнимал у него. Крал. Неважно, что оно было нежеланно ему, или он не знал, что с ним делать, или даже отверг. Оно принадлежало бете, и если омега отнимал это таинственное «что-то», которое Кирнан не мог толком определить, тогда что же оставалось ему? — Эй, — окликнул бета, и когда Чонгук повернулся к нему, спросил: — Тебе нравится мой муж? Омега вытянулся по струнке, стал ещё тоньше; захлопал длинными ресницами, а на шее нервно запульсировала голубая жилка. — Ну?! — рявкнул Кирнан. Чонгук туго сглотнул и медленно произнёс: — На такой вопрос не существует правильного ответа. Что бы я ни сказал, это будет против меня. — Соображаешь, — Кирнан удовлетворённо покачал головой. — Я в ваших руках, господин Министр, — пролепетал Чонгук, опустив глаза. — Как верно, — бета ядовито усмехнулся. — И как легко рука сжимается в кулак! Во время второго визита Кирнан приказал добавить стресс-тесты и психологический опросник. Чонгук отвечал на вопросы — «чувствуете ли вы готовность к наполнению?», «ощущаете ли благодарность за предоставленную возможность?» — как его учили: покорно, предсказуемо. Но внутри него тихо вызревала ненависть. Ко всей системе, к врачам, к самому Кирнану. Кристаллизовалась во что-то твёрдое и острое. Жало, которым необходимо воспользоваться… Врачи сверили данные двух визитов. — Объект физиологически полностью здоров, — доложил главный врач Кирнану, когда Чонгука уже одели. — Репродуктивная система функционирует безупречно. Цикл стабилен. Овуляция ожидается по графику. Никаких препятствий для зачатия не выявлено.***
Чонгуку снились кошмары. …Он бежал по бесконечному коридору особняка, но стены смыкались, пол уходил из-под ног, а за спиной слышались неумолимые шаги Кирнана. Внезапно он оказывался в яркой, ужасающе белой детской комнате с игрушками-роботами и голокартами Вандерленда на стенах. Прикованный к кровати невидимыми путами, а его живот был неестественно, чудовищно раздут. Чонгук знал, что внутри не один ребёнок, а множество, и они шевелятся, пытаясь выбраться наружу. В дверях стоял Тэхён. Но не тот, с которым они обменивались тайными взглядами. Этот Тэхён был пуст, как гармонизированный альфа, его глаза смотрели сквозь омегу; он медленно поворачивался и уходил, не оглядываясь, растворяясь в белизне стен. Чонгук просыпался в поту, с полузадушенным криком и бешено колотящимся сердцем. Включал свет и долго сидел, обхватив колени, глядя в пустоту. Он боялся, очень боялся. Боялся беременности, боялся за свою жизнь, а больше всего он боялся потерять того человека, который ему вовсе не принадлежал. Но которому сердце Чонгука было отдано без остатка. Где-то там, в другом крыле особняка, спал Тэхён. Что ему снилось? Кирнан, угрожающий гармонизацией? Омега, украдкой наблюдающий за ним из-под ресниц? Ландыши под дождём? Или что-то ещё, о чём Чонгук мог только догадываться?
