Петли и узлы
5 февраля 2026 г., 18:32
Кирнан сидел в своём кабинете, за массивным столом из вишнёвого дерева в роскошном кожаном кресле. Статусный дизайн, подчёркивающий авторитет и обеспечивающий максимальное удобство — а он должен прийти в равновесие, прежде чем вернуться домой. И подумать, что делать дальше.
Контроль. Ему нужен был контроль. Наглядный, оглушительный, кровавый. Чтобы напомнить всем — и Вандерленду, и Децемвирату, и заигравшемуся в оппозиционера Элджернону, и самому себе, — кто на самом деле держит власть.
Кирнан нажал кнопку встроенного коммуникатора.
— Чёрч. Соедините меня с командующим внутренними войсками и начальником тюремного управления. И передайте в идеологический отдел: сегодняшнее обращение Верховного будет сопровождаться специальной… патриотической акцией.
Голос помощника прозвучал не очень уверенно: «Сколько… э-э… единиц, господин Министр?»
Кирнан взглянул в окно, на голубое небо Иденхауса, и на секунду задумался. Сколько будет достаточно в качестве компенсации за его испорченный день?
— Пятьдесят, — он ухмыльнулся.
Настроение улучшилось. Раз уж единственным эффективным средством убедить людей является страх, он напичкает страхом всех. Забьёт страх в глотки, запихает в глаза, втиснет в уши!
«Господин Министр, будут ещё распоряжения?» — поинтересовался Чёрч.
Кирнан не успел ответить, как рабочий монитор пискнул входящим сообщением. По экрану поплыла красная полоса экстренного оповещения.
Инцидент 7-А. Тюрьма строгого режима «Бастион-3». Групповой побег. 22 единицы.
Инцидент 7-Б. Пересыльный лагерь «Восток-1». Подрыв ограждения, массовое бегство. 31 единица.
Потери личного состава уточняются.
Примечание: Предполагается операция Сопротивления.
Кирнан медленно откинулся на спинку кресла. Пятьдесят три сорвавшихся с крючка.
— Чёрч! — в голосе зазвучал металл. — Изменить распоряжение. Не пятьдесят. Сто. Ровно сто. Чтобы к началу трансляции речи Верховного они уже стояли на эшафотах. Чтобы последнего повесили под финальные аплодисменты. Понятно?
«С-сто, господин Министр?» — проквакал коммуникатор с неподдельным ужасом. «Но… квоты, списки… это потребует…»
— Я не прошу, я приказываю! — закричал Кирнан и ударил кулаком по столу. — Найти любых! Возьмите с улиц! Нарушителей комендантского часа! Поющих не те песни! Ведущих неправильные разговоры! Любую мразь, которая не вписывается! Чтобы по всему Иденхаусу пахло страхом и смертью! Чтобы весь Вандерленд видел — даже мысль о сопротивлении выжигается калёным железом! — он тяжело дышал, в груди кололо. — Пусть ответят. Все. За тех, кто сбежал. И каждый, кто посмотрит на эти виселицы, будет знать — это цена за одну мысль о свободе. Цена за улыбку Элджернона.
Повисла мёртвая тишина. Потом послышался тихий, покорный голос: «Так точно, господин Министр. Будет исполнено. Сто единиц к девятнадцати ноль-ноль».
Кирнан нажал отбой. Немного подумав, достал телефон и набрал номер.
— Это я, — ровно сказал он, когда абонент ответил. — Подготовь к вечеру комнату Церемоний. Сделаешь всё, как я скажу.
Отдав распоряжения, Кирнан отложил телефон и почувствовал, что дрожь внутри почти утихла.
Он превратит свой провал в триумф. В урок. В идеально срежиссированный спектакль.
Мысль об этом вызвала на его губах тонкую, жестокую улыбку. Элджернон хотел равенства? Что ж, сегодня весь Вандерленд на равных условиях получит зрелище, которое заслужил.
***
Тэхён читал книгу, сидя в кресле нога на ногу. Такой сосредоточенный. Красивый. Недоступный. Мог ли Кирнан уничтожить его, если бы захотел? Конечно, нет. Тэхён был не из тех людей, которые позволят себя уничтожить, если дело дойдёт до открытого противостояния. Бета понимал это, как понимал и его муж. Именно поэтому они до сих пор не пересекали черту. Именно поэтому оба были до сих пор живы. И несмотря на все годы молчаливой холодности альфы Кирнан время от времени ловил себя на том, что ему хочется провести ладонью по густым тёмно-каштановым волосам, задеть пальцем одиноко торчащий завиток… И представлял, как Тэхён повернётся, как заледенеет его останавливающий взгляд. — Ты поздно, — Тэхён даже не поднял головы. — Особое дело затянулось? Кирнан остановился посреди комнаты. Его взгляд упал на пустой угол, где должен был стоять Чонгук. Затем он медленно перевёл глаза на мужа. Тишина растянулась на три долгих удара сердца. — Объясни, — произнёс бета. Тэхён закрыл книгу и наконец посмотрел на Кирнана. — Я принял решение, — сказал он так же ровно, глядя Кирнану прямо в глаза. — Стояние на коленях в течение нескольких часов приводит к мышечным спазмам, нарушению кровообращения и стрессу, несовместимым с оптимальным для зачатия состоянием. — Ты… осмелился… — начал Кирнан и сделал шаг вперёд. — Да, — холодно перебил Тэхён. — Я осмелился. Потому что дальнейшее унижение было бы контрпродуктивно. Ему требуется покой, восстановление и правильный психологический настрой перед Церемонией. Ты ведь хочешь наследника, Кирнан? Или тебе важнее потешить своё эго, ломая мальчишку? Это битву Кирнан не был готов проиграть, но и выиграть её силой прямо сейчас… не мог. Тэхён не просто ослушался, а показал Чонгуку, что у него есть защитник и приказ Министра можно отменить. Бета медленно выдохнул. Злость не ушла; он просто отложил её. На потом. — Забота о результате, очень хорошо, — его губы растянулись в подобие улыбки. — Так трогательно! Надеюсь, омега отдохнул и набрался сил. Потому что вечер обещает быть… более насыщенным, чем стояние в углу. Он развернулся и пошёл к выходу, но у самой двери задержался и бросил через плечо: — Кстати, мальчишкам нравится, когда их ломают. Только не всем достаёт смелости признать это, — он издал короткий сухой смешок. — Ты ведь помнишь наш второй раз, дражайший супруг? Я не прочь повторить снова, если ты перестанешь отрицать очевидное: тебе понравилось быть сломленным. Помнил ли Тэхён? А разве такое можно забыть? Через месяц после свадьбы они присутствовали на приёме, первом для альфы в качестве мужа Министра. Когда они вернулись в свой особняк, Тэхён был пьян и зол. Кирнан смотрел на него с насмешкой и налил себе ещё коньяка. — Тебе ещё столькому предстоит научиться… Он хотел выпить, но Тэхён оказался быстрее. С неожиданным для пьяного человека проворством он выбил стакан из рук мужа и схватил его за волосы. На лице беты не было удивления, словно именно этого он и ждал. Тэхён поцеловал его в запрокинутые губы, жадно и зло. Этот поцелуй способен был разломать бету на части, но альфа на мгновение отстранился, чтобы сорвать рубашку. Затем снова впился то ли поцелуем, то ли укусом в чужой рот, а после — в шею. Кирнан изгибался, дрожал, но не издал ни звука, даже когда его развернули, бросили на стол и содрали штаны вместе с трусами. — Хочу, чтобы ты кричал, — рыкнул молодой, в тот момент практически неуправляемый альфа, вбиваясь между чужих расставленных ног. — Дери качественнее, — сквозь зубы простонал Кирнан. Тэхён кончил словно в порядке самозащиты, и рассматривая его, мгновенно протрезвевшего после безрадостного оргазма, стыдливо натягивающего брюки, Кирнан чётко видел на красивом лице раскаяние и отвращение к себе самому. Тогда Кирнан решил, что — добился, сломал, подчинил. Он ведь старше, опытнее, хитрее, в конце концов, правитель государства! Однако вместо законного удовольствия от владения таким альфой Министр обороны все последующие годы скрывал унизительный секрет: муж больше ни разу не коснулся его. Ни разу, и всякая власть тут была бессильна.***
Комната для Церемоний была освещена слишком ярко. Стены и потолок зачем-то затянули плотной белоснежной тканью, больше похожей на пластик. Отсутствовали тени. Когда вошёл Тэхён, Кирнан сидел в кресле, держа в руке пульт медиасистемы, и ядовито улыбался. Чонгук лежал на кушетке, как и положено, чувствуя себя не сосудом, который надлежало наполнить, а туго натянутой струной. Он прикрыл веки, пытаясь спрятаться хотя бы под ними. Дыхание, которому омеги учились годами — ровное, грудное, бесшумное — сбивалось, превращаясь в мелкую, частую дрожь в горле. Чонгук… стеснялся. Он чувствовал, что Тэхён смотрит на него по-настоящему. И теперь, когда снова пришла пора Церемонии, оказалось, что всё изменилось. Прежде это была работа — неприятная, которую нужно быстрее пережить, чтобы уже отделаться. Но теперь появилась неловкость. Соитие, возможно — оплодотворение, которое для участников процесса должно было значить не больше, чем пчела для цветка, стало для них постыдным, неприглядным. Тэхён показал Чонгуку: омега — не вещь. И это всё усложнило. — Кирнан, можно чуть убавить освещение? — механическим голосом спросил Тэхён, доставая перчатку из упаковки. Бета недовольно цокнул. — Всё происходит согласно Протоколу, — он поднял вверх указательный палец. — Протокол — это закон! Или ты считаешь себя выше закона, лишь потому, что ты чистый альфа? Чонгук видел, как напряглись скулы Тэхёна. — Нет, — просто ответил он. — «Нет» что? — строго переспросил Кирнан. — Нет, я не считаю себя выше закона. Казалось, такая покорность удовлетворила Министра. Чонгук чувствовал Тэхёна даже через перчатку. Ведь он знал эти руки! Они давали ему шоколад. Касались его щеки. Гладили его плечи… — Приступай, — приказал Кирнан лишённым эмоций голосом. — И, Тэхён, сегодня я хочу видеть узел. Тэхён двигался размеренно и точно, но когда их взгляды встречались — против всех правил, они не могли не смотреть друг на друга — в его глазах не было пустоты. Там была мука. Стыд. И что-то ещё, от чего сердце Чонгука разрывалось в отчаянии — глубокая, молчаливая печаль за то, что их близость так осквернена: любить тихой, безумной, невозможной любовью и изображать бездушный акт зачатия под присмотром человека, который олицетворял всё, что эту любовь стремилось задавить. Кирнан наблюдал, откинувшись в кресле и скрестив ноги. Он видел всё. Видел напряжение Чонгука, видел тень на лице Тэхёна. И это было даже лучше, чем слепая покорность. Это была борьба, которую он мог наблюдать, подавляемая агония, которую он спровоцировал. Сладчайшая власть! Тэхён безотчётно потянулся вперёд и вниз, опёрся на локти, не позволяя себе упасть на Чонгука. Словно мало, мало было ощущать аромат и нежность тела, и он жаждал почти невозможного — того Чонгука, что проглядывал вдруг сквозь обычную маску, чей облик прятался в глубине ясных глаз, в изгибах напряжённо сжатого рта, прорывался в звуках тихого голоса. Тэхён чувствовал, как его тело подчиняется инстинктам, и как вопреки всему член Чонгука, зажатый между их животами, наливается твёрдостью. Природа брала своё, несмотря на ужас происходящего. Кончая, он коротко рыкнул, зарывшись лицом в шею Чонгука, вдыхая горький запах ландышей. Его биология отозвалась — основание члена начало набухать, формируя узел, который накрепко сцеплял альфу и омегу, гарантируя передачу семени. Чонгук не сдержался, приглушённо застонав от тянущей полноты внутри, от ощущения, что тело больше не принадлежит ему. И в этот самый момент, когда они были прикованы друг к другу, Кирнан удовлетворённо кивнул: — Да славится Вандерленд! Он встал, подошёл к кушетке. — Прекрасно. Теперь я верю, что результат будет. Пора добавить финальный штрих. Он нажал кнопку на пульте, и комната словно пришла в движение. На каждой стене и на потолке демонстрировалось еженедельное послание Верховного Беты, только в этот раз экран был разделён на две части: правую половину заполнило лицо Преториуса, а слева шла прямая трансляция с Площади Правосудия. — Слушайте внимательно, — приказал он. — Это музыка нашего нового мира. Полилась напыщенная речь: «…и в единстве нашем — сила! В верности Доктрине — спасение! Каждый гражданин есть кирпич в стене нашего могущества, и долг каждого — быть прочным, незыблемым, преданным…» Кирнан увеличил изображение на левой части экрана. Перед Стеной Правосудия выстроились один за одним десять высоких, грубо сколоченных длинных помостов. На каждом — по десять фигур в жёлтых накидках, с мешками на головах и петлями на шеях. «Трижды неправ и преступен тот член общества, который склоняется в сторону мятежа, попадает под тлетворное влияние, сетует на мнимое отсутствие прав, не препятствует опасному и допускает постыдное…» — Смотрите, — голос Кирнана прозвучал мягко и заботливо. Он подошёл ближе, чтобы видеть их лица. — Смотрите внимательно. Вот она, реальность. Исполнители в зелёных мундирах стали синхронно подходить к рычагам. Чонгук издал тихий, сдавленный звук. Его широко раскрытые глаза не отрывались от изображения. Рычаги щёлкнули первый раз. Десять люков открылись разом. Исполнители перешли к следующему ряду. — Это те, кто посмел усомниться, — продолжил Кирнан. — Посмел шептаться, мечтать и хотеть того, что им не положено. Они думали, что их идеи важнее порядка. Что их права выше благополучия Вандерленда. Щелчок. Ещё десять безликих фигур сорвались вниз. «По-настоящему ценить и множить достижения Вандерленда может только истинный гражданин, целеустремлённый, идеологически стойкий, преданный…» Щелчок. Щелчок. Чонгук затрясся в судорожной попытке отстраниться, отвернуться, но он был прикован — и к кушетке, и к альфе, и к этому зрелищу. Слёзы, горячие и беззвучные, потекли из его глаз, заливая виски и впитываясь в ткань под головой. — Прекрати, — хрипло взмолился Тэхён сквозь стиснутые зубы. Щелчок. — Почему? — искренне удивился Кирнан. — Это же урок. Самый наглядный. Вы должны понимать, в каком мире живёте. Какую цену платят за неповиновение. За любовь и равенство, — произнёс он с ядовито-сладкой интонацией. — Ваш долг — дать жизнь новому гражданину. А мой долг — показать вам, что бывает с теми, кто эту жизнь хочет прожить неправильно. Щелчок. «Докажите свою сознательность и лояльность — шагайте в ногу!» Щелчок. Щелчок. Щелчок. Речь Верховного достигла пафосного финала: «… да славится Вандерленд! Так было, так есть, так будет!» Последний щелчок слился с финальными аплодисментами трибун. А на Площади Правосудия воцарилась мёртвая тишина… Кирнан выключил экраны и выдохнул: — Теперь вы лучше понимаете ваше место и ваш долг. Он посмотрел на них, дрожащих и раздавленных, и удовлетворение разлилось по его жилам тёплой волной. Он восстановил контроль! — Когда закончите, — бросил он через плечо, уже направляясь к двери, — можешь отвести его в комнату, Тэхён. Думаю, сегодня он заслужил отдых. И… подумать. Дверь закрылась. Они остались одни, связанные самым интимным и самым осквернённым образом. Чонгук ухом ощутил тёплый шёпот. Торопливые неразборчивые слова щекотали кожу. Тэхён не отпускал его, гладил по влажным волосам, осторожно прикасался губами к векам. Должно быть, это есть одна из сторон любви, когда в отчаянии безнадёжности люди крепко держатся друг за друга и, несмотря ни на что, верят в чудо. Чонгук лежал неподвижно, не издавая больше ни звука. А потом Тэхён медленно, с бесконечной осторожностью, освободил их. Он наклонился, взял омегу на руки — легко, как пёрышко, и тот обвил руки вокруг его шеи и спрятал лицо на груди. И когда Тэхён, уложив Чонгука в постель в его комнате, уже хотел уйти, тот неожиданно окликнул его. — Скажи, — попросил Чонгук. Заломленные брови, прикушенная губа, в глазах — жидкие бусины. — Скажи, пожалуйста, прежде чем уйдёшь. — Я люблю тебя, — произнёс Тэхён одними губами, словно через оконное стекло. Слова, сказанные альфой омеге, были непристойными в этом обиталище антилюбви. Ведь всё должно было быть совсем не так! «Подари мне время, обнимая меня. Прикасайся ко мне. Нашёптывай на ухо сладкие пустяки», — хотел сказать омега альфе. Не сказал. А когда Тэхён ушёл, Чонгук вытащил из тайника зёрнышко синеглазки. Тщательно разжевал, давясь горечью, и проглотил — он ни за что не позволит своему ребёнку родиться в таком мире…
