Элджернону цветы приносящие

      Завтрак проходил в гнетущем молчании, изредка прерываемом случайными позвякиваниями приборов о тарелки.       Кирнан, сидящий во главе стола, напоминал сжатую пружину, готовую вот-вот сорваться. Пальцы его левой руки отстукивали нервную, бессмысленную дробь по чёрной стеклянной столешнице. Раз-два-три. Пауза. Раз-два.       Тэхён, напротив, был воплощением ледяного спокойствия. Методично отправляя в рот ложку за ложкой, он, тем не менее, замечал и нервный тик на скуле Кирнана, и бледность сидящего за своим столиком Чонгука.       — Сегодня важный день, — произнёс наконец Кирнан, обращаясь скорее к пространству, чем к присутствующим в комнате.       Тэхён сделал глоток из стакана с водой и посмотрел на мужа с безразличием.       — Ты о второй Церемонии?       — О, Церемония станет приятным апофеозом, — Кирнан хищно улыбнулся. — Но прежде у меня есть одно особое дело. Маленький долг перед государством, который я намерен взыскать лично. Это не займёт много времени, ты даже не успеешь соскучиться.       Тэхён вяло пожал плечами, а Кирнан пристально разглядывал его, словно сканируя. Такой взгляд, по идее, должен был излучать властность и чувство превосходства над собеседником, но беда в том, что собеседнику не было до него никакого дела.       Глаза Тэхёна всегда притягивали Кирнана своей глубиной. Как будто смотришь в омут, глубоко, так глубоко, что, кажется, ещё немного — и разглядишь, что таится на дне. Только за десять лет брака у него так и не вышло приблизиться к разгадке ни на шаг.       — Омега, подойди и налей мне кофе, — неожиданно скомандовал Министр.       Чонгук встал, на ватных ногах подошёл к главному столу и взял кофейник. От волнения руки его дрогнули, носик кофейника стукнул о чашку с приглушённым «ток!», и три блестящие капли расплылись по чёрному стеклу в уродливой пародии на многоточие.       — Неуклюжее… животное, — голос Кирнана был тихим и ласковым, и от этого ещё более страшным. — Ты понимаешь, что сегодня за день? Ты должен стать сосудом для новой жизни, но не можешь даже кружку в руках удержать. Думаю, тебе не хватает дисциплины.       — Господин Министр, простите… это вышло случайно, — сдавленно выдохнул Чонгук.       — Случайность — это роскошь, которую не могут позволить себе такие, как ты, — отрезал Кирнан, вставая из-за стола. — Тебе нужно сосредоточиться. Осознать своё место. Свой долг.       Чонгук едва дышал, не смея поднять голову.       — Вон туда, — Кирнан указал пальцем в угол комнаты. — На колени. Руки за спину, голову не опускать. Будешь стоять и размышлять о своей неловкости. О том, как важно быть собранным, особенно сегодня.       — Кирнан, это просто случайность, — вмешался Тэхён. — Он напуган перед Церемонией. Это естественная реакция организма.       — Естественная? — Кирнан посмотрел на мужа, и в его глазах вспыхнуло злое веселье. — В моём доме есть только установленный порядок, и только это естественно.       Он снова повернулся к Чонгуку.       — В угол. Живо.       Чонгук сглотнул слёзы, чувствуя, как горят щёки от стыда и унижения.       — Лицом к стене, — приказал Кирнан. — И не смей шевелиться. Я вернусь через несколько часов и проверю, насколько хорошо ты усвоил урок.       Омега опустился на колени, сложил руки за поясницей, выпрямил спину.       — Проследи, чтобы не сдвинулся с места, — на выходе бросил Кирнан Тэхёну, продолжающему сидеть за столом с бесстрастным лицом. — И чтобы был готов к вечеру.       Шаги удалились, затихли в прихожей. Хлопнула дверь. Заворчал двигатель лимузина.       Чонгук внимательно рассматривал стык двух идеально ровных белых стен. Он услышал, как Тэхён отодвинул стул. Услышал его шаги, но не обернулся: боялся увидеть сочувствие в его глазах и разрыдаться. Да и правила были ясны: не двигаться, не опускать голову.       Сильные тёплые руки легли ему на плечи.       — Чонгук, встань, — сказал Тэхён. — Довольно.       Омега смотрел в угол, где сходились две безупречно белые плоскости, и думал о том, что вся его жизнь — это такой же угол. Куда бы он ни пошёл, обязательно упрётся в стену, возведённую Децемвиратом.       — Он… он приказал ждать. И если узнает, что я ослушался…       — Я знаю, что он приказал, — перебил Тэхён. В его тоне не было ни раздражения, ни снисхождения. — И сейчас я отменяю этот приказ. Встань, — повторил мягко. — Тебе же больно.       «Тебе же больно». Никто — никогда — не говорил с ним так. Боль омеги была побочным эффектом службы. Её полагалось безропотно терпеть.       Чонгук медленно повернул голову и посмотрел на протянутую руку. Чуть поколебавшись, вложил в неё свои пальцы. Альфа осторожно поднял его с колен, придержал за талию, всего на мгновение, и запах послегрозового леса окутал омегу, успокаивая колотящееся сердце.       — Но… когда он вернётся… — начал Чонгук и осёкся.       — Когда он вернётся, я скажу, что ты достаточно наказан, — Тэхён закончил за него фразу, и его голос обрёл тот самый официоз, который он использовал при Кирнане. — Что стоять на коленях несколько часов — контрпродуктивно. Что тебе нужен покой, чтобы восстановить силы и… правильный настрой перед Церемонией.       Он сделал маленькую, едва заметную паузу, и в его глазах промелькнула тень чего-то горького.       — Это будет звучать логично. Забота о результате, — Тэхён пожал плечами, жест был почти небрежным, но в его сжатых челюстях читалось напряжение. — Как супруга, отвечающего за… процесс.       Тэхён подошёл к небольшому столику, взял корзинку с рукоделием и протянул её Чонгуку.       — Садись и вышивай.       Омега взял пяльцы и сел на диван.       — Спасибо, — выдохнул Чонгук, опуская голову. — Знаешь, на Ферме послушание было единственным нашим способом защиты. Иначе куда деваться? И спокойствие у многих было не от природных характеров, а от въевшегося в душу сознания: мы бесправные, лучше не спорить, — он шмыгнул носом. — А теперь получается, что тебе не безразлична моя боль. Почему ты это делаешь? Это ведь… это риск.       Тэхён медленно присел на корточки и посмотрел на него снизу вверх.              — Я замечаю всё, что касается тебя, — он чуть подался вперёд, понизив голос до едва различимого шёпота. — Кирнану всё равно, куда бить, лишь бы по живому, лишь бы достать. Думает, что он хозяин этого мира, потому что может приказывать. Но нет такой власти, которая способна приказать сердцу, кого оно должно любить.       Чонгук вспыхнул от корней волос до скрытых под накидкой ключиц. Немыслимое дело — Тэхён защищал его, а прямо сейчас говорил такое, за что прямая дорога на виселицу!       Омега комкал в руках краешек вышивки и спрашивал себя, виновен ли он в том, что хочет обнять альфу? В том, что хочет всю его душу и реальное тело? Можно сколько угодно слушать, как сердце стучит о рёбра, можно гладить себя под сухими белыми простынями, но это не спасёт от осознания — он хочет Тэхёна. Он его любит.       — Ты знаешь, куда он поехал? — пролепетал Чонгук первое, что пришло в голову.       Лицо Тэхёна окаменело. Он поднялся и отвёл взгляд к окну.       — Тот альфа, которого сейчас допрашивают, знал, на что шёл. Кирнан не остановится, пока всё вокруг не будет выжжено. Но огонь, который он раздувает, обернётся против него самого, поверь.

***

      Кирнан вошёл в допросную, и запах дорогого парфюма на миг перебил вонь пота и страха, впитавшуюся, казалось, даже в швы между плитками стен и пола. Весь облик Министра кричал о превосходстве и абсолютной власти: он был хозяином положения. Господином жизни и смерти.       В центре комнаты, прикованный к металлическому стулу, сидел альфа. Светлые волосы, спутанные и мокрые от пота, синяк под правым глазом, уже начавшим заплывать, рассечённая губа.       Но когда он поднял голову, Кирнан почувствовал неприятный укол. В глазах пленника не было ни грамма гармонизированной пустоты. Там горел интеллект — живой и очень опасный.       Кирнан медленно снял перчатки, положил их на стол и подошёл.       — Мне называть тебя Джимом Гарретом, как в твоих поддельных документах? — начал он спокойно, будто они собрались обсуждать погоду. — Очень искусная работа, кстати, — он сделал паузу, изучая реакцию. Никакой. — Кто ты?       Альфа молчал. Только его грудь слегка вздымалась подо рваной рабочей робой.       — Молчание — достойный выбор, — кивнул Кирнан, начав медленно расхаживать по комнате. — Но оно не спасёт тебя от боли. Мне нужна информация и я её получу.       Он улыбнулся, наклонился к пленному и по-дружески сказал:       — Ты ведь умный, Джимми. Мы оба это знаем. Зачем умирать за чужие идеи? За какое-то равенство? — слово выскочило из его рта с презрительным смешком. — И как всякий умный человек, ты должен понимать, что иерархия есть мать порядка. Скажи, где найти Элджернона, и я гарантирую тебе жизнь. Будешь работать в лаборатории и использовать свой ум на благо Вандерленда.       — Вы опоздали, Министр Ким, — голос альфы был удивительно ровным. — Чтобы победить тиранию, нужен всего лишь один камушек, брошенный вовремя. И Элджернон его уже бросил. Люди хотят свободы.       Кирнан цокнул языком и покачал головой.       — Ай-ай-ай, свободы? Дай людям свободу — и они сойдут с ума, не зная, что с ней делать. Стаду нужен пастух!       — Равенство — это приговор таким, как вы, — прошептал Джим. — Кто решает, что есть благо? Десять политиканов, цепляющиеся за свои кресла? Вы переписываете гены, калечите умы, чтобы построить идеальный муравейник.       Кирнан выпрямился, с его лица слетела маска дружелюбия.       — Романтический бред, — отрезал он. — Мы принесли порядок, а вы хотите принести хаос.       — Вы принесли рабство! Построили склеп и назвали его райским садом, — голос альфы окреп, в нём зазвучала страсть. — Вы психологически кастрируете альф, превращаете омег в инкубаторы, ни во что не ставите бет, которые не входят в ваш привилегированный класс. Разделили людей на господ, скот и инкубаторы! Вы украли наше прошлое, чтобы мы не видели будущего! Элджернон не человек, он — идея. И вам её уже не убить, — узник усмехнулся, сплёвывая кровь на пол. — Можете сжечь листовки, можете убить меня, но вы не сможете остановить весну. Дерево растёт изнутри, Министр. А ваш бетон уже трескается.       Внутри Кирнана вскипела чернота — тщательно подавляемая, болезненная неуверенность беты перед лицом альфы, который даже в кандалах казался свободнее своего палача.       — Ты — ничто, — прошипел он, хватая Джима за ворот робы.       — Вы боитесь нас, — тот усмехнулся прямо в лицо Кирнану. — Вы готовы на любые подлости, лишь бы сохранить видимость порядка. Но такой порядок без справедливости, без любви и без свободы, и он не спасёт вас от падения в преисподнюю. Вы никогда не победите.       Каждое слово было как пощёчина. И Кирнан ударил в ответ. Не открытой ладонью, как собирался изначально для демонстрации силы, а кулаком. Со всей злобой и ненавистью, которые копились в нём не один день.       Удар, хороший удар, сильный, пришёлся в висок.       Всё произошло слишком быстро: кость тошнотворно хрустнула, когда альфа ударился виском об угол стола. Стул с грохотом опрокинулся набок. Голова дёрнулась, тело выгнулось дугой, а затем обмякло.       В допросной воцарилась звонкая тишина. Кирнан замер, тяжело дыша.       — Эй ты, — позвал он. — Не смей паясничать предо мной.       Альфа не ответил. Из-под его головы по серому полу начала медленно расползаться лужа густой, почти чёрной в свете ламп крови.       Кирнан бросился к нему, перевернул тело. Глаза Джима были открыты, расширенные зрачки безразлично отражали белый потолок.       — Нет… нет! — Кирнан принялся бить его по лицу. — Ты не имеешь права! Ты должен был сказать!       Опомнившись, он прижал пальцы к шее альфы. Пульса не было. Жизнь, которую Кирнан так ненавидел и которой так жаждал управлять, ускользнула от него, оставив в руках лишь остывающий кусок плоти.       Он выпрямился и посмотрел на свои испачканные в крови руки. Упустил! Упустил возможность триумфа. Доказательство своей эффективности перед Децемвиратом.       — Сука! — Кирнан с размаха ударил труп ногой в живот.       Подошёл к стене, нажал кнопку вызова. Голос, когда он заговорил, был хриплым, но уже обрёл привычные интонации.       — Объект ликвидирован при попытке оказать сопротивление. Утилизировать. Все записи с камер стереть. Никаких протоколов.       Кирнан вышел, не глядя на то, что осталось на полу.       Они все заплатят. Каждый. Он заставит их. Восстановит контроль. Через боль. Через страх. Через демонстрацию абсолютной, неоспоримой власти.