Элджернону цветы приносящие

      Солнце хозяйничало на небе, заливая Иденхаус золотистым светом, от которого на душе становилось тепло и спокойно.       Чонгук стоял на ступенях больничного крыльца, щурясь на небо. Он чувствовал себя немного странно в непривычной одежде — мягкие серые штаны и тонкая хлопковая зипка, которые Тэхён привёз сегодня перед выпиской, — почти голым без обычных «доспехов» своего статуса, и в то же время ему было удивительно легко. Никакого шёлка, никаких воротничков-стоек, впивающихся в горло, никакой маркировки. Просто ткань, которая не стесняла движений.       — Готов? — Тэхён появился сбоку и осторожно взял омегу под здоровую руку.       Они подошли к чёрному пыльному внедорожнику. Тэхён сам открыл двери, сам сел за руль. Никаких водителей, никакой охраны, только они вдвоём.       Чонгук смотрел в окно на проплывающий мимо Иденхаус и видел, как изменился город. Исчезли бесконечные портреты Децемвирата, плакаты с уродливыми лозунгами о чистоте и порядке. И люди были… Просто люди, которые шли по своим делам, разговаривали, иногда даже смеялись — всё ещё привыкая к тому, что можно смеяться в открытую.       — Как ты себя чувствуешь? — голос Тэхёна вывел его из задумчивости.       — Хорошо, — Чонгук улыбнулся. — Правда, хорошо. Немного кружится голова, но это нормально.       Когда они свернули на знакомую улицу, Чонгук невольно поджал губы. За всеми проблемами и разговорами он совершенно упустил из виду, что так и не сказал Тэхёну о своём нежелании жить в особняке.       Увиденное его поразило: дом, который раньше казался неприступным склепом, теперь напоминал муравейник. Ворота были распахнуты настежь. По вытоптанным газонам сновали люди в форме без знаков различия, но с разноцветными повязками на рукавах, у парадного входа стояли грузовики и легковушки, а на широком балконе, где Кирнан когда-то пил утренний кофе, висели провода и антенны.       — Там теперь Координационный центр временного правительства, — пояснил Тэхён, не сводя глаз с дороги. — Архивы, распределение ресурсов, связь. А мы начнём с чистого листа. Ты не против, цветочек?       Чонгук с облегчением выдохнул и откинулся на сиденье.       — Спасибо!       Они ехали около четверти часа, удаляясь от помпезного центра в сторону кварталов, которые раньше предназначались для специалистов среднего звена.       Машина остановилась у невысокого забора, за которым виднелся двухэтажный дом из светлого кирпича. Уютный коттедж с мансардными окнами, небольшой верандой и палисадником, где вовсю цвели какие-то жёлтые и синие цветы. Поодаль стоял компактный флигель, за которым начинался маленький сад. Тэхён заглушил мотор и объявил:       — Вот мы и на месте.       — Здесь? — Чонгук вышел из машины и замер, впитывая этот вид. Воздух пах иначе, чем в центре Иденхауса: землёй, травой, свободой.       — Да, — Тэхён подошёл сзади, положил руку ему на талию. — Раньше здесь жили те, кого система считала достаточно лояльными, но недостаточно важными. Часть домов пустовала, потому что заслужить это место было не так просто. А кто-то погиб или пропал. Поэтому принято решение заселять сюда тех, кому негде жить.       — И мы будем здесь жить, — Чонгук не спрашивал, а с наслаждением пробовал эти слова на вкус.       — Если ты захочешь, — вдруг добавил Тэхён, и в его голосе появилась извиняющаяся нотка, которую Чонгук слышал лишь несколько раз. — Я не спрашивал тебя. Просто выбрал. Может, ты хотел бы что-то другое? Мы можем…       — Тэхён, — Чонгук обернулся и посмотрел на него — прямо, открыто, с такой радостной улыбкой, что у альфы замерло сердце. — Это идеальный дом.       На крыльце коттеджа показалась женщина в светлом длинном платье, всплеснула руками и прижала ладони к лицу.       — Махи! — воскликнул Чонгук и рванул вперёд, забыв о боли в плече.       Она сбежала по ступенькам так быстро, насколько позволяли её годы, причитая на ходу:       — Мальчик мой, сынок! Живой… живой! Цветочек!       Обхватив Чонгука руками, она прижала его к себе и зарыдала — громко, по-простому, не стесняясь.       — Махи, — Чонгук обнял её в ответ, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Я жив. Со мной всё хорошо.       — Какое хорошо?! — она отстранилась, вытирая слёзы. — Вон какой худющий, кожа да кости! Я тебя откормлю, мигом поправишься!       — Махи, дай ему хоть в дом зайти, — раздался ещё один голос, и Чонгук с удивлением уставился на Трэвиса Уно.       Тот выглядел… расслабленным. Спокойным. Счастливым.       — Вы… ты тоже здесь? — Чонгук не смог скрыть замешательства.       — Здесь, — Трэвис спустился и коротко кивнул подошедшему Тэхёну. — Мы с Махи… живём во флигеле.       Он помолчал, а потом вдруг улыбнулся, с теплотой, которую Чонгук даже не мог предположить в этом мужчине.       — Я ведь тоже был в Сопротивлении. Передавал информацию, прятал людей. Мы с Тэхёном работали ради одной цели и даже не знали об этом.       — Не знали, — эхом повторил Чонгук.       — Слишком опасно, — Трэвис покачал головой. — Чем меньше знаешь, тем меньше скажешь под пытками. Так нам говорил Элджернон. И это правильно.       Он оглянулся на маленький флигель, залитый июньским солнцем.       — Я, знаете ли, никогда не умел просто жить. Всё таился, боялся, готовился к худшему. Теперь вот учусь.       Махи шмыгнула носом и решительно взяла Чонгука под руку:       — Идём, чего на пороге стоять! Я тут пирог испекла, с яблоками, как ты любишь, мальчик!       Она повела его в дом, и Чонгук, поднимаясь по скрипучим деревянным ступенькам, поймал себя на мысли, что это место пахнет жизнью. Простой, обычной, такой желанной жизнью.       Он обернулся. Тэхён стоял во дворе, разговаривая о чём-то с Трэвисом, и ветер шевелил его волосы, а солнце золотило лицо. Чонгук вдруг отчётливо понял: это и правда происходит. Не выживание, не борьба, не ожидание худшего. А просто — жизнь. Вместе.       Махи тащила его дальше, в дом, где пахло пирогами и будущим, а он улыбался — свободный омега нового мира, равный среди равных.       Внутри дом оказался именно таким, о каком Чонгук и мечтал бы в прошлой жизни, если бы ему была позволена такая роскошь. Никаких бесконечных зеркал и холодного гранита, комнаты, наполненные мягким светом и запахом дерева, ваза с полевыми цветами на столе в уютной кухне.       — Прислуги больше нет, цветочек, — шепнула Махи, когда они проходили вглубь дома. — Но я хочу быть рядом с вами и помогать. Трэвис тоже. Мы теперь вроде как… семья.       Чонгук в ответ только крепко сжал её руку.       Перед чаем с пирогом Махи накормила их наваристым супом, от которого Чонгук сначала отказывался — «я не могу столько съесть!» — а потом попросил добавки. Она ворчала на Тэхёна, что омега «совсем отощал, на ком жениться-то будешь?», но в глазах её стояли слёзы счастья.

***

      Поздно вечером Чонгук поднялся на второй этаж, сказав, что хочет посмотреть на комнату при свете луны.       Тэхён задержался внизу — проверил замки, выключил свет в кухне, поправил ровно стоявшие стулья в зале, просто чтобы чем-то занять руки и успокоиться. Сердце колотилось где-то в горле, и он злился на себя за эту дурацкую нервозность.       Альфа поднялся на второй этаж, в спальню. Чонгук уже сидел на краю широкой кровати и выглядел немного растерянным.       — Здесь только одна кровать, — тихо сказал он, в смущении перебирая свои пальцы.       Тэхён остановился в дверях.       — Если ты не готов… если ты хочешь, я могу лечь внизу, на диване.       Чонгук поднял на него умоляющий взгляд.       — Я просто… очень волнуюсь. Не уходи. Пожалуйста… останься.       Тэхён подошёл и сел рядом. Осторожно коснулся лица Чонгука, проводя большим пальцем по нижней губе, и прошептал:       — Мы никогда этого не делали по-настоящему, да? Без надзора.       — Никогда, — эхом отозвался Чонгук.       Они сидели так близко, что Тэхён чувствовал его дыхание на своей шее — частое, чуть сбивчивое. И вдруг понял, что омега дрожит.       — Тебе холодно? — встревожился он.       — Нет, — Чонгук покачал головой, но дрожь не унималась. — Я… я просто…       Он замолчал, кусая губы.       — Что, цветочек? Скажи мне.       Чонгук поднял на него огромные тёмные глаза.       — Я так хочу этого, что больше не могу позволить ждать ещё, — выдохнул он. — Но вдруг у меня не получится? Вдруг я… всё испорчу?       Тэхён почувствовал, как в груди словно завёлся дремавший до этого мотор. Воздух в горле завибрировал, рождая исконную, древнюю, почти забытую за много поколений песнь альфы своему омеге — рокочущее мурлыканье, сила в нежности, любовь-клятва.       — Чонгук, — он взял его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на себя. — Я тоже не знаю, как это — быть правильно с тем, кого любишь. Я тоже боюсь. Боюсь сделать тебе больно. Боюсь, что у меня не получится. Боюсь, что ты разочаруешься.       Тот замер, слушая. — Но знаешь что? — Тэхён улыбнулся особенно тёплой улыбкой, которую берег только для своего омеги. — Давай учиться вместе? Я обещаю быть осторожным. Обещаю, что если тебе будет плохо или страшно — ты скажешь, и мы остановимся. Обещаю, что буду спрашивать «можно?» каждый раз, пока ты не скажешь «хватит спрашивать, просто люби меня».       Чонгук судорожно вздохнул, обнял его за шею, уткнулся лбом в лоб и тихо пробормотал:       — Глупый. Самый глупый альфа на свете. И тебе достался самый глупый омега!       — Это точно, — согласился Тэхён, гладя его по спине.       — Поцелуй меня, — Чонгук запрокинул голову. — Я говорю «можно». И пожалуйста. Пожалуйста, можно!       Губы Чонгука были мягкими и тёплыми, и на вкус — ландыши и обещание.       Они целовались тягуче, не торопясь, привыкая друг к другу. Рты, языки, нёба, дёсны — на долгие минуты всё превратилось в отдельно взятый сладостный рай.       Тэхён опустился на постель и осторожно притянул омегу к себе. Они легли лицом к лицу, и луна освещала их через открытое окно.       — Можно? — спросил Тэхён, проводя пальцем по скуле Чонгука.       — Можно.       Он снова поцеловал, но в этот раз немного иначе — лоб, закрытые веки, кончик носа, родинку на подбородке. Целовал, словно запоминая на ощупь.       Чонгук мелко задрожал. Омега с нетерпением жаждал прикосновений, любых и всех сразу. В какой-то момент ему даже показалось, что он может кончить только от того, что альфа возьмёт его за запястья.       — Тэхён…       — Я здесь, цветочек. Я с тобой.       Как же они оказались голыми?..       А дальше были только ощущения. Прохлада простыней под спиной. Тепло ладоней, которые исследовали, не торопились, запоминали каждый изгиб. Сбитое дыхание и непроизвольные стоны.       — Тэхён…       — Что, цветочек?       — Не останавливайся.       Он и не останавливался. Он любил — медленно, бережно, с той нежностью, которую копил в себе годами. Чонгук отвечал — сначала робко, потом смелее, потом уже не думая, просто отдаваясь потоку, который нёс их обоих.       Став на колени, Тэхён положил дрожащие руки на омежьи бёдра, погладил живот.       — Можно?       — Да.       Найдя одобрение в распахнутых глазах своего мальчика, завёл широкие ладони под его ягодицы и приник лицом к гладкому лобку.       — А так? — Тэхён взял в рот его наливающийся член, глубоко, медленно посасывая.       — Да… — Чонгук застонал, непроизвольно толкнувшись глубже. И ещё, ещё…       Выпустив член изо рта, альфа облизнулся, не сводя раскосых хищных глаз с разрумянившегося лица омеги.       — Чонгук… ты такой вкусный. И красивый.       Тот впился ответным взглядом и шумно выдохнул.       Тэхён наклонился, широко провёл влажным языком по внутренней стороне бедра вниз. Чонгук дёрнулся, закатил глаза и крошечно застонал.       — Какой же ты невыносимо вкууусный, — протянул альфа и облизал полусогнутую коленку. — Стони громче, ещё, — чуть прихватывая кожу зудящими клыками, горячо выдохнул в подколенную ямку. — Вот так, цветочек. Не торопись, я ещё не закончил, — рот снова отправился выше, прикусывая и зализывая. — Кожа у тебя очень нежная, — раздвинул паховую складочку и провёл языком. — Тебя ведь не целовали сюда никогда. А ты даже здесь вкусный…       Тэхён потянулся рукой к его распущенным волосам, погладил, скользнул ладонью по щеке, по локонам у изгиба подбородка. И когда уже собирался отнять руку, Чонгук повернул голову, взял в рот два его пальца и принялся перекатывать языком. Во рту было мягко, как в бархате, и тепло. Тэхён замер, не шевелясь и не дыша, пока его ласкала нежная влага, а потом прошептал:       — Можно я на тебя посмотрю?       — Можно, — ответил Чонгук, открывая глаза, и развёл ноги в стороны. — Смотри.       Тэхён переместился так, чтобы оказаться между бёдер омеги. Словно заворожённый, провёл пальцами по его промежности, уже щедро покрытой естественной смазкой возбуждённого тела, и коснулся ануса.       Чонгук глухо ахнул и повёл бёдрами, заставляя пальцы Тэхёна проникать всё глубже и глубже, где горело, как печь.       — В голове у тебя появились мысли, о которых ты раньше и думать не мог. Разве не так? — низко протянул альфа, продолжая двигать кистью.       Чонгук согласно замычал, прогибаясь в пояснице и цепляясь пальцами за чужое запястье.       Тэхён аккуратно поднялся, подаваясь вперёд и вверх, с причмокивание облизал смазку с пальцев и завис над омегой, опираясь на локоть.       — Ты безумно бесстыдный, знаешь об этом? — простонал Чонгук, заламывая брови. — Я невыносимо возбуждён, и это твоя вина. Так что тебе лучше взять ответственность…       — Чёрт, — перебил Тэхён, приставив головку ко входу, — я возьму! — и одновременно с этим плавно и глубоко толкнулся.       Замерев, он ощутил, как рука Чонгука скользнула между его ног и огладила тугие яйца.       — Можно? — Тэхён прикусил губу, едва сдерживаясь.       Омега, не прекращая своих ласк, слегка качнул тазом вверх и неожиданно низким голосом прошептал:       — Хватит спрашивать, просто люби меня.       Он оплёл альфу руками и ногами, и тот, коротко рыкнув, задвигался.       Напряжение нарастало, и Чонгук чувствовал себя переполненным и горячим. Горячим почти везде. Он кипел под собственной кожей.       И словно звёзды выстроились в нужный ряд; Тэхён напряг свои ягодицы чуть сильнее, толкнулся чуть глубже, и ослепительная вспышка взорвалась перед глазами.       Омега почувствовал, как пульсирует чужой член и как изливается его собственный.       Тэхён не остановился сразу. Это было похоже на долгое, глубокое, влажное объятие, прежде чем он замедлился и вышел, не дав сформироваться узлу.       А потом была тишина. В которой можно просто лежать, обнимаясь, и слушать, как бьётся рядом любимое сердце.       Чонгук водил пальцем по груди Тэхёна, рисуя невидимые узоры. Тэхён гладил его по волосам, и это простое движение казалось важнее всех слов на свете.       — Тэхён?       — Ммм?       — Я счастлив. Впервые в жизни — по-настоящему и полностью счастлив.       Тэхён прижал его к себе крепче и поцеловал в макушку.       — Я тоже, цветочек. Я тоже.

***

      Май в Иденхаусе больше не был временем парадной муштры. Теперь это был месяц запахов: город пах влажной землёй после коротких гроз, свежеиспечённым хлебом из частных пекарен и — густо, сладко, нежно — сиренью и ландышами.       Чонгук с гордостью посмотрел на дружные всходы и довольно улыбнулся.       Омега всегда любил запах рассады: тот был связан с чем-то зелёным, чистым, с солнцем в саду, с клубникой и салатом. С деревьями, на которых растут яблоки, груши и авокадо. И теперь его заветные мечты осуществились — у него был пусть небольшой, но свой питомник, где выращивали рассаду, а на будущий год Чонгук собирался продать первые саженцы.       Тэхён подошёл сзади в своей обычной тихой манере.       — Привет, цветочек, — он мягко поцеловал Чонгука в висок. — Готов?       — Привет, — омега принял из рук альфы букет ландышей. — Готов.       Они пошли пешком через парк — так было ближе, да и погода располагала.       — Знаешь, — задумчиво произнёс Чонгук, глядя на молодую маму с коляской, которая шла им навстречу и улыбалась, — я иногда просыпаюсь ночью и не могу поверить. Что это всё — правда. Кстати, как прошло заседание Совета?       — О, моё предложение открыть ещё две школы для омег старшего возраста было принято подавляющим большинством, — в голосе нынешнего главы Департамента образования слышалось неприкрытое удовольствие. — Но демография по-прежнему остаётся большой проблемой. Омег, желающих участвовать в программе суррогатного родительства, не так мало, как мы предполагали, но количество семей, мечтающих о ребёнке, всё равно значительно больше, — Тэхён вздохнул, и они медленно пошли по тропинке. — Подтвердилась теория Элджернона: гармонизация альф влияла на формирование вторичного пола на ранних стадиях развития. Теперь рождаемость омег начала расти естественным путём. Природа восстанавливается. Сама, без насилия и новых экспериментов. Просто — исцеляется, но медленно.       Чонгук помолчал, думая над услышанным, а потом улыбнулся, светло и радостно.       — Значит, у наших детей будет больше шансов встретить свою любовь?       — Именно так и будет, — Тэхён притянул его к себе и чмокнул в макушку.       Они дошли до центра парка. Там, где раньше зияла дыра в земле, теперь возвышался мемориал Триединство. Три переплетённые стелы из светлого камня тянулись к небу.       Три судьбы, которые невозможно разделить даже в смерти. То ли стволы трёх деревьев, сросшихся корнями, то ли языки вечного пламени, застывшие в устремлении ввысь.       Три имени выбиты в основании: Элис, Джереми, Нони, а у подножия, где камень встречается с землёй, всегда лежат цветы — их приносят те, кто помнит.       — Смотри, — Чонгук указал на букеты. — Их так много. Люди помнят.       — Помнят, — Тэхён кивнул, и в его голосе послышалась гордость. — Иногда я думаю, что они стали чем-то большим, чем просто… Элджерноном. Они стали идеей. Напоминанием о том, что свобода стоит дорого.       Подойдя ближе, Чонгук опустился на колено и положил их ландыши.       — Здравствуйте, — шепнул он, глядя на имена, выбитые в камне. — Мы пришли. Спасибо вам за всё. За то, что мы можем просто… жить.       Тэхён стоял рядом, молча глядя на стелы. Он не плакал — выплакал своё за этот год, по ночам, когда Чонгук спал. Но в горле стоял комок.       — Я выполняю ваш наказ, — тихо сказал он, обращаясь к братьям и сестре. — Учу людей думать. Не бояться вопросов. Любить. Получается… по-разному. Но мы стараемся.       Мимо проходили люди. Кто-то тоже клал цветы, кто-то просто останавливался на минуту, касался рукой камня и шёл дальше. Женщина с девочкой лет пяти присела на корточки и что-то шептала малышке, показывая на стелы. Девочка серьёзно кивала, а потом положила к подножию маленький букетик полевых цветов.       Чонгук поднялся, отряхнул колени и сосредоточенно посмотрел на мемориал.       Тэхён обнял его со спины и прошептал в самое ухо:       — О чём задумался, цветочек?       Чонгук накрыл руки Тэхёна тёплыми ладонями, медленно переложил руки альфы ниже, на свой живот, и прижался спиной к его груди.       — Иногда мир такой маленький, что вмещает только одного человека. Но потом появляется кто-то особенный, и вот вас уже двое. А после ты смотришь по сторонам и понимаешь, что в этом мире есть место и для других.       Тэхён замер, боясь спугнуть момент.       — Я омега, и всегда останусь омегой, — тихо продолжил Чонгук. — Я хочу создавать уют вокруг тебя, хочу забираться к тебе на колени и дышать тебе за ухо, шепча, какой у меня сильный, смелый, красивый альфа. Привести ребёнка в такой мир… Теперь я точно знаю, что готов.       Тэхён сжал его в объятиях так крепко, что у Чонгука перехватило дыхание.       — Мы построим для него лучший мир, цветочек, — прошептал Тэхён. — Обещаю.       В Саду Памяти тысячи ландышей, словно в ответ на его слова, закивали белыми колокольчиками.       Ветер продул эту страну насквозь. И теперь она наконец-то могла дышать без страха.

      И вот уже не букет перед нею, а освещённый солнцем луг с травой по колено, и в траве цветы, цветы, а над лугом опрокинут океан воздуха, и какой это воздух! Вкус и аромат особенно умеют ценить люди, посидевшие в тюрьме. Так пахнет свобода, так благоухает сама жизнь.

З.Воскресенская