Элджернону цветы приносящие

      Тэхён шёл по коридору, и звук его шагов тонул в общем гуле. Прошло восемь дней, но город всё ещё напоминал растревоженный муравейник.       Альфу провожали взглядами — кто-то с опаской, кто-то с надеждой, а кто-то с затаённой ненавистью. На нём больше не было парадного мундира. Рубашка цвета хаки с закатанными рукавами, брюки карго, на поясе — кобура и чехол со складным планшетом. Теперь он был одним из тех, кто удерживал этот мир от падения в бездну.       Он толкнул дверь в конце коридора и вошёл.       Больничная палата была соткана из белизны. Белый потолок. Белые стены, белое постельное бельё на кровати. Днём — белый свет из высокого окна, за которым медленно и болезненно приходил в себя взорванный изнутри Вандерленд.       Восемь дней. Сто девяносто два часа с того момента, как альфа вынес своего омегу из пекла. Прижимая к груди, продираясь сквозь обезумевшую толпу, пыль, гарь, крики и выстрелы…       Тэхён сел на стул, который стоял вплотную к кровати — так, чтобы можно было, не вставая, дотянуться до тонких пальцев, неподвижно лежащих поверх одеяла, — и, не отрываясь, смотрел на Чонгука.       Хотелось, привычно опустив голову, взять прохладную ладонь в свои и рассказывать про погоду, про небо, про то, как он скучает по его взгляду.       — Чонгук, пожалуйста, вернись ко мне, — прошептал Тэхён.       Горло перехватило железной хваткой нахлынувшей вдруг с невероятной силой тоски, и ему показалось, что он вот-вот задохнётся.       Чонгук, такой маленький, хрупкий и беспомощный в этой большой больничной палате, лежал с закрытыми глазами, с синяками, с едва зажившей разодранной кожей, так и не приходя в сознание.       Мерное попискивание аппаратуры накладывалось на приглушённые звуки города за окном. Иденхаус лихорадило, как и весь Вандерленд: тревожный вой машин скорой помощи и пожарных расчётов, гул тяжёлой техники, разбирающей завалы, иногда — крики. Привычный порядок рухнул, а новый пока звучал именно так.       Тэхён почти не спал эти дни. Спать было страшно. Страшно закрыть глаза, потому что вдруг именно в эту минуту Чонгук очнётся? А когда сон всё-таки брал своё, альфа отключался прямо на стуле, роняя голову на край постели, и его пальцы всё равно оставались сжатыми вокруг пальцев омеги.       Тэхён нуждался в Чонгуке, а люди, которые теперь пытались строить новый Вандерленд, нуждались в нём. В его знаниях, его авторитете, его холодной голове. Он был нужен всем — временным властям, остаткам военных структур, растерянным гражданским, которые не знали, кому теперь подчиняться и что делать дальше.       Он отвечал на вопросы, подписывал бумаги, отдавал распоряжения, успокаивал, убеждал, координировал. Его лицо оставалось бесстрастным, голос — ровным, жесты — уверенными.       Но даже если в течение дня удавалось урвать время, чтобы немного побыть со своим омегой, каждый вечер, едва переваливало за десять, он оставлял всех, бросал всё, что казалось важным и неотложным, и возвращался сюда. В эту белую, пахнущую лекарствами клетку. Садился на свой стул. Клал ладонь на руку Чонгука. И оставался.       Восемь ночей он сидел так, глядя на бледное лицо, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на впалые щёки, на едва заметное движение груди при каждом вдохе.       Восемь ночей он старался не думать о том, что будет, если Чонгук не очнётся.       Но эта невыносимая мысль предательски подкрадывалась под утро, когда силы иссякали и тьма за окном становилась серой, а после сменялась безрадостным рассветом. Приходила и сворачивалась клубком где-то под сердцем, ледяная и острая. Что тогда?       Он не знал ответа. Не хотел знать. Просто продолжал сидеть и ждать, с тоскливой надеждой перебирая тонкие пальцы.       Девятый вечер ничем не отличался от предыдущих. Тэхён, приглушив освещение, отлучился буквально на десять минут — жутко хотелось кофе, а автомат находился в другом конце коридора, и, как назло, именно сейчас решил забарахлить и оставить жаждущих ни с чем. Тяжело вздохнув, альфа вернулся в палату.       Взгляд наткнулся на пустую постель.       Сердце Тэхёна пропустило удар, а затем пустилось вскачь, выбивая в ушах тревожный набат. Одеяло было отброшено в сторону, подушка ещё хранила заметную вмятину.       — Чонгук? — голос сорвался, прозвучав жалко и тонко в сумерках комнаты.       А потом он увидел…       Чонгук казался почти прозрачным в слабом свете уличных фонарей, которые сейчас включали вполовину мощности. Тонкая больничная рубашка висела на нём, подчёркивая пугающую хрупкость. Его левое плечо было плотно забинтовано, фиксируя руку, но он стоял. Сам. Опираясь здоровой рукой о подоконник, он смотрел вниз, на город.       Тэхён бросился к нему так, словно прыгнул с утёса — преодолел расстояние в один рывок, будто боялся, что видение растворится.       — Чонгук! — он обхватил омегу за талию, прижимая к себе, чувствуя под ладонями выпирающие позвонки и знакомое тепло тела. — С ума сошёл?! Тебе нельзя вставать!       Чонгук, дыша прерывисто и сухо, слабо кивнул в сторону окна:       — Там… что?       — Дворца больше нет, цветочек, — прошептал Тэхён, зарываясь носом в его волосы. От Чонгука пахло лекарствами и всё ещё пылью, но под ними пробивался запах ландышей. — Ничего этого больше нет.       Чонгук поднял глаза, казавшиеся неестественно огромными на исхудавшем лице, протянул правую руку и коснулся чужой щеки, колючей от двухдневной щетины.       — Ты… ты настоящий? — прошептал омега. — Тэхён…       Всхлип, в который он вложил всё: страх, надежду, любовь, отчаяние и счастье одновременно.       Тэхён прижал его к себе. Так сильно, будто хотел защитить от всего сразу — от прошлого, которое изуродовало столько жизней, от будущего, которое было туманным и страшным, от самой смерти, которая восемь дней стояла у них за спинами и ждала момента, чтобы забрать своё.       Его руки дрожали. Впервые в жизни у Тэхёна Кима так дрожали руки.       — Тише, цветочек, — шептал он куда-то в макушку, в спутанные волосы, пахнущие больницей и потом и всё равно такие родные. — Тише, маленький. Я здесь. Я с тобой. Я здесь.       Чонгук всхлипнул ещё раз — коротко, по-детски — и ткнулся лбом в грудь альфы.       — Я чувствовал… ты был рядом. Всё время.       Он задрожал всем телом, мелко, неостановимо, от слабости и от переполнявших его эмоций.       — Пойдём, — Тэхён осторожно отстранился, но не отпустил совсем. — Тебе нельзя стоять. Ты ещё слишком слаб.       Чонгук послушно кивнул, Тэхён подхватил его под бёдра, легко, словно пушинку, и понёс к кровати. Уложил бережно, как величайшую драгоценность, сам лёг рядом и осторожно притянул омегу к себе; Чонгук оказался у него на груди, привалившись боком, уткнувшись носом в ключицу, и это было так правильно.       Тэхён накинул на них обоих тонкое больничное одеяло, укрыл Чонгука, словно ребёнка, и замер, чувствуя, как постепенно утихает дрожь, как выравнивается дыхание и тепло возвращается в исстрадавшееся тело.       Несколько минут они просто молчали. Молчание было целебным, и в нём не было неловкости — только усталость и благодарность друг другу за то, что можно вот так лежать и дышать одним воздухом.       Первым заговорил Чонгук. Не открывая глаз, прижимаясь щекой к тёплой, надёжной груди.       — Что произошло? Я помню взрыв, пыль, крики… потом темнота. Сколько прошло?       — Восемь дней, — голос Тэхёна был низким и ровным, но пальцы, гладящие Чонгука по голове, чуть дрогнули. — Восемь дней ты не приходил в себя. Врачи говорили… — он запнулся, сглотнул. — Врачи говорили разное. Я не слушал.       Чонгук открыл глаза, поднял голову, чтобы видеть его лицо.       — Ты был рядом, я знаю.       — Каждую ночь. Днём нужно было уходить — там, снаружи, всё… сложно. Но каждую ночь я возвращался.       Тэхён прикрыл веки. На мгновение его лицо исказилось такой мукой, что Чонгук испугался. Но когда он снова открыл глаза, они были спокойны. Только в глубине, на самом дне, плескалась боль, которую альфа носил в себе годами.       — Многое произошло, пока ты спал, — тихо сказал он. — Ты хочешь знать?       — Всё, — Чонгук кивнул и снова прижался к нему, устраиваясь поудобнее. — Я хочу знать всё. Что бы там ни было.       Тэхён вздохнул, глядя на их переплетённые пальцы. Взгляд его стал тяжёлым, старческим.       — Свобода, Чонгук, звучит очень громко. И иногда — очень страшно.       Он помолчал, собираясь с силами. Ему предстояло вывалить на своего израненного мальчика правду, которая могла оказаться неподъёмной. Но Чонгук заслужил знать цену своего спасения.       — Они всё рассчитали, — начал Тэхён. — Взрыв полностью уничтожил Дворец с прилегающим участком площади. Солдаты, трибуна с Децемвиратом — всё ушло под землю. В том месиве невозможно было выжить.       Чонгук поёрзал и нерешительно спросил:       — Но… они точно погибли?       — Понимаю, о чём ты, — альфа невесело усмехнулся. — Никто не стал разбирать завалы, чтобы удостовериться в том, что и так ясно. Это было бы напрасной тратой ресурсов и времени. Да и если бы каким-то чудом нашли выживших, что с ними делать? Спасать им жизнь, чтобы потом что? Судить и казнить? — он ненадолго замолчал. — Возможно, это не делает мне чести с точки зрения гуманности, однако я считаю, что они не заслуживали прощения или шанса на исправление. Проживший всю жизнь в подлости не изменится. Он скажет что угодно, лишь бы спасти свою шкуру, но таким людям невозможно доверять. Невозможно и небезопасно.       Чонгук потёрся носом о его подбородок:       — Я тебя понимаю, правда.       — В любом случае, не я один принимал это решение, — Тэхён тяжело вздохнул. — В Сопротивлении было задействовано гораздо больше людей, чем представлялось Децемвирату. Сейчас у нас есть временный Совет, этакое правительство переходного периода. Элджернон оставил нам план, и мы по большей части придерживаемся его, внося необходимые коррективы по обстоятельствам. А ещё Джереми… мой брат… — Тэхён запнулся, пробуя слова на вкус. — Он сделал кое-что очень важное. Разработал препарат, который помогает мозгу регенерировать заблокированные при гармонизации нейронные связи. Микрокапсулы хранились в безопасном месте, а также они втроём смогли изготовить запас газообразной и жидкой фракции. Накануне Дня Порядка жидкость закачали в систему водоснабжения, при взрыве Дворца взорвались и резервуары с газом. Так что слова Элис о том, что ветер продует эту страну насквозь, были не только красивой метафорой.       Он сделал паузу, и Чонгук слышал, как сильно бьётся его сердце.       — Альфы просыпаются, цветочек. Думают, сомневаются, чувствуют. Система ломается у них в головах — буквально. Кто-то не выдерживает. Мозговые кровоизлияния, инсульты, смерть. Это… необходимая жертва, так сказал Элджернон. Я знал, что люди будут умирать. И эта вина… она теперь со мной навсегда.       — Ты выбрал жизнь для нас, — тихо сказал Чонгук. — Элджернон не был святым, правда, но он дал всем шанс.       — Он дал нам гораздо больше, — Тэхён осторожно потянулся за планшетом. — Он оставил нам правду. И я хочу, чтобы ты увидел её прежде, чем мы пойдём дальше.       Сенсорный дисплей загорелся мягким голубым светом, но альфа не спешил найти нужный файл.       — Они связались со мной пять лет назад, — тихо сказал он, не глядя на экран. — Я как раз планировал… ну, скажем так, не собирался доживать до следующего Дня Порядка. Казалось, к тому времени Кирнан выжал из меня всё, что делало меня человеком, оставив только внешнюю оболочку.       Чонгук чуть крепче сжал его пальцы.       — На мой телефон пришло сообщение с незнакомого номера. «Пора узнать правду, брат». Сначала я подумал — провокация Министерства. Очередная проверка Кирнана на лояльность. Но потом пришли файлы…       Тэхён сглотнул, его кадык дёрнулся.       — Наш папа… он был в подопытной группе. Тогдашний Децемвират был одержим идеей сверхрождаемости. Они хотели, чтобы все беременности стали многоплодными. Но природа — не завод, эксперименты пошли не так. Почти всегда — не так. Дети рождались уродами, нежизнеспособными, либо гибли в утробе вместе с омегами, — альфа стиснул челюсти так, что желваки заходили на скулах. — Папа умер при родах, но нас четверых успели… извлечь. Мы все выжили. Я — «идеальный образец», и… они. Элис, Нони и Джереми. Сросшиеся, искалеченные, но живые. Меня отдали в семью, а их оставили в лаборатории как материал для опытов. Они видели такое, Чонгук, от чего можно сойти с ума. Но они не сошли. Стали умнее и сильнее всех, кто их мучил. Они смогли сбежать и создали Сопротивление.       Его голос стал тише.       — Кирнан женил меня на себе, когда мне было двадцать. Молодой, красивый, идеальный по всем важным параметрам — свежеиспечённому Министру нужен был послушный трофей. А я… Я не хотел так жить. Представлял, как всё это закончится. Раз за разом.       Чонгук поднял голову, заглянул ему в глаза, осторожно погладил ладошкой щёку.       — С самой первой встречи ты казался мне таким сильным. Несгибаемым.       — За маской можно спрятать что угодно, — Тэхён горько усмехнулся. — Даже желание умереть.       Он помолчал, собираясь с мыслями.       — Мои брат и сестра, о существовании которых я не знал больше двадцати лет, — продолжил Тэхён после долгой паузы. — Я стал их глазами и ушами в доме Министра обороны. Всё, что я делал, делалось ради них. Ради мести. Ради свободы.       Он посмотрел на Чонгука — прямо, не отводя взгляда, и голос его сорвался.       — Ты понимаешь? В определённой степени я использовал и тебя. Омега, который должен был отвлечь Кирнана, занять его внимание. Когда я узнал, что тебя привезут, я…       Он запнулся, и Чонгук вдруг понял, что Тэхён боится. Впервые за всё время их знакомства — по-настоящему боится.       — Я не предполагал, что полюблю, — закончил тот едва слышно. — Не думал, что это вообще возможно. Не для меня и не в этом мире. А ты пришёл, цветочек, и…       Чонгук молчал очень долго. А потом поднял руку — слабую, дрожащую, всё ещё не слушающуюся как следует — и обнял Тэхёна за шею. Кожа к коже. Живое тепло к живому теплу.       — Я понимаю, — сказал он тихо, без надрыва, без слёз. — Правда, понимаю. И мне всё равно.       Тэхён замер.       — Что?       — Мне всё равно, зачем я появился в твоей жизни. Важно только то, что случилось потом. Что ты выбрал меня. Что ты защищал меня, не бросил и что ты здесь. Сейчас. Со мной.       Он улыбнулся — слабо, устало, но совершенно искренне.       — Ты боишься, что я отвернусь? Глупый. Я люблю тебя. За то, кто ты есть. И за то, кем мы будем — вместе.       — Чонгук… — выдохнул Тэхён.       — Покажи мне, — попросил омега. — Пожалуйста.       Тэхён молча нашёл нужный файл и включил воспроизведение.       Экран заполнили три лица. Они смотрели прямо на Тэхёна — а теперь и на Чонгука.       — Привет, Тэхён, — заговорил Джереми. — Если ты это смотришь, значит, мир уже не будет прежним. И мы стали частью той пыли, которой ты сейчас дышишь.       — Не грусти, — мягко вставила Элис. — Мы устали, брат. Триединство весьма утомительно, — лёгкая усмешка тронула красивые губы. — Наконец-то мы сможем нормально выспаться. А ты береги своего омегу и люби его так, как мы любили друг друга — до последнего вздоха.       Нони недовольно цокнул и перебил её:       — Давайте сперва по делу, — его единственный острый глаз смотрел пронзительно. — Тэхён, мы оставляем вам всё. Формулы лекарств, чертежи систем жизнеобеспечения, архивы, очень много архивов. Это твоё наследство, и тебе придётся стать координатором на первом этапе. Люди должны выжить! Будет трудно. Те, кто привык подчиняться, начнут искать нового хозяина. Не стань им. Но и не дай им утонуть в хаосе.       Джереми снова взял слово. Его лицо стало суровым.       — Мы убьём тысячи людей и заберём эту кровь с собой. Нам нет места в новом мире. Люди оправятся от шока, и кого они в нас увидят? Уродливого монстра? Убийцу? Верховного жреца нового культа? — он покачал головой. — Мёртвые герои не совершают ошибок и не подлежат осуждению, так пусть народ получит чистый символ своего сопротивления. Большие тучи собираются вокруг маленьких частиц, а мы собрали такую огромную, что самым лучшим вариантом для нас будет такой исход…       Он сделал паузу, и Чонгуку показалось, что Джереми смотрит прямо на него.       Тут они заговорили втроём, голоса странным образом сливались и дополняли друг друга, но при этом каждое слово звучало ясно:       — Я есть. Я думаю. Я хочу. Моя душа. Моё небо. Мой лес. Это моя земля. Разве можно сказать больше? Это самые важные слова. Брат, мы отдаём тебе свои богатства: мысли, волю, свободу. Ты сможешь сделать всё правильно.       Элис и Джереми замолчали, давая высказаться Нони. Тот выглядел неожиданно смущённым, хотя, казалось, смущение совсем не в его природе.       — Знаешь, Тэхён, раньше я не понимал, что за бессмысленное ребяческое желание — иметь кого-то, кому можно доверить всё, что бы ты ни сделал? В глубине души я и сам осознавал, что в этом есть нечто успокоительное, нечто влекущее… Но мне понадобилось много времени, прежде чем я принял и признал, что в нежной жажде сентиментальности нет ничего постыдного. Сколько лет прошло, пока я понял, что смысл человеческой жизни — кто бы человеком ни управлял, — только в том, чтобы любить тех, кто нуждается в твоей любви! Не повторяй моей ошибки, Тэхён, не стесняйся любить! Я так долго желал быть чистым рационалистом, так редко говорил добрые слова брату и сестре…       Губы Нони задрожали и искривились в гримасе; Элис протянула руку и погладила его по волосам.       — Ну что ты, перестань, мы всё понимали и без слов! — она снова посмотрела в объектив и ласково улыбнулась. — Тэхён, мир очнётся, и люди смогут, не таясь, испытывать ребячье любопытство ко всему сущему и будущим дням. Помоги им, брат!       Элис отвернулась и уткнулась в плечо Джереми. Тот бережно приобнял хрупкие плечики сестры и обратился к Тэхёну в последний раз:       — Иногда нам снится один и тот же сон: мир вокруг рушится, и все дороги ведут к отвесным скалам. Все люди ушли, необъяснимым образом исчезли в каких-то ужасных местах, а мы сами несём ответственность за то, что отправили их туда, — Нони протянул ему свою нелепо длинную руку, и Джереми переплёл их пальцы. Такими Тэхён и запомнил их на всю оставшуюся жизнь: высокий альфа одной рукой заботливо обнимает тоненькую девочку-омегу, а другой держится за одноглазого бету с лицом уставшего мудреца. — Мир не делится на чёрное и белое. Мы использовали тебя, мы использовали Сопротивление, мы использовали даже свою боль. Но если в итоге вы сможете просто держать друг друга за руки и не бояться завтрашнего утра… значит, всё было не зря. Прощай, брат. Позаботься о ландышах.       Экран погас.       Чонгук чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не знал этих людей — это существо, Элджернона, — но он чувствовал их боль как свою собственную.       — Они всё рассчитали, — глухо произнёс Тэхён, отложив планшет. — Даже свою смерть. Они знали, что если выживут, их либо распнут, либо сделают из Элджернона нового диктатора. Они выбрали стать легендой.       Он осторожно притянул Чонгука поближе к себе. Свернулся вокруг него кольцом, как это делают хищники вокруг своих детёнышей, и прошептал в омежью макушку:       — Теперь нам придётся быть очень сильными, цветочек. Народ не станет сознательным по щелчку пальцев. Будут грабежи, будут те, кто захочет вернуть «старые добрые времена». Элджернон прав: мне придётся применять силу. Придётся быть отчасти тем, кого я ненавидел.       — Но ты не один, — Чонгук уткнулся носом в его шею, вдыхая запах хвои и дождя. — У тебя есть я. И у нас есть правда.       Тэхён глубоко вздохнул и начал осторожно гладить спину Чонгука.       — Теперь у нас есть время всё разглядеть. Мы начали новый путь, будем идти и смотреть на мир. Мы увидим, каков он на самом деле. И многое будет неправильно, но многое окажется именно таким, как нужно.       Казалось, слова кончились, выплакались, выдохлись. Осталось только молчание, но было оно лёгким, и делить его на двоих ощущалось приятным, несмотря ни на что.       Чонгук слушал ровный, спокойный стук сердца своего альфы и жалел лишь о том, что ускользает в сон. Глаза слипались от усталости, тело налилось свинцовой тяжестью, но он боролся изо всех сил. Боялся, что если закроет глаза, то, проснувшись, снова окажется в пустоте, где нет Тэхёна, нет тепла, нет ничего.       — Спи, — тихо сказал Тэхён, чувствуя эту борьбу. — Я никуда не уйду. Обещаю.       — Не уходи, — отозвался Чонгук, уже почти проваливаясь в сон.       — Никогда.       Тэхён произнёс слово и понял: это правда. Абсолютная, окончательная, не подлежащая пересмотру. Он больше никогда не оставит этого человека. Что бы ни ждало их впереди — хаос, война, разруха, новые испытания — они будут идти по жизни вместе.       Чонгук уснул. Дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным, лицо разгладилось, ушло то мучительное напряжение, которое держало его всё это время. Во сне он казался ещё моложе, ещё беззащитнее — тёмные ресницы на бледных щеках, приоткрытые губы, пальцы чуть сжимают рукав чужой рубашки даже в забытьи.       Тэхён сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Смотрел на спящего омегу и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он был вещью в руках человека, которого ненавидел. Ещё неделю назад он сидел у постели омеги и не знал, увидит ли его глаза снова. А сейчас… Сейчас у него на груди спало самое дорогое существо в мире, и за окном скоро займётся рассвет над страной, которую они освободили ценой многих жертв.       Чонгук во сне что-то прошептал, чуть шевельнулся и крепче прижался к Тэхёну. Тот осторожно поцеловал его в висок и прошептал едва слышно:       — Спи, цветочек. Я рядом. Всегда.       Поцелуи — отличная терапия. А место, где стоял Дворец, нужно всё-таки залить бетоном и возвести там мемориал… Он подумает об этом завтра, а сейчас — спать, спать…