Астрея Гринграсс и Турнир Теней

Ирландское лето было похоже на долгий, осторожный выдох: такой делаешь после боли, не до конца веря, что она отступила. Атлантика, раскинувшаяся внизу под зеленым склоном, вела себя непривычно смирно: холодные волны лениво накатывали на берег и так же лениво уходили обратно, будто и море не хотело тревожить покой. Я сидела на веранде, вытянув ноги, и держала книгу раскрытой на коленях. Читать не получалось. Ветер переворачивал страницы сам, и этот звук каждый раз отзывался где-то под ребрами. Я прижимала страницу ладонью, чувствуя под пальцами шероховатость бумаги, но взгляд снова и снова ускользал за горизонт — туда, где небо сливалось с холодной водой. Стоило закрыть глаза, и спокойствия как не бывало. Я снова чувствовала холод в купе «Хогвартс-Экспресса» и видела тот серебристый свет на кончике палочки, который так и не смогла удержать. Я знала: если позволить этим образам задержаться дольше, они потянут за собой остальное. Доски веранды были теплыми от солнца. Где-то кричали чайки. Дом за спиной жил своей тихой, правильной жизнью: шаги, негромкие голоса. Пальцы сами потянулись к лежавшему рядом листу пергамента. «Профессор Люпин, надеюсь, у Вас все хорошо. Я провожу лето в Ирландии и много читаю. Не могли бы Вы посоветовать еще книг по Защите? Те, что Вы рекомендовали в прошлом году, были очень полезны. С уважением, Астрея Гринграсс» Я не писала о снах, из-за которых просыпалась с учащенным сердцебиением, о том, как иногда вздрагивала от резкого звука или того холода, которого здесь, на побережье, быть не могло. Письмо получилось коротким и вежливым, и все же в нем было достаточно правды. Я перечитала письмо, сложила пергамент. В этот момент меня накрыла неожиданная мысль: если он не ответит, я все равно не пожалею, что написала. Хотя бы перед собой я призналась, что мне страшно и нужно учиться дальше, что останавливаться нельзя. Никта унесла послание, и я сидела в кресле, чувствуя, как усталость отзывается в плечах. Внизу море равнодушно продолжало свое движение. Оно ничего не знало о дементорах и чужих тайнах. Лето лечило медленно и неохотно, оставляя после себя шрамы, которые не болели, но и не исчезали. Впереди был Хогвартс: встречи и испытания, о которых я пока не хотела думать. Я просто хотела быть к этому готовой. Завтрак был таким же размеренным: тихий стук ножей о фарфор, шелест утреннего «Пророка» в руках отца. В окно било слепящее июльское солнце. В столовую влетела Никта и, сделав круг под потолком, бросила конверт прямо в тарелку с фруктами перед отцом. Он отложил газету, медленно, с некоторым удивлением, вытер пальцы о салфетку и взял конверт. «От Р. Люпина», ­- произнес он, и в столовой повисла тишина. Он вскрыл конверт и пробежался глазами по тексту. «Интересно. Нашему ребенку рекомендуют литературу». Мать перестала помешивать чай. Ее взгляд переметнулся с конверта на мое лицо. Отец повернулся ко мне. Его взгляд заставил меня выпрямиться на стуле. «Ты объяснишь это?» Я почувствовала, как ладони становятся влажными. «Я попросила его порекомендовать книги. Для самостоятельного изучения». «Книги, — повторил он без интонации. Он взял приложенный к письму список. — «Невидимые защитники» Гамбита. «Практическая магия щитов»… Да, выбор… компетентный. И все же он — оборотень! — Голос отца прозвучал резко и тихо. — И то, что Дамблдор допустил его до детей — преступная халатность. Твоя переписка с ним прекращается». «Но книги…» — попыталась я возразить. «Я еще раз изучу список, и, если там есть стоящие, куплю», — сказал отец, забирая письмо. Я сглотнула комок в горле и кивнула, уставившись на золотистый абрикос в своей тарелке. «Хорошо», — прошептала я. Они переглянулись, и мать мягко добавила: «Осенью будет новый учитель, милая. О нем и думай». Я сидела неподвижно и смотрела на конверт от письма, пока они не вышли из столовой. Они могли забрать список. Они могли запретить писать. Но они не могли заставить меня забыть голос, прогнавший дементора, или вкус того самого шоколада. И не могли проверить, пишу ли я ему из школы. Они могли запретить, но я могла не слушаться. Оставшиеся недели лета пролетели в странной двойственности. С одной стороны — привычный уклад: шахматы с отцом, прогулки по берегу, тишина библиотеки. С другой — стена, выросшая между мной и родителями после того письма. Они больше не упоминали Люпина, но в их взглядах, когда я углублялась в чтение, я видела озабоченность. Я тоже упрямо молчала. Тем не менее, планы на лето родители не изменили и в конце августа мы отправились на финал Чемпионата мира по квиддичу. «Билеты достали отличные, — сообщил отец за завтраком, разворачивая «Пророк». — Ложи прямо над центральным кругом. Отправляемся в Дартмур утром в день матча. Будем трансгрессировать. Астрея со мной». В день отъезда небо затянуло облаками. Я стояла на крыльце, чувствуя, как мантия липнет к коже, и ловила себя на том, что проверяю карманы снова и снова, не забыла ли что-то важное. Это было бессмысленно: все уже лежало на своих местах. Внизу у выхода уже ждали родители и домовик с дорожной сумкой. «Готова? Я захватила тебе свитер, в Дартмуре может быть прохладно», — сообщила мама. Мысль о том, что я вот-вот окажусь в эпицентре главного спортивного события магического мира, заставляла сердце бешено колотиться. Это волновало даже больше, чем первая в жизни трансгрессия, хоть и с помощью отца. Но все же мы обсудили, как это происходит, так что, когда мир внезапно сжался, выворачивая внутренности наизнанку, это не стало шоком. Воздух вырвался из легких, и на мгновение все исчезло. Когда пространство рванулось вперед, желудок неприятно сжался, в ушах зашумело. А потом нас будто выплюнуло на землю. «Все в порядке?» — спросил отец, его голос прозвучал как будто издалека. Я кивнула, сглотнув противную сладость во рту, и осмотрелась. Мы стояли на краю огромного поля, заставленного тысячами палаток. Где-то вдали высились призрачные очертания гигантского стадиона. Лагерь уже жил своей шумной жизнью. Палатки тянулись рядами, флаги разных стран колыхались на ветру. Люди смеялись, переговаривались, спорили. Запахи еды, дыма и сырой травы смешивались, и от этого кружилась голова. «Вот наш участок», — указала мать на колышек с надписью «Гринграсс-2». Рядом виднелась такая же палатка зелено-серебристых цветов, но с цифрой «1». Наш домовик уже суетился, разгружая сумки. Из соседней палатки выскочила Дафна, а следом за ней, запыхавшись, — Астория. «Наконец-то!» — Дафна схватила меня за руки, и мы закружились, смеясь. Астория тут же присоединилась, вцепившись в нас. «Мы тут уже час, все разглядели! — выпалила она, сияя. — Здесь вообще все! Говорят, даже Лавгуды где-то рядом, их палатку не спутаешь!» На душе сразу потеплело. Возможно, мне и правда удастся ненадолго увидеть Полумну. Мы плотно пообедали — было совсем как на наших обычных семейных праздниках. Настроение поднималось с каждой минутой, и я почти забыла про свои страхи. Пока родители общались, мы с девочками пошли гулять по лагерю. Воздух был наполнен волшебством — самым шумным и хаотичным. Дети гоняли на игрушечных метлах между палатками, хотя родители иногда кричали: «Помни, мы на магловской земле!» Но всем наплевать. Зеленые палатки ирландцев пестрели трилистниками, а болгарские были облеплены огромными плакатами с хмурым чернобровым лицом. «Смотри, Крам», — указала Дафна. Портрет на ближайшей палатке моргнул и насупился еще сильнее. Неподалеку Пэнси Паркинсон с подружками заливалась смехом, пытаясь привлечь внимание группы высоких болгарских парней. В толпе мелькали знакомые. Возле темной строгой палатки стояли мистер Нотт и Тео. Отец что-то говорил ему, и Тео, встретив мой взгляд, едва кивнул и поднял руку в приветствии. Я ответила тем же. Дальше мы увидели Блейза Забини с матерью. Я невольно задержала на ней взгляд. Она была невероятно красива, в элегантном магловском платье. Но за этой безупречностью скрывалась история, которую все в нашем кругу знали. Говорили, все ее мужья умирали при странных обстоятельствах, оставляя ей огромные состояния. За глаза ее называли «Черной вдовой». Однако взгляд, которым она смотрела на Блейза, говоря с ним, был полон такой нежности и тепла, что страшная легенда казалась враньем. Торговцы бегали в толпе с криками: «Омниокли! Программки! Шляпы с клеверами! Поддержи свою команду!» Мы скинулись и купили три омниокля, а я взяла и программку. На обложке красовались логотипы спонсоров: «Нимбус-2001», «Сливочное пиво», «Универсальный пятновыводитель миссис Чистикс». Внутри были портреты игроков, которые радостно махали читателям. Когда мы вернулись, у нашей палатки отец разговаривал с незнакомым мужчиной в мантии в желто-черную полоску, с изображением осы на груди. У него было румяное, почти детское лицо, и мощное телосложение. «…организация не из легких, Людо, особенно в Хогвартсе», — говорил отец. Мужчина весело рассмеялся, и его живот приятно колыхнулся: «О, не переживайте, мы справимся! Работа есть работа!» Мы с Дафной переглянулись. «Хогвартс-то тут при чем?» — прошептала она. У меня в животе неприятно засосало. Похоже, этот учебный год спокойным не будет. Внезапно из-за леса прокатился низкий гулкий звук гонга. Мгновенно в темноте между деревьями вспыхнули гирлянды зеленых и красных фонарей, освещая широкую тропу. «Похоже, начинается», — сказал отец, поворачиваясь к нам. — «Пора занимать места». Мы оставили домовика присматривать за палаткой и присоединились к потоку людей. Всеобщее возбуждение оказалось заразительным — я шла с глупой улыбкой, которую не могла стереть с лица. Всю дорогу мы с Дафной и Асторией болтали, пока деревья не расступились, открыв вид на стадион. От его громадности у меня на секунду перехватило дыхание. «Сто тысяч мест, — сказал неподалеку мистер Уизли, пришедший с семьей. С ним были Гермиона и Гарри. Мы кивнули друг другу. — По заданию Министерства здесь целый год работали пятьсот человек. Каждый гвоздь — чистейшая магия. И маглоотталкивающие чары, чтобы никто посторонний не пробрался». Он говорил с легкой гордостью, будто сам руководил строительством. Я представила пятьсот волшебников, день за днем возводящих эти стены, и снова поразилась масштабу. Министерская волшебница мельком глянула на наши билеты и кивком указала наверх, в ложу. Мы поднялись по ковру среди нарядных болельщиков, устроились в пурпурных креслах и втроем разом подняли омниокли к глазам, разглядывая поле внизу. С высоты стадион казался живым существом, пульсирующим от энергии ста тысяч голосов. Прямо напротив нас огромное табло то и дело оживало золотыми буквами: то «Все вкусы Берти Боттс!», то счет «БОЛГАРИЯ — 0, ИРЛАНДИЯ — 0». В ложе ненадолго появился министр Фадж, обменялся с отцом парой вежливых фраз. Следом подошли Малфои. Люциус Малфой холодно кивнул, Нарцисса улыбнулась маме, а Драко поздоровался с нами, прежде чем уйти в соседнюю ложу. Вдруг стадион оглушил голос Людо Бэгмена, того полосатого мужчины, с которым болтал отец: «Леди и джентльмены! Добро пожаловать на финал Чемпионата мира по квиддичу!» Тысячи флагов взметнулись в воздух под оглушительный рев толпы. А потом на поле выплыли болгарские вейлы. Их танец был завораживающим, но я не понимала, почему мужчины вокруг буквально теряли голову. Мой отец будто нарочно отвернулся к матери, а какие-то парни на трибуне ниже смотрели так, будто готовы были спрыгнуть вниз. «Они оказывают особое влияние на мужчин, — тихо пояснил отец, заметив мое удивление. — Чары древние и очень сильные». Когда танец закончился, трибуны взорвались возмущенными криками. Но тут же все закричали от восторга — на поле ворвались ирландские лепреконы, устроившие шоу со светящимся трилистником и золотым дождем. После этого судья свистнул, и игра началась. То, что было дальше, не шло ни в какое сравнение с нашими школьными матчами. Это был ураган. Бладжеры с первых секунд летали с диким свистом, проносясь между игроками. Охотники неслись так быстро, что превращались в цветные полосы, без омниоклей я бы не успевала за ними следить. «Болгары ничего себе, — заметила Дафна, глядя в омниокль на группу парней на противоположной трибуне. — Особенно тот, слева». Я фыркнула от неожиданности, но взглянула. Она была права, парни и правда ничего. Игра становилась все жестче. На тридцатой минуте все затаили дыхание, когда два ловца, Крам и Линч, словно сговорившись, камнем ринулись вниз. Они неслись к земле с такой скоростью, что у меня сердце екнуло. Казалось, вот-вот случится что-то страшное. В самую последнюю секунду Виктор Крам выровнял полет и ушел в сторону. А Линч с жутким глухим стуком врезался в землю. С ирландских трибун раздался стон. Игру остановили, пока ему помогали. Когда он снова поднялся на метлу, стадион взорвался аплодисментами. Болгары, отчаявшись, играли все грубее. В самый разгар атаки вейлы снова выскочили на поле, отвлекая судью. Началась неразбериха, и тут я увидела — оба ловца снова рванули вниз. На этот раз Линч ударился о землю с ужасающей силой и тут же скрылся под стаей вейл. А Крам в тот же миг плавно выпрямился и поднял руку. В его пальцах был снитч. «ИРЛАНДИЯ ПОБЕДИЛА! — орал Бэгмен. — КРАМ ЛОВИТ СНИТЧ, НО ПОБЕЖДАЕТ ИРЛАНДИЯ! Невероятно!» Пока ирландцы в безумной радости подбрасывали кубок, а лепреконы осыпали их золотом, мы с девочками хлопали до боли в ладонях. В соседней ложе, где сидели министр Фадж и болгарские чиновники, появился судья с Кубком мира, за ним проследовала болгарская команда. «Не могу поверить, они так близко!» — восторженно прошептала Дафна, сжимая мою руку, когда мимо нас проходили игроки. Крам шел последним — бледный, с синяком под глазом, все еще сжимая в руке снитч. «Да, — с легкой улыбкой произнес отец. — Отличные билеты». Ирландцы сделали еще круг почета, и толпа медленно поползла к выходу. Фонари освещали нам путь обратно к лагерю, где уже ждал уютный костер и дымящиеся кружки горячего сливочного пива — оно было особенно нужно после пронизывающего ветра на стадионе. Огонь трещал, искры взлетали в темный воздух, горячая кружка приятно обжигала ладони. Взрослые достали виски, и разговоры быстро стали громче. Все говорили сразу — о матче, о ловце. Я поймала себя на том, что улыбаюсь без причины, просто потому что не могла иначе. Решив, что еще рано ложиться спать, я медленно побрела между рядами, надеясь встретить знакомые светлые волосы и сережки-пробки. Улыбка все еще не сходила с моего лица. Первый крик я почти не заметила. Вокруг и так кричали, смеялись, переговаривались. Но когда крик повторился, я насторожилась и огляделась. Где-то вдали, за деревьями, зеленым пламенем взметнулась к небу палатка. На фоне этого были видны фигуры — скрюченные, дергающиеся, словно их тянули за невидимые нити. На секунду мне показалось, что это иллюзия, чья-то шутка. Мозг отказывался понимать, что происходит. Мир вокруг словно замедлился. Я стояла, не в силах двинуться, и чувствовала, как сердце бьется где-то в горле. Потом звук прорвался сквозь оцепенение: резкие щелчки магии, крики паники. Я обернулась, пытаясь понять, откуда это, и в этот момент из-за поворота хлынула толпа. Люди бежали прямо на меня. Они сталкивались, спотыкались, падали и исчезали с громкими хлопками — трансгрессировали на ходу. Лица были искажены страхом, глаза расширены. Я инстинктивно рванула в сторону нашей палатки, к родителям, но не успела. Что-то тяжелое ударило меня, и я полетела на землю, ударившись коленом о камень. Боль вышибла воздух из легких. Я попыталась приподняться, и тут же получила пинок в бок от кого-то, пробегавшего мимо. Снова рухнула, теперь лицом в пыль. Чей-то сапог наступил мне на руку всей массой. Я вскрикнула, но мой голос утонул в общем реве. Кто-то споткнулся и тяжело упал сверху, вдавливая меня в землю с хрустом. Через секунду он уже вскочил и побежал дальше, даже не оглянувшись. Паника накрыла меня. Я не могла встать- ноги, руки не слушались. Со всех сторон сыпались удары, люди бежали прямо по мне. Я пыталась отползти, уцепиться за траву, за землю, за что угодно, но пальцы скользили, и меня только сильнее втаптывали в грязь. Мир взорвался белой вспышкой, а потом начал гаснуть. Звон в ушах заглушал все. Где-то очень далеко, на самом краю слуха, пробился крик: «Астрея!» Это был голос Драко — жесткий, без обычного самодовольства. «Я не хочу умирать, — промелькнуло у меня в голове. — Пожалуйста, я не хочу, чтобы последним, что я слышала в жизни, был его голос…» Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в темноту, — яркий ядовито-зеленый свет, заливший все вокруг. Сознание возвращалось ко мне обрывками. Сначала появилось ощущение странной невесомости, а потом сразу же тупая, пульсирующая боль во всем теле. От этого хотелось зажмуриться и исчезнуть обратно. Я попыталась пошевелиться и вдруг поняла, что меня несут. Тело покачивалось в ритме шагов, и от каждого толчка боль в теле отзывалась новым уколом. Над самым ухом раздался голос: «Сейчас, сейчас, дочка, все будет хорошо». Я сразу узнала его — и все равно не поверила. Это был голос отца, но не тот, к которому я привыкла. Он звучал сдавленно и тревожно. Его руки держали меня крепко и осторожно одновременно. Так он носил меня когда-то давно, когда я была слишком маленькой, чтобы идти сама. Потом его голос прозвучал громче, обращаясь к кому-то: «Оставь палатку здесь, домовик потом все заберет!» И сразу же, совсем рядом раздался крик матери: «Астрея! Что с ней?» Мамины пальцы коснулись моей щеки — дрожащие, холодные. Сознание снова скользнуло в темноту, и я успела подумать: этого не может быть. Они никогда так не кричат. Никогда. Первое, что я ощутила — запах лекарств. Потом в глаза ударил слишком яркий белый свет. Я зажмурилась и только тогда поняла, что лежу. Голова гудела, но боль была уже где-то далеко. Я снова медленно открыла глаза. Белые стены, аккуратная больничная койка. «Наверное, это сон», — подумала я. Такого не могло быть. Мои родители — образец сдержанности. Они не кричат. Не срываются. Не носят на руках почти взрослую дочь. Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Конечно, это сон. Они не могли себя так вести. Дверь открылась, и вошла женщина в лимонно-желтом халате с вышитыми скрещенными костью и палочкой. «Ну вот, уже лучше, — мягко сказала она, положив прохладную ладонь мне на лоб. — Выпейте это, мисс Гринграсс». Она протянула мне маленький пузырек с дымящейся розовой жидкостью. Я послушно сделала глоток, и по телу сразу разлилось тепло, боль в виске окончательно отступила, оставив легкую сонливость. «У вас было несколько переломов, в основном ребра, и небольшое сотрясение, — деловито продолжила целительница. — Вы были без сознания почти сутки. Но не волнуйтесь, целители хорошо поработали, заклинания и зелья сделали свое дело. До завтрашнего утра мы за вами понаблюдаем, а потом выпишем». «Мои родители?» — тихо спросила я, и голос прозвучал хрипло и чуждо. «Они были здесь все время, — успокоила она меня. — Но около часа назад им пришлось уехать в Министерство. Там идет разбирательство по поводу вчерашних… событий. Вы не одна такая, — добавила она, словно угадав мою следующую мысль. — У нас были и другие пострадавшие, но все уже вне опасности». Она поправила подушку и направилась к выходу. «Скоро принесут ужин. Постарайтесь поесть, вам нужны силы». Ужин действительно вскоре появился — простая овсяная каша, тост и чай. Есть не хотелось, но я заставила себя проглотить несколько ложек. Физически я чувствовала себя почти нормально — магия творила чудеса. Но меня все еще трясло и дрожали руки. На подносе рядом с чашкой лежала небольшая плитка шоколада. Я разломила ее и медленно съела один квадратик, потом другой. Сладкий, знакомый вкус разлился по рту, но успокаивающего тепла, что помогало против дементоров, не было. Шоколад был бессилен против памяти о бегущей толпе, ядовито-зеленом свете и о том мгновении, когда земля ушла из-под ног. Лежать дальше не было сил. Я осторожно опустила ноги с кровати, и холодный пол немного прояснил сознание. На стуле рядом висел мой зеленый кардиган. Я накинула его — мягкая шерсть пахла домом. Значит, родители действительно были здесь. Палата находилась в самом конце коридора. Гринграссы не лежали в общих. Я вышла, опираясь ладонью о прохладную стену, и медленно побрела, прислушиваясь к отдаленным голосам. В коридоре никого не было. Ноги были ватными. Дойдя до лестницы, я прислонилась к косяку, пытаясь отдышаться. Снизу, со ступенек, донесся неуверенный голос: «Астрея?» Я посмотрела вниз. На лестнице стоял Невилл Долгопупс, сжимая в руках сверток. Он смотрел на меня с удивлением. «Ты как?» — спросил он, поднимаясь на несколько ступенек ближе. — «Ты что тут делаешь?» «Я… после чемпионата, — с трудом выдавила я. — Там в лагере…» Лицо Невилла стало еще более озабоченным: «Но в «Пророке» писали, что все обошлось, жертв не было…» «Что… что это было?» — выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги. «Я плохо помню. Меня сбили с ног…» Невилл оглянулся и понизил голос: «Пожиратели Смерти. В масках. Они ворвались в лагерь, крушили палатки, а семью маглов, смотрителей, подняли в воздух и мучили… А потом… — он сглотнул, — потом в небе появилась Темная метка. Символ Того-Кого-Нельзя-Называть». От его слов по спине пробежали мурашки, и голова снова заныла. «Потом Пожиратели сбежали, — продолжил Невилл, — никого не поймали. Бабушка говорит, все в ярости». «А ты что здесь делаешь?» — спросила я, вдруг осознав странность встречи. — «Я тебя на матче не видела». Невилл замялся, сильнее сжимая сверток. «Нет, я там не был… я к родителям», — выпалил он и тут же сжал губы, будто поймав себя на слове. Я, не подумав, брякнула: «Я думала, они погибли в ту войну…» В ту же секунду я поняла, какую ужасную глупость сказала. Но было поздно. Снизу по лестнице поднялась его бабушка — высокая пожилая дама в длинном зеленом платье. Ее острый взгляд упал на нас. «Что такое? — строго спросила она. — Неужели Невилл говорит, что его родители умерли?» «Мы вообще не обсуждали наши семьи, миссис Долгопупс, — поспешно сказала я, чувствуя, как горит лицо. — Мы не настолько близки. Просто учимся вместе». Августа Долгопупс выпрямилась, и сурово произнесла: «Мой сын и его жена пали жертвами Пожирателей Смерти. Сейчас они находятся здесь, в больнице, на постоянном лечении». «Мне… мне очень жаль, — пробормотала я, чувствуя себя полной дурой. — Простите за бестактность». Я резко развернулась, чтобы уйти, но в глазах потемнело, и я шатнулась, схватившись за стену. Невилл тут же оказался рядом. «Я провожу тебя», — тихо сказал он. Он аккуратно взял меня под локоть, и я, не сопротивляясь, позволила вести себя по коридору. Было стыдно и неловко, но в его поддержке чувствовалась такая простая, искренняя забота, что я лишь молча кивнула в знак благодарности. Он усадил меня на кровать, и в его лице я вдруг увидела не того вечно рассеянного и неуклюжего мальчика, а кого-то взрослее, серьезнее. «Они… они когда-нибудь поправятся?» — тихо спросила я. Невилл покачал головой, глядя в пол: «Скорее всего, нет. Я уже не надеюсь». «Но это же значит… Невилл, ты будешь взрослым, и все равно будешь о них заботиться…» «Да, — просто ответил он. — Всегда». Потом он поднял на меня взгляд и улыбнулся. «Тебе повезло больше. Ты выбралась из той… давки. Ты жива и поправишься. Выздоравливай, Астрея. И, пожалуйста, не рассказывай в школе про моих родителей. Я не хочу, чтобы…» «Конечно… спасибо, — прошептала я. — Увидимся в Хогвартсе». Он кивнул и вышел. Я осталась одна в тихой палате, глядя на свои руки на шерстяном одеяле. До поездки оставалась неделя. В ушах все еще стоял гул толпы, но теперь к нему примешивался тихий, твердый голос Невилла: «Всегда». Раньше все казалось простым: Слизерин, Гриффиндор, правильные семьи и неправильные. А теперь где-то здесь, в этой же больнице, лежали его родители — живые, сломанные люди. И он приходил к ним. Я потянулась за кружкой с водой, и рука дрогнула. Едва я переступила порог нашего дома в Годриковой Впадине, как камин в гостиной вспыхнул изумрудным пламенем, и из него, отряхивая пепел с платьев, вышли Дафна и Астория. Астория тут же бросилась ко мне, ее глаза были круглыми от волнения. Дафна, не говоря ни слова, усадила меня в кресло, и накрыла тем самым пледом с вышитыми совами. «Не вздумай вставать, — строго сказала она, усаживаясь на подлокотник. — Министерство пыталось замять историю, но слухи все равно пошли. В «Пророке», конечно, написали, что жертв нет, но многие видели, как уносили пострадавших. Говорят, что одна из девочек была на волосок от смерти». Я невольно вздрогнула, подумав, что это про меня, но Дафна уже продолжала, понизив голос: «Твой отец и мой лично явились к Фаджу. Твой… Астрея, твой орал на министра громче любого громовещателя. Ходил за ним вокруг стола, а министр только пятился и мямлил. Мой папа говорит, он не удивился бы, если бы твой отец Фаджа на месте прибил». «Отец?.. — я недоверчиво покачала головой. — Он никогда не кричит». «Ты не видела их в тот день, — твердо сказала Дафна. — Когда мы тебя нашли. Какое везение, что Драко был рядом, увидел тебя в толпе и показал нам. Твой отец просто… раскидал всех на пути. Я никогда не видела его таким». Я молча смотрела на нее, пытаясь представить это и не находя в памяти ни одного похожего образа. Но перемены в родителях были заметны и здесь, дома. Мама, которая раньше почти не прикасалась ко мне, теперь, проходя мимо, могла положить руку мне на плечо, и ее ладонь задерживалась на пару секунд. А на третий день отец без стука вошел ко мне в комнату. В руках он держал стопку из семи толстых книг. Молча поставил их на тумбочку. «Книги из списка того… Люпина, — сказал он своим обычным ровным голосом. — Они хорошие. Пригодятся». Он развернулся и вышел. Я смотрела на корешки с золотыми названиями и снова пыталась соединить в голове образ холодного, расчетливого отца с человеком, который кричит на министра и покупает книги, рекомендованные оборотнем. Эти картинки никак не хотели складываться в одну.