Астрея Гринграсс и Турнир Теней

Май плавно перетекал в июнь, но ощущение легкости, обычно приходящее с концом учебного года, так и не наступило. Моя тревожность, уснувшая за месяцы относительного спокойствия, снова подняла голову. Я снова ловила себя на том, что мои пальцы нащупывают в кармане мантии спасительную шероховатость шоколадной плитки. Отламывала по квадратику и медленно рассасывала его на языке, стараясь заглушить подступающий к горлу холодный комок. Казимир заметил мое состояние. Он почти не выпускал мою руку, когда мы шли по замку, как будто становясь моим барьером безопасности. В свободные часы он уводил меня в укромные уголки: заброшенные классы, полутемные галереи, места, где нас не могли подслушать и где стены будто становились на нашу сторону. И нет, вовсе не с какой-то романтической целью. «Хватит смотреть по сторонам, как испуганный кролик, — говорил он мягко, но твердо. — Лучше научись себя защищать». Не прятаться, не ждать удара, а быть готовой — это звучало правильно. И он начал учить меня заклинаниям, тем, что у нас не проходили до старших курсов. Казимир стоял совсем близко, поправлял мою руку, направляя запястье, и от этого прикосновения было легче. Его голос был спокойным, уверенным, и в нем не было ни тени сомнения в том, что у меня получится. Под его руководством страх отступал. Не исчезал совсем — я была достаточно разумна, чтобы не верить в чудеса, — но становился более управляемым. И это ощущение, когда рядом есть тот, кто не просто утешает, а учит выживать, давало мне куда больше спокойствия, чем любые обещания. Между тем чемпионы усердно готовились к последнему испытанию, а мы — к экзаменам. Ничего необычного не происходило, если не считать одного странного инцидента, о котором все тут же заговорили. Гарри Поттер, как передавали из уст в уста, потерял сознание на уроке Прорицаний. «Видимо, переусердствовал», — с легкой усмешкой заметил кто-то за обедом. Но я, глядя на затуманенное окно и сжимая в кармане очередной кусочек шоколада, почему-то была уверена, что дело не в усердии. В воздухе пахло грозой, и мы все, даже не будучи прорицателями, чувствовали ее приближение. Крам не вылезал с корабля, дни и ночи напролет отрабатывая заклинания. Флер Делакур пропадала где-то в окрестностях хижины Хагрида — Мадам Максим договорилась об этом с Дамблдором. Седрика частенько видели выходящим из кабинета профессора Флитвика, а Гарри Поттер, говорили, репетировал в классе Трансфигурации. И только одно место оставалось нетронутым всеобщей суетой — туалет на третьем этаже. Здесь, среди вечного запаха сырости и слабого звона в трубах, все было по-прежнему. Я продолжала отрабатывать защитные чары и без Казимира. Ничто не казалось более важным. Лиз за эти месяцы превратилась в настоящего шахматного гроссмейстера. Теперь она разносила меня в пух и прах за несколько ходов, если только не была в особенно благодушном настроении. Ее обида на Гарри Поттера никуда не делась. «Он обещал заходить! — ворчала она, зависая над доской. — И ни разу не появился! А ведь я ему в озере помогала! Такая неблагодарность!» Полумна находила всему оправдание своим мечтательным тоном: «Он тренируется перед туром, у него экзамены были…» Мне казалось, он и не собирался выполнять свое обещание. Зачем обманывать себя? Некоторые вещи, как и этот туалет, оставались неизменными: страх, обида призрака и наивная вера Полумны в то, что все люди хорошие. Экзамены остались позади, прямо перед последним туром. Чувство выполненного долга было приятным, но каким-то далеким, будто происходившим не со мной. Учеба точно не казалась сейчас самой важной. Но я отправила сову родителям — пусть порадуются, их дочь не ударила в грязь лицом. В день последнего испытания «Ежедневный Пророк» выпустил новую статью Риты Скитер, на этот раз ее мишенью снова стал Гарри Поттер. Заголовок кричал: «Гарри Поттер: Нездоров и опасен». За завтраком Малфой, Крэбб и Гойл устроили настоящее шоу. Они крутили пальцами у висков, корчили идиотские рожи и, с особой изобретательностью, высовывали языки, извивая ими, словно змеи, пытаясь спровоцировать Гарри. Но тот сидел, не реагируя, словно окруженный невидимой стеной. Я пробежала глазами по статье. Скитер, со свойственной ей «заботой», живописала, как Поттер постоянно теряет сознание, жалуется на боль в шраме, и намекала на его «психическую нестабильность». Но главным «козырем» стала цитата Драко Малфоя о змееусте Поттера, его «дружбе с оборотнями и великанами» и намеки на то, что он может быть опасен. Позже, столкнувшись с Драко в почти пустом коридоре, я не удержалась. Он с самодовольным видом перекладывал что-то из кармана в карман. «Знаешь, Драко, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчетливо, — может, хватит уже выстраивать всю свою жизнь вокруг Гарри Поттера? Попробуй найти собственные интересы, вместо того чтобы завидовать ему и ныть о нем журналистам. Неужели в твоей жизни ничего важнее него не происходит?» Он замер, и на его обычно надменном лице на секунду мелькнуло неподдельное изумление, будто я заговорила с ним на языке рун. Он ничего не ответил, и я не думаю, что мне удалось до него достучаться. День прошел в легком, но нарастающем волнении. Многие переживали за чемпионов так, будто сами должны были вот-вот войти в лабиринт. Статья о Поттере, впрочем, не произвела такого эффекта, как та, что была о Грейнджер. «Время для публикации Скитер выбрала отвратительное, — заметил Тео, направляясь с нами на ужин. — Сейчас всем не до личности Поттера, все думают о самом испытании. Ей следовало вывалить эту желчь дня на два раньше, чтобы успеть нагнать нужную атмосферу». Ужин перед соревнованиями был праздничным, с изысканными блюдами. Но для меня все это неважно, главное — рядом сидел Казимир. Мы оба знали, что скоро его корабль уйдет, и от этого наши пальцы сплетались под столом крепче. Наконец Дамблдор поднялся и увел чемпионов готовиться к старту. Мы же, спустя некоторое время, потянулись на стадион, который изменился до неузнаваемости. По всему периметру поля выросла плотная, непроницаемая живая изгородь высотой в двадцать футов. Я стояла на трибуне, прислонившись спиной к Казимиру. Он обнимал меня сзади, его руки согревали сквозь тонкую ткань мантии, создавая хрупкое ощущение безопасности. «Мы опять ничего не увидим», — громко вздохнула Пэнси Паркинсон где-то рядом. Я не выдержала, обернувшись к ней: «А что ты хочешь увидеть? Как на них нападают и рвут на куски?» «Ну, если Поттера…» — захихикала Пэнси, но ее перебил Драко. «Ой, заткнитесь обе! — резко бросил он. — Никого рвать не будут. Все должно быть безопасно, Министерство обещало». Он кивнул в сторону Корнелиуса Фаджа. И правда, вскоре появились профессора и объяснили правила: если участник попадет в беду, он должен выстрелить в небо красными искрами. Патрули, дежурящие снаружи, тут же придут на помощь. «Ну, так себе защита, — фыркнул Забини. — А если палочку сломают или выбьют? Лучше бы сверху за всем следили и нам показывали…» Правила были просты: Кубок Турнира стоял в центре лабиринта. Кто первый до него дотронется — победил. Заходили участники по очереди, в зависимости от набранных очков. В вечернем небе зажглись первые звезды, когда чемпионы скрылись в зеленых коридорах. Сначала Диггори и Поттер, затем Крам и последней — Делакур. Казимир на мгновение напрягся. Я почувствовала это сразу по тому, как изменилось его дыхание, как крепче стали руки на моей талии. Он ничего не сказал, и я тоже. Слова были бы лишними. Видно практически ничего не было. Лишь изредка где-то вспыхивал огонь, клубился золотой туман или доносились отголоски заклинаний. Один раз я заметила серебристый свет: «Смотрите, кто-то вызвал Патронуса!» «Дементоров там точно нет, — отозвался Драко. — Дамблдор их не пустил бы. Странно…» Зрители притихли, жадно ловя малейшие признаки жизни в лабиринте. «Ну, хоть что-то заметно, — хмыкнул Тео, — не то, что когда они под водой». В этот момент раздался пронзительный девичий крик. Наблюдатели рванули на звук — из соревнований выбыла Флер Делакур. Казимир едва заметно выдохнул и сильнее притянул меня к себе. Я положила свою руку поверх его, не отрывая взгляда от лабиринта. Спустя время в небо взметнулись красные искры — забрали Крама. Я не сразу поняла, что это значит. Казимир наклонился ближе, его лоб на мгновение коснулся моего виска — жест короткий, почти незаметный, я погладила его руку, утешая после проигрыша его школы. В лабиринте остались только Седрик и Гарри. Напряжение на трибунах нарастало с каждой минутой. Астория заерзала рядом: «Что происходит? Когда уже? Они совсем заблудились?» Я молчала. Мне вдруг остро захотелось, чтобы этот вечер длился еще немного, пока руки Казимира все еще были вокруг меня. И вдруг — ослепительная вспышка у самого края лабиринта, и два тела рухнули на траву. Толпа хлынула с трибун. Крики, давка, ничего не разобрать. Наблюдатели пытались утихомирить всех. Я наклонилась с самого края трибуны, пытаясь разглядеть что-то в сумеречном свете, и тут над полем пронесся чей-то раздирающий душу крик: «Он мертв! Седрик Диггори! Мертв!» На трибунах началась паника. Сквозь общий гам пробивался голос Фаджа: «Гарри — в больничное крыло! Он ранен!» Кто-то кричал, девушки рыдали. Я сама заплакала, уткнувшись лицом в грудь Казимиру. Толпа рванула с трибун, и нас прижало к ограждению. На секунду мир сузился до ужаса на чемпионате летом — давки, криков, невозможности дышать. Но в этот раз Казимир уперся руками в поручни с двух сторон от меня, становясь живым щитом, и не дал толпе дотянуться. Когда давка немного схлынула, он обнял меня и повел вниз. Там, у края поля, Амос Диггори рыдал над телом своего единственного сына. Я мельком увидела широко раскрытые, невидящие глаза Седрика, прежде чем Казимир резко развернул меня и увел прочь. Мы стояли в холле до глубокой ночи, пока по замку не поползли самые чудовищные слухи: Грюм был ненастоящим. Все это время под маской профессора скрывался Барти Крауч-младший, сбежавший из Азкабана Пожиратель смерти. Нас, наконец, разогнали по спальням почти силой. Мне потребовались все силы, чтобы разжать пальцы и отпустить руку Казимира. Утро не принесло облегчения. За завтраком все были помяты и бледны. Мы узнали, что Фадж, пришедший в ярость от новостей, привел с собой дементора, который тут же применил к Краучу Поцелуй. Теперь правду мы никогда не узнаем. «Крауч — сумасшедший», — шептались многие. Но я смотрела на Нотта — он был непривычно тих. И Казимир молчал, сжав губы. «Директор нас бросил», — наконец сказал он. Каркаров сбежал прошлой ночью. Слух, будто Поттер утверждает, что Сами-Знаете-Кто вернулся, уже полз по замку. И когда Дамблдор обратился к нам с просьбой оставить Гарри в покое и не расспрашивать его, неизвестность сдавила горло с новой силой. За оставшееся до отъезда время я лишь раз заглянула в туалет на третьем этаже. «Я верю Гарри, — тихо сказала Полумна. — Я верю, что Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся». «Не знаю, почему Дамблдор запрещает его расспрашивать», — выдохнула я. «Гарри плохо, — мягко сказала Полумна. — У него на глазах умер Седрик. Когда мама погибла у меня на глазах, я тоже долго не разговаривала. Но папа начал рассказывать мне про разных существ, и постепенно я перестала бояться». Я обняла ее, а потом спохватилась: «Значит… ты тоже видишь фестралов?» Она кивнула. «Седрик не стал призраком, — вздохнула Миртл. — А жаль. Он был такой красивый». «Его родители с ума сходят от горя», — прошептала я. «Мои тоже плакали над моим телом, — сказала Миртл. — Они маглы и не видели меня призраком. Как вы думаете, если бы увидели, это бы их утешило?» Мы не знали ответа. На прощальном пиру Большой зал был погружен в траур. Вместо привычных факультетских цветов повсюду был черный. Гобелены на стенах сменили яркие тона на мрачные, а свечи горели ровным, приглушенным пламенем. Все преподаватели, кроме Каркарова, были на своих местах. Мадам Максим возвышалась над столом, ее лицо было строгим и печальным. Профессор Снейп сидел как обычно на своем месте напротив нашего стола. Он не ел, просто смотрел в пространство перед собой с обычным мрачным взглядом. В какой-то момент он повернулся в сторону стола гриффиндорцев, и я увидела, что Поттер не сводит с него глаз. Но сам Снейп на Гарри долго смотреть не стал, и, казалось, ушел в неприятные размышления. А у кого в тот момент они были приятными? В зале стояла непривычная тишина: все говорили шепотом. Лица пуффендуйцев были особенно безрадостны. Чжоу Чанг сидела, не поднимая глаз, ее лицо было бледным и осунувшимся — казалось, она не сомкнула глаз с той самой ночи. До меня вдруг дошло — они с Седриком не просто ходили на бал, они встречались. Желудок сжался от жалости, когда я на секунду представила, каково это — потерять так близкого человека. И я прижалась к плечу Казимира. «Закончился, — голос Дамблдора, обычно такой теплый, теперь звучал тяжело и глухо, — еще один учебный год». Он обвел зал взглядом. «Я хотел бы, чтобы все сейчас встали и подняли стаканы в честь Седрика Диггори». Стулья заскрипели. Тысячи рук подняли кубки, и по залу прокатился гулкий, единый гул: «За Седрика Диггори». «Седрик обладал многими достоинствами, которыми отличаются студенты Пуффендуя, — продолжил Дамблдор. — Он был хорошим, верным другом, любил труд, высоко ценил справедливость. Смерть его подействовала на всех вас, независимо от того, знали вы его или нет. Поэтому я думаю, вы имеете право узнать, как это случилось. Седрика Диггори убил Лорд Волан-де-Морт». По залу пронесся сдавленный вздох. Я посмотрела на Нотта. Он сидел, мрачно уставившись перед собой, скрестив руки на груди. Малфой что-то шептал Крэббу и Гойлу, но я не разбирала слов. Мои пальцы сжали руку Казимира так, что кости хрустнули. Дыхание стало тяжелым, знакомый холодок паники начал подползать к горлу. «Гарри Поттер сумел ускользнуть от Волан-де-Морта, — голос Дамблдора снова окреп. — Он рискнул жизнью, чтобы вернуть тело Седрика в Хогвартс. Он проявил храбрость, которую перед лицом Лорда проявлял не каждый взрослый волшебник. И теперь я пью в его честь». Дамблдор тяжело повернулся к Гарри и снова поднял кубок. Почти все в зале последовали его примеру. Но за нашим, слизеринским столом, многие не двинулись с места. Я лишь слегка коснулась пальцами своего кубка, и меня тут же затошнило от всего этого — от слов, от взглядов, от неподвижной фигуры Нотта. Казимир мягко, но твердо приобнял меня за плечи. Все прошлые разговоры в гостиной, все наши умные догадки и теории не могли подготовить меня к этой новой реальности. Дамблдор что-то говорил о наступающих темных временах и необходимости единства, но я уже не слушала. Я просто чувствовала тепло Казимира рядом и думала о том, как я переживу его отъезд. И как буду существовать дальше без этой поддержки — не знала. Я не хотела отмечать день рождения, сама мысль о празднике среди этого горя и страха казалась почти кощунственной. Но Дафна и Астория все равно сделали мне подарок. Новое перо для письма и изящную чернильницу. Мы обнялись — крепко, без слез, которые все равно были слишком близко. Весь остаток дня я провела с Казимиром. Мы ушли к озеру, туда, где вода казалась темнее обычного, а ветер нес холод даже сквозь летнюю зелень. Мы сидели рядом, почти не двигаясь. Он держал меня за руку и водил большим пальцем по моей ладони. Мы почти не говорили о случившемся. Я прислонилась к его плечу и поймала себя на том, что запоминаю все: как пахнет его мантия, как ровно он дышит, как мир вдруг сужается до этого простого, хрупкого «здесь и сейчас». Я знала — и он знал тоже, — что впереди расставание, конец нашей иллюзии, будто у нас еще много времени. От этого его прикосновение казалось особенно бережным, почти осторожным, как будто он боялся сделать мне больно даже дыханием. Ни торта, ни песен. Только холодное озеро, его рука в моей и ощущение любви, которая не требует обещаний. Это был самый взрослый и самый горький день рождения в моей жизни. День отъезда наступил для всех одновременно. Хагрид помогал мадам Максим запрягать ее гигантских абраксанов, а у пирса угрюмо покачивался корабль Дурмстранга, готовясь к отплытию. Ученики Хогвартса с чемоданами и клетками заполняли холл, ожидая карет до «Хогвартс-Экспресса». Мы с Казимиром стояли в стороне от основного потока, крепко обнявшись. «Приезжай летом, — тихо говорил он, его губы касались моих волос. — Если родители отпустят. Я буду писать. Каждую неделю». Я лишь кивала, прижимаясь к его груди, пытаясь запомнить это ощущение — надежности, тепла, безопасности, которое вот-вот должно было исчезнуть. Я хотела ехать одна. Забиться в угол купе, уткнуться лбом в холодное стекло и не видеть, не слышать никого, пока поезд не прибудет в Лондон. Но рядом сидели кузины, и их молчание было почти оглушительным. Дафна смотрела в окно на мелькающие пейзажи, а Астория изредка, почти машинально, поглаживала ее руку. Я не выдержала: «В чем дело?» Дафна медленно перевела на меня взгляд: «Тео… Он с последнего дня турнира избегает меня. Не общается, даже в глаза не смотрит». Я вспомнила его мрачное лицо во время речи Дамблдора, его скрещенные руки. Вспомнила его отца и то, о чем мы шептались в гостиной. «Он не против тебя, — так же тихо сказала я. — Он просто… боится. За тебя. Или за себя. Или за всех сразу. Сейчас никому ничего не понятно». В этот момент в коридоре раздался знакомый наглый смех. Голос Драко резанул по нервам: «Ты на стороне проигравших, Поттер! Я предупреждал тебя! Я говорил, что нужно тщательнее выбирать компанию, помнишь? Они умрут первыми, когда Темный Лорд вернется! Нет… вторыми, первым был Диггори…» У меня перехватило дыхание. Такая откровенная жестокость обжигала. Но тут же коридор огласил треск заклинаний. Дафна рывком приоткрыла дверь, и мы выглянули. Малфой, Крэбб и Гойл лежали в коридоре без сознания, их лица были обезображены каким-то уродливым фейерверком из волдырей и щупалец. Над ними стояли близнецы Уизли, с довольными и абсолютно безмятежными лицами. Из соседнего купе вполовину высунулись Поттер, Гермона и Рон. Я застыла, глядя на трех обездвиженных слизеринцев, но тут Астория резко дернула меня за руку, втащила обратно в купе и, высунувшись в коридор, строго сказала близнецам: «Ведите себя потише, пожалуйста!» Она захлопнула дверь, повернулась к нам, поджав губы, и села. Вступаться за Драко никто из нас и не собирался. Мы молчали до самого Лондона. Говорить, впрочем, не хотелось. Отец ждал меня на платформе у машины. Он выглядел еще суровее и замкнутее, чем обычно. Мать ждала в гостиной, сидя в своем кресле с идеально прямой спиной. Я не стала переодеваться, не стала пить чай. Я поставила сумку на пол, подошла к ним, усадила на диван напротив себя и, глядя им прямо в глаза, сказала тихо, но четко: «Мне много вам нужно рассказать. Потому что я не знаю, что делать».