По следам твоим

Ближе к вечеру серая хмарь за окном начала сгущаться в настоящие сумерки. Олег стоял у проходной следственного изолятора, сжимая в руке документы, которые выправил через знакомых за бешеные деньги и невероятные усилия. Всё было законно. Всё было чисто. Частный детектив Шепс, проходящий свидетелем по делу, имеет право на краткосрочное свидание с заключённым Череватым В.В. Пять минут. Ровно пять минут. Он прошёл все кордоны. Металлоискатели, проверки, досмотры. Холодные, равнодушные руки конвоиров, проверяющие его карманы, его ремень, его душу. Он позволил им. Без эмоций. Без раздражения. Он был полностью готов — холоден, сдержан, рассудочен. Ни капли того, что клокотало внутри, не пробилось наружу. Его вели по длинным, гулким коридорам. Грязно-зелёные стены, тусклые лампы под потолком, решётки, двери, снова коридоры. Запах — смесь хлорки, старости, пота и казёнщины. Олег шёл, глядя прямо перед собой, не смея смотреть по сторонам, чтобы не видеть лица других заключённых, другие судьбы, другие трагедии. У него была своя. Наконец, конвоир остановился у тяжёлой металлической двери с маленьким зарешеченным окошком. Лязгнул замок. Дверь открылась. — Проходите. Садитесь. У вас пять минут, — голос был ровным, безразличным, как всё здесь. Олег шагнул внутрь. Комната была маленькой, скудно освещённой одной лампой под потолком, забранной решёткой. Стены — голый, серый бетон, кое-где закрашенный масляной краской, которая уже облупилась и пожелтела. Пол — такая же серая, стёртая плитка. Ни окон, ничего, что напоминало бы о внешнем мире. В центре стояли два стула. Простые, металлические, привинченные к полу. И между ними — стол. Длинный, узкий, с перегородкой из толстого, мутного пластика, поднимающейся почти до потолка. Внизу, на уровне рта, было несколько мелких отверстий — чтобы слышать друг друга. Сквозь пластик можно было разглядеть лишь смутные очертания, тени, силуэты. Ни коснуться, ни приблизиться, ни даже нормально увидеть лицо. Только голос, искажённый, глухой, и этот размытый, призрачный контур по ту сторону. Разделение. Защита. Тюрьма. Олег медленно подошёл к своему стулу и сел. Металл был холодным даже сквозь одежду. Он положил руки на стол перед собой, ровно, неподвижно. Его лицо было спокойным, но глаза горели тем самым холодным, ровным огнём, который он зажёг в себе прошлой ночью. Он ждал. Секунды тянулись, как резина. Где-то за стеной слышались шаги, лязг, приглушённые голоса. Потом шаги стихли, и лязгнул замок с другой стороны. Дверь напротив открылась. Олег не шелохнулся. Только взгляд его стал ещё острее, ещё пристальнее. Он смотрел сквозь мутный пластик, пытаясь разглядеть того, кого привели. Тень, силуэт, знакомые очертания. Человек сел на стул по ту сторону. Металлический скрежет. Тишина. Пластик разделял их. Холодный, непреодолимый барьер. Как всё, что теперь стояло между ними. — Здравствуй. Голос Олега прозвучал ровно, без надрыва. Он смотрел сквозь мутный пластик на человека по ту сторону, и, хотя преграда была, он видел его достаточно хорошо. Достаточно, чтобы заметить каждую чёрточку этого лица, которое он так долго носил в памяти. — У нас всего пять минут. Поэтому я постараюсь говорить быстро. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Руки его лежали на столе неподвижно. — Я долго думал надо всем произошедшим. Перебирал факты, мотивы, возможности. И я не понимаю только одного. — Олег слегка наклонился вперёд, приближаясь к пластику. — Твоего мотива попасть сюда. Чего ты пытался этим добиться? Тишина по ту сторону была абсолютной. Влад смотрел на него — Олег видел это. Видел знакомые глаза, теперь окружённые тёмными тенями, осунувшееся лицо, тени, которых раньше не было. Но молчал. — Ты мог уйти, — продолжил Олег, и в его голосе мелькнула едва уловимая трещина. — Ты всегда мог уйти. Сменить имя, страну, внешность. У тебя были связи, деньги, возможности. Ты не тот человек, которого можно просто так взять и поймать. Я знаю это лучше других. Он сжал пальцы в замок, чтобы не выдать дрожи. — Но ты не ушёл. Ты позвонил в полицию с собственного номера. Ты дождался их в своём доме. Ты дал признательные показания. Ты сделал всё, чтобы тебя посадили. Навсегда. Олег замолчал, всматриваясь в лицо напротив. Влад не отводил взгляда, но в его глазах не было того адского огня, который Олег помнил. Только глубокая, бездонная усталость. — Зачем ты сдался? — спросил он, и этот вопрос прозвучал уже не как допрос, а как мольба, которую он тщательно замаскировал под расследование. — Чего ты этим добивался? Кого пытался защитить? Тишина. В комнате для свиданий было слышно только гул лампы и чьё-то далёкое, приглушённое эхо за стенами. Влад тяжело вздохнул и еле заметно кивнул в сторону детектива. — Тебя, — ответил он наконец. Голос его был хриплым, низким, почти неузнаваемым. — Я пытался защитить тебя, Олег. От себя. От того, кем я был. От того, что я мог бы с тобой сделать. Ты думаешь, я не видел, как ты на меня смотришь? Думаешь, не понимал, что происходит? Он усмехнулся, но в усмешке не было привычной язвительности — только горечь. — Я не просто убивал людей. Это была часть сделки. А ты… ты начал становиться для меня чем-то большим, чем очередной экспонат. И это было опаснее всего. Для тебя. — он провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость. — Я не мог позволить себе убить тебя.  Но это и требовалось для завершения. Оставаться рядом — значило рано или поздно втянуть тебя в это ещё глубже. Я знаю, я не лучший ангел-хранитель.  В конце концов исход был бы неизменным. Олег слушал, и холод внутри него начинал трещать по швам. — О какой сделке идёт речь? — всё же голос его дрогнул. Влад положил локти на стол и уместил голову на свои ладони, подпирая пальцами подбородок. Он расплылся в довольной улыбке и поднял брови, слегка посмеиваясь над вопросом. — Я ведь работаю с бесом. Ты думаешь он просто так за мной увязался? — его глаза сейчас были спокойными, но сущи в них не было. Будто она осталась в том доме в огне. — Работа с дьяволом предполагает под собой уговор. Ты просишь что-то у него, а он взамен забирает что-то у тебя. Так мы и заключили договор. Я должен был убрать ненужных ему людей, которые «слишком много видят». В том числе тебя. Я решил немного скрасить себе работу, решил познакомиться со своей жертвой напрямую. Подойти так близко, чтобы узнать, что же ты видишь, за что тебя должны убрать там. Влад опустил глаза в пол, намекая на потусторонний мир. А после вернул взгляд на Олега. Его глаза стали мягче, будто он вновь переживал всё, что чувствовал тогда. — Я пустил в твою душу своего беса. ОН забрался так глубоко, что показал мне всю твою изнанку. Тогда меня это позабавило. Но потом… по крови, ОН преследовал тебя. В лесу, в больнице, ОН был всегда рядом с тобой. Стал высасывать из тебя жизнь и веру в себя. Я видел, как ты умираешь изнутри. Как ты борешься с самим собой. Меня это задело. Я тоже когда-то боролся. Нас это сближает. Я стал ближе к тебе, чтобы ОН был дальше от тебя. Я не подпускал ЕГО к тебе. Пытался всеми силами огородить от чертовщины. ЕМУ это не понравилось. Но ОН не имел право трогать меня. Поэтому ОН пошёл выше. Ты приполз к моему дому в агонии, был мягкий и управляемый. Даже не пропажа Александра повлияла так на тебя. ОН сделал всё, чтобы я видел, как ты мучаешься. И у НЕГО это получилось. Мне пришлось вновь дать ЕМУ силу над твоим телом. ОН шёл вместе с тобой тогда на хутор. ЕМУ было весело. А я вынужден был ждать и смотреть, как тебя унижают. ОН не подал мне знак сразу. Краснов успел тебя ранить, я бы мог появиться раньше. Но всё обошлось. Возможно это ОН тебя вытащил с того света, хотя ранение в плечо не такое серьёзное? Я не медик. Потом ОН вновь наслаждался тем, что сотворил. Мы оба были марионетками в ЕГО игре. Каждый наш шаг, каждый вздох рядом друг с другом, каждое действие было как спектакль для беса. Я терял контроль рядом с тобой и ОН подбирался ближе. В ту ночь я мог потерять тебя навсегда. Ты был финальной жертвой. ОН даже не желал убить твоего брата. ЕМУ был нужен ты. Принесённый на моих руках. Олег слушал. Секунды шли в минуты. Он боялся, что сейчас зайдёт конвоир и прервёт весь рассказ.  Каждое слово Влада врезалось в него, как удары того самого кинжала — только теперь не в плечо, а прямо в грудь, в самую сердцевину. Бес показывал ему Олега изнутри. Манипулировал Владом через Шепса. Обнажал его душу перед человеком, который должен был стать его палачом. Шатен смотрел на Влада и видел сейчас не маньяка, не убийцу. Он видел человека, который стоял между ним и тьмой. Который пытался защитить его от чудовища, которое сам же и выпустил. Олег сглотнул. Внутри всё горело — не от гнева, а от этого нового, чудовищного понимания. Он смотрел на Влада и понимал: всё это время они не были охотниками. Они были жертвами. Жертвами существа, которое играло ими, как фигурами на доске, направляя их друг к другу, сталкивая, разлучая, мучая. Бес хотел одного — чтобы Олег стал последней жертвой. Идеальное завершение коллекции. — И тогда я решил расторгнуть договор. Я решил, что я не дам ему убить тебя. Поэтому я позвонил в полицию. Я сдался, признался во всём. И это сломало сделку. Он больше не мог добраться до тебя. Я не выполнил уговор. И моя учесть гнить здесь всю оставшуюся жизнь. Это ОН распорядился этим. Я его предал, сохранив твою жизнь. Зато я могу точно знать, что теперь ты в безопасности. — И ты выбрал тюрьму. — Я выбрал тебя. Олег смотрел на него. Пять минут почти истекли. Где-то за дверью уже слышались шаги конвоиров. Но он не мог уйти. Не мог оставить это здесь. Он медленно поднялся, упёрся ладонями в пластик, приблизив своё лицо как можно ближе к перегородке, туда, где было лицо Влада. — Ты идиот, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я думал ты убил меня морально, завершил свою коллекцию душ, ведь я тебе её отдал, обнажил и принёс на коленях. И чтоб ты знал, я принимаю тебя любым. Я хочу чувствовать тебя каждый грёбаный день, каким бы он не был. Я готов хоть завтра собрать чемоданы, продать квартиру и убежать с тобой на край света. Только дай мне знать, что ты готов пойти против сущности. В очередной раз. За дверью лязгнул замок. Конвоир вошёл. — Время. Олег не обернулся. Он смотрел на Влада, и в его глазах больше не было ни холода, ни рассудочности. Был огонь. Тот самый, который когда-то зажёг в нём Влад. Теперь он горел в нём самом. — Я отдал душу и своё тело тебе, не ЕМУ, — сказал он. — До встречи. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Конвоир посторонился, пропуская его. Дверь лязгнула, отсекая их друг от друга. Но слова остались. Они повисли в спёртом воздухе комнаты для свиданий, просочились сквозь пластик, впитались в бетонные стены. Они остались с Владом, когда он медленно поднялся и позволил конвоиру увести себя обратно в камеру. Следствие вновь обрело новый смысл. И причиной тому был свидетель.    

***

Оставшийся день прокатился на странных, почти невесомых качелях. Олег вернулся домой, скинул куртку прямо в прихожей — на вешалку, хотя раньше кидал на полку шкафа. Просто не подумал. В голове всё ещё гудел голос Влада, его слова, его глаза в последнюю секунду перед тем, как дверь лязгнула. Он зашёл на кухню, открыл холодильник. Долго смотрел внутрь, не видя продуктов. Потом машинально достал яйца, помидоры, зелень, кусок сыра. Что-то элементарное. Омлет. Быстро, просто, не требующее мыслей. Пока разбивал яйца в миску, его пальцы вдруг сами потянулись к телефону. Он нашёл какой-то плейлист — тот самый, что играл в доме Влада в тот вечер, когда они готовили рагу. Нажал «play». Медленная, тягучая музыка разлилась по кухне. Что-то джазовое, с хриплым саксофоном и мягким ритмом контрабаса. Та самая, под которую Влад кидал лук на сковородку, помешивая, касаясь Олега в слишком интимной обстановке. Шепс замер на секунду, вслушиваясь. А потом — сам не заметил как — его нога начала отбивать ритм. Он взбивал яйца вилкой и слегка покачивал бёдрами в такт музыке. Это было так нелепо, так не похоже на него — Олега Шепса, вечно мрачного, вечно зажатого, вечно с грузом на плечах. Но сейчас груза не было. Была только эта странная, воздушная лёгкость, распиравшая грудь изнутри. Он напевал что-то себе под нос, помешивая омлет на сковороде. Помидоры шипели, пахло свежей зеленью, и солнце, пробившееся сквозь тучи, вдруг залило кухню тёплым, вечерним светом. Олег даже не помнил, когда в последний раз впускал солнце в эту квартиру. Он пританцовывал, переходя от плиты к столу и обратно, и на губах его играла странная, полузабытая улыбка. Предвкушение. Неопределённость. Что-то новое, что пульсировало в крови вместо привычного страха и пустоты. Парень ел омлет прямо со сковороды, стоя у окна, и смотрел, как город медленно погружается в сумерки. Внутри было тепло. Не то искусственное тепло от батарей, а живое, идущее откуда-то изнутри. То самое, которое он впервые почувствовал в доме Влада, когда они готовили вместе и смеялись над упавшей пачкой чая. Он перенял эту привычку от него. Эту лёгкость. Эту способность просто быть, а не существовать. И теперь она жила в нём, даже когда Влада не было рядом. Но кажется какая-то его частичка всё равно была рядом. Тот самый холодок в затылке. Не леденящий, не пугающий — знакомый. Тот, который когда-то означал присутствие, а потом стал просто частью восприятия мира. Олег замер с вилкой на полпути ко рту. Не оборачиваясь, он перевёл взгляд на тёмное стекло окна. Отражение кухни, его собственный силуэт, свет лампы — и за всем этим, глубже, темнота улицы. Он всматривался. Ждал. Где-то там, в этой чёрной глубине, должен был быть силуэт. Знакомые очертания, тень, улыбка, взгляд. Тот, кто всегда появлялся, когда его меньше всего ждали. Тот, кто умел смотреть так, что мурашки бежали по коже. Олег смотрел в отражение долго, очень долго. Вилка застыла в руке. Дыхание стало тише. Ничего. Только его собственное лицо, освещённое лампой, с блестящими глазами и этой странной, новой мягкостью в чертах. Только пустая улица за стеклом, мокрый асфальт, одинокий фонарь. Никого. Холод нарастал. Взгляд, который Олег чувствовал спиной, стал тяжёлым, давящим, будто кто-то сверлил его затылок острым, ледяным сверлом. Воздух на кухне сгустился, стал вязким, как сироп. Олег не оборачивался. Он заставил себя медленно, плавно отойти от окна к плите. Поставил сковородку на конфорку. Руки слегка дрожали. Он слышал только своё дыхание — слишком громкое, слишком частое — и гул в ушах. Присутствие стало ощутимее. Ближе. Совсем близко. Кто-то стоял прямо у него за спиной. Олег чувствовал это каждой клеткой — холод, исходящий от невидимой фигуры, почти физическое давление на позвоночник. Он резко развернулся и впечатался спиной и затылком в дверцу холодильника. Металл глухо звякнул, по спине растеклась боль. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные круги. Он попытался вдохнуть — и не смог. Воздух не шёл в лёгкие. Кто-то сдавил горло изнутри, холодной, ледяной хваткой, не физической, но от этого не менее реальной. Олег захрипел, вцепился пальцами себе в шею, пытаясь разорвать невидимую удавку, но пальцы хватали пустоту. В глазах потемнело, колени подкосились. Вместо мыслей о панике или страхе, начали приходить все воспоминания. Самые гнилостные и тяжёлые. Олег жадно хватал воздух, как тогда на даче. Когда жизнь пошла не к черту, когда планы не строились, родители не видели в тебе кого-то достойного, брат заметно выделялся на фоне такой серой мышки, как ты. Он вновь почувствовал это ощущение боли и отчаяния. Эта глупая, неудавшаяся попытка суицида, оставила на сердце и шее приличный шрам от воспоминаний. Тогда его сняли в последний момент и вернули к этой мерзкий жизни. Он не успел уйти. Так и сейчас от него будто пытались избавиться. Сознание начало возвращаться урывками — сначала слух: звон в ушах, потом осязание: холод холодильника под спиной, и наконец зрение, всё ещё мутное, но уже цепляющееся за реальность. В шкафу напротив, в тёмном зеркале, отражалась кухня — стол, стулья, свет лампы. И в этом отражении, прямо за его собственным силуэтом, стоял ОН. Чёрный, рогатый, сотканный из самой густой тьмы, какую только можно вообразить. У него не было лица, но были глаза — два провала, два колодца, уходящих в бесконечность. Он не двигался. Просто смотрел. Стоял у него за спиной в отражении, хотя в реальной кухне за спиной Олега был холодильник. Бес. Олег смотрел на него, и время будто остановилось. Страх должен был парализовать, но вместо этого внутри разлилась ледяная, абсолютная ярость. Та самая, что приходит, когда падать уже некуда. Медленно, не отрывая взгляда от рогатого силуэта в зеркале, Олег кончиками пальцев потянулся к столешнице. Нащупал холодный металл. Нож. Пальцы сомкнулись на рукояти. Сущь в зеркале чуть наклонила голову, будто наблюдая за ним с любопытством хищника, изучающего жертву. Он знал, что парень его видит. Знал, что боится. Ждал. Олег не думал. Не рассчитывал траекторию. Просто вдохнул — и с выдохом, со всей яростью, что копилась в нём, метнул нож. Лезвие рассекло воздух, сверкнуло в свете лампы и вонзилось прямо в центр зеркала. Звон разбитого стекла. Тысячи осколков брызнули в разные стороны, осыпая пол хрустальным дождём. И вместе с ними — дикий, леденящий душу визг. Не громкий, нет. Он раздался прямо в голове Олега, пронзил каждую клетку, заставил зажмуриться и схватиться за уши. А потом — тишина. Олег открыл глаза. Зеркало было разбито вдребезги. В пустой раме торчал нож, застрявший в задней стенке шкафа. И ничего. Ни тени, ни рогов, ни глаз. Только осколки на полу, его отражение в тысяче мелких кусочков и холодный, но уже не живой воздух. Сознание начало возвращаться, толчками, как вода, вновь наполняющая пересохшее русло. Олег сел на холодный пол кухни, спиной к холодильнику, и жадно, со всхлипами, глотал воздух. Каждый вдох отдавался болью в сдавленном горле, но это была живая боль. Боль жизни. Он кашлял, выплёвывая что-то, чего не было, хватался руками за шею, где ещё минуту назад душила невидимая удавка. Лёгкие горели огнём, но они работали. Воздух входил и выходил. Он дышал. Он был жив. Кухня медленно обретала чёткость. Свет лампы, стол, стулья, остывшая сковородка на плите. И никакой тени в углу. Никого. Только он один. Но холодок всё ещё был. Он не исчез полностью — просто отступил. Затаился. Ждал. Олег сидел на полу, тяжело дыша, и смотрел в пустоту перед собой. Руки дрожали. В висках стучала кровь. Мысли путались, натыкаясь друг на друга. Он был здесь. Он был прямо здесь. Душил. Он провёл рукой по шее. Кожа была горячей, но следов не осталось. Ни синяков, ни царапин. Только память. Только этот ледяной, въевшийся под кожу страх. Но вместе со страхом — и тепло. То самое, маленькое, упрямое, что вспыхнуло внутри в последний момент. Оно не дало ему провалиться окончательно. Оно держало. — Ты… — прохрипел Олег в пустоту. — Зачем ты напомнил об этом? Тишина. Только гул холодильника и стук его собственного сердца. Шатен тяжело вздохнул и встал. Он обернулся к раковине и начал мыть посуду. Движения были чёткими, почти автоматическими. Лицо — каменным. Не реагировать. Не давать ему эмоций. Он питается этим. Но внутри всё кипело. Холодная, тягучая злоба застыла в груди, как расплавленный металл, который вот-вот прожжёт кожу. Он домыл тарелки, поставил их в сушку, вытер руки. Всё спокойно, размеренно. Будто ничего не случилось. Будто не было ни удавки, ни рогатой тени в зеркале, ни этого ледяного ужаса в костях. Он повернулся, чтобы убрать чай в шкафчик. И в этот момент упаковка с чаем —  так же, как когда-то упала в доме Влада, вызвав их первый совместный смех, — сорвалась с полки и грохнулась на пол. Пакетики разлетелись по всей кухне, как жёлтые, бумажные листья. Олег замер. Медленно перевёл взгляд на рассыпанный чай. Потом на пустую полку. Потом в угол комнаты, где воздух снова начал густеть, холодать. Внутри что-то оборвалось. — ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ?! — заорал Шепс, и его голос, сорвавшийся на крик, разнёсся по пустой квартире, отразился от стен, ударил по ушам. — ЧТО ТЕБЕ НАДО?! Он сделал шаг вперёд, к тому месту, где тьма сгущалась сильнее всего. Руки его сжались в кулаки, глаза горели бешеным, отчаянным огнём. — Я ПОГОВОРИЛ С ВЛАДОМ! — крикнул шатен, и в голосе его звучала такая ярость, что, казалось, стены должны были задрожать. — ОН ЗНАЕТ ПРАВДУ! И Я ТОЖЕ! Он ткнул пальцем в сгущающуюся тьму, в невидимого, но такого ощутимого врага. — Я знаю, кто ты. Я знаю, чего ты хотел. Ты хотел меня. Мою душу. Мою смерть. Мою боль! — Голос его дрожал, но не от страха — от гнева. Он перевёл дыхание, чувствуя, как воздух снова начинает холодить горло, но теперь он не давил, не душил. Он нагнетал, будто подталкивал. — Агх, хочешь поговорить? — Олег вскинул руки, и в жесте этом была не столько ярость, сколько какая-то отчаянная, бешеная решимость. — Ну давай поговорим! Он рванул в кабинет, по пути наклонившись и подхватив с пола несколько крупных осколков разбитого зеркала. Только холод. И присутствие. Бес был рядом. Дышал в затылок. Ждал.