Столичный бред

      Комната, обычно такая строгая и упорядоченная, превратилась в ад. Жар от Миши был настолько сильным, что Шура чувствовала, как влажный воздух вокруг него колеблется. Он лежал, сбросив все три одеяла, и даже тонкая простыня казалась ему пыткой.       Миша бредил. Его речь превратилась в каскад не связанных, яростных обрывков.       — …И Звенигород должен быть немедленно отстранён! Он… он сговорился с этими… с этими польскими ромашками! А Шура! Шура — ты не должна слушать их! Ты моя… ты моя крепость!       Его алые глаза были мутными, как озерная вода после бури. Он не видел перед собой Шуру — он видел врагов, заговоры и трибуналы. Он смотрел сквозь неё, а затем, в какой-то момент, его взгляд внезапно фокусировался, и он застывал, неотрывно глядя прямо на неё, словно пытался найти в её серых глазах логическое объяснение собственному безумию.       — Ты… бледная, — прохрипел он, и этот простой, не связанный с политикой, факт вырвался из него с усилием.       Шура сидела рядом, промакивая его холодным влажным полотенцем. Она пыталась говорить ровно, тихим, успокаивающим тоном.       — Я в порядке, Миша. Мне не жарко. Просто дыши. Попробуй отвар.       В ответ Миша издал долгий, низкий стон — звук, который не принадлежал ни фанатику, ни главе семьи. Это был звук отчаяния от неспособности контролировать собственное тело. Он протянул руку, его пальцы были дрожащими от лихорадки.       — Кусай меня, Шура. Кусай, пока я не забуду… пока не забуду, как горит Москва-а… — он запнулся, его губы были сухими и потрескавшимися.       Шура отдёрнула руку, как от огня.       — Я не буду тебя кусать, ты болен! Ты бредишь!       Но Миша был неумолим в своей лихорадочной потребности в боли как якоре. Он вновь сфокусировал на ней взгляд, который теперь казался почти осознанным, и его рука метнулась к её запястью.       — Ты как лёд, — прошипел он, притягивая её к себе, игнорируя её протесты. — Ты забираешь жар. Ты — мой блокадный свет.       Он попытался поднять голову, чтобы добраться до её шеи, но его мышцы отказали. Он лишь смог прижаться своим горячим лбом к её прохладному запястью, и там, где его горячая кожа соприкоснулась с ней, Шура почувствовала, как он начал тихонько посасывать кожу — не больно, а отчаянно, словно пытаясь вытянуть из неё прохладу.       Шура не смогла оттолкнуть его. Он был слишком тяжёлым, слишком больным, и этот тихий, интимный момент, когда самый агрессивный из них превратился в молящего о помощи ребёнка, пробил её броню.       Она закрыла глаза. Серые глаза приняли всю тяжесть его алого безумия.       — Хорошо, Миша. Я здесь. Просто дыши.