Двоякость

– Я выторговал свежие овощи, мы можем потушить их с мясом на сегодняшний ужин. Эрен входит с привычным звоном маленького колокольчика. Каждый раз обещает себе поменять обшивку порожка, но пока не пришла зима в щели не задувает, и потому Эрен просто пинает дверь посильнее, чтобы она закрылась окончательно. Когда-нибудь это приведёт к трещинам, но ничего, Райнер у него рукастый, что-нибудь придумает. Главное, вместе с собой Эрен впускает в дом запах ладана, шуршание рясы, летнюю духоту и уличный шум. – Празднование идёт полным ходом, представляешь? Спорим, сегодня напьются, а завтра побегут ко мне отмаливаться. Эрен проходит в грязной обуви прямо по ковру в прихожей, тяжёлая тканевая сумка давит на плечо и больно бьётся о выпирающие кости таза. В последнее время он совсем уж исхудал, но тратит деньги только на самое, по его мнению, необходимое – в представлении Эрена помимо продуктов бедняки просаживают деньги на ставки, одежду и кучу выпивки, поэтому он делает то же самое. Иногда, убедившись в отсутствии посторонних глаз, Йегер выуживает тонкими пальцами монеты из коробок для пожертвований и скупает на них всё дешёвое мясо, какое может найти, но сегодня не такой день. Похоже кто-то его сдал, и теперь сестра Лара постоянно следует по пятам, приглядывая, чем он занят. Тупая шлюха, перед переездом Эрен подпалит её дом в первую очередь. – У меня сегодня много сплетен. Август изменяет жене, а Клаус засматривается на свою третью дочь. О, и, оказывается, малыш Доротеи не пропал, она сама задушила его и закопала на заднем дворе, и теперь ей вечно чудится детский плач рядом, она даже спросила, слышу ли я. Бедолага думает, её преследует призрак. Райнер, ты меня слушаешь? Эрен возвращается с кухни, сбрасывая с себя верхний слой одежды. Только что проснувшийся Браун смотрит на него из угла кровати как на последний оставшийся кусок пирога, и Эрену это откровенно нравится. Он замирает в дверном проёме и выпрямляется, оперевшись на одну ногу и прижав ткань к телу. За спиной тонкую фигуру кромкой обрисовывает порозовевшее закатное солнце. – Мне выдали новую форму, видишь? Это потому что я теперь старший. Сказали, такими темпами я и до епископа дослужусь, но это ж сколько лет придётся слушать чужие жалобы! Длинные ноги Эрена тонут в широком низе подризника, ткань топорщится и вьётся складками. Только по тугому поясу на узкой талии понятно, что Эрен чуть толще спички, в остальном же он похож на глупое привидение или могильщика с карикатурных картинок – говоря начистоту, новая форма смотрится на нём как большое перевёрнутое ведро. – Судя по твоему лицу, ты меня не услышал и сейчас, наверно, вопрошаешь, повысили ли меня? Да, повысили! Утром объявили. – Эрен довольный вертится, смотря как ткань движется за ним вместе с орарем. – Жалование должно немного подрасти, но и обязанностей теперь больше, ты, надеюсь, это понимаешь? Я, возможно, буду возвращаться ещё позже, чем обычно. Он замирает и наклоняет голову, напоминая уличную кошку. Чем-то даже похож – чёрные как смоль волосы торчат от радости, и на фоне бледной кожи зелёные глаза почти светятся. Вероятно, помимо всего прочего, так в Эрене проявляется его одержимость. – Мне даже разрешили посмотреть на экзорцизм в следующие выходные. Участвовать пока ещё нет права, но если в будущем получится упросить кардинала или архиепископа, я смогу получить за это неплохую сумму. Эрен смотрит на Райнера как ребёнок с рисунком и весь почти искрится, ожидая реакции. В этом он так похож на себя прежнего, аж болезненно щемит в груди. Увы, отсутствие восторженного отклика не остаётся незамеченным, Эрен рассматривает сосредоточенное лицо Брауна и весь тускло оседает, уменьшается, горбит плечи. Его уже не так красиво очерчивает севшее за горизонт светило, и в куче ткани Эрен полностью теряется. – Ты не рад? Голос остаётся совсем у губ, выходит холодным порывом воздуха и растерянной горечью. Всегда так странно видеть, как исчезает юношеский блеск и возвращается скупое взрослое, от которого все черты Эрена грубеют и становятся темнее. Он весь как-то щетинится, и вот уже перед Райнером не мальчишка из училища, а вполне себе зрелый священник. Старший священник – с сегодняшнего дня. – Ну ладно, ты, наверно, только проснулся, да? – Эрен видит по заспанному лицу, приглаженным с одной стороны волосам, совсем растерянному взгляду – Райнер едва ли понял, что очнулся, и его тут же окатили сплошным потоком слов. В нём ещё видна озверевшая дикость со вчерашней миссии, и это подтверждают остро торчащие из плеч шипы. На руках Райнера до сих пор не сошла твёрдая броня, и на лице, под глазами и на подбородке, едва заметны следы. С каждым разом человеческое в Брауне всё больше проигрывает тому, о чём они оба говорят только вскользь. – Поможешь приготовить рагу? Меня немного шатает с голоду. Это, конечно, неправда, но Эрен для виду немного качается. Вместо ответа Райнер движет онемевшим языком, прикусывает губы, открывает и закрывает рот, разминая челюсти. Когда кажется, будто он снова владеет собой, Райнер поднимает на Эрена взгляд замыленных ото сна глаз. – Не иди на экзорцизм, тебя же там убьёт. – А, так ты обо мне всё же заботишься. – Эрен возвращает хищный оскал, щурясь осклабившимся чувством собственной важности. – Ну, тогда я подумаю. Он задирает подол, усаживаясь на высокую кровать, ещё тёплую от тела Брауна, и закидывает ногу на ногу. – Справлять моё повышение будем? Член Райнера тонет в горячих выпотрошенных кишках Эрена, пока тот нервно покусывает запястье ниже большого пальца. Зубы впиваются так, что остаются глубокие следы, но до крови Эрен себя не ранит – хочет сохранить всё внимание на распоротом животе. Наконец-то притупленные чувства оживают, и хотя возбуждения среди них пока маловато, Эрена всё равно потряхивает от предвкушения. Одного только ощущения, как лезвие туповатого кинжала с усилием вошло под грудину, было достаточно, Эрен взвыл и дёрнулся вперёд, насаживаясь на всю длину до самой рукояти. Гарда плотно упёрлась ему в напряжённую плоскость живота, но Эрен тянулся за вкусом нового, и его тело охотно приняло клинок от самого острия до пятки. Райнер, конечно, его отругал, ухватился за черен двумя руками, выковыривая лезвие из Эрена до верхнего изгиба обуха, и наконец двинул вниз, разрезая его с таким грубым, мясницким звуком, что Йегер даже успел растерянно ойкнуть. Тело так нежно отзывается на удушливый воздух комнаты, а органам так непривычно и странно. Хотя чесаться там нечему, Эрен отчётливо чувствует внутренний зуд, его желудок сжимается в волнующемся трепетании, и Райнер наконец погружается в нижнюю часть торса пальцами обеих рук, чтобы создать себе проём и уткнуться головкой. Входит он на удивление легко, и Эрен почти изнывает от интереса. – Ты сначала оттрахаешь, а потом будешь жрать это, да, Райнер? Интересные у тебя вкусы. – Да-да, очень смешно. – Райнер не закатывает глаза лишь потому, что слишком сосредоточен на происходящем снизу. – Ты сам попросил. Большие ладони Брауна, теперь уже в крови, ложатся на глубокий разрез и раздвигают кожу с мышцами в стороны, раскрывая Эрена как спелый фрукт. Он ничем не отличается от туши на прилавке: густая тёмная кровь, красное мясо, пульсирующие органы. Немного дико видеть, как поднимается и опускается кусочек его лёгких в самой вершине надреза, но за столько месяцев практики каннибализма Райнер успевает привыкнуть и к такому зрелищу. Куда важнее сейчас ощущение внизу – оно кажется острее любых других, какие они пытались получить, пробуя сношаться по-человечески. Толстые мягкие трубки кишок обвивают налитый пенис сдавливающим теплом, скользят, перемещаясь под движением тела, и в конце концов согревают так сильно, что Райнер не может сдержать шипящего полустона. – Ч-ч-чёрт! – Выходит сквозь стиснутые зубы, откинув голову в болезненном смешении чувств. В сжатых ладонях Райнера Эрен почти как податливая девчонка, да только изогнутые брови над безумными глазами и скривившиеся в желании губы делают его омерзительным и грязным. Эрен чуть выгибается, насколько это позволяет сидящее на нём сверху тяжёлое тело Райнера, и облизывает верхние моляры. – Ну, не томи, потом моя очередь. – Он раздаётся таким трескучим, по-детски надоедливым нетерпением, что Райнер действительно силится, лишь бы не войти слишком резко. Всё в Эрене сейчас такое хрупкое, открытое и испещрено возбуждённой натугой, он одно сплошное пошлое естество с булькающими процессами и жидкостями. Райнер на пробу толкается в сплетение потрохов, и теперь откидывается и стонет уже Эрен. – О-ого, а ничего так, давай ещё!

***

«Ну почему ты вот такой?» – Райнер слышал чаще, чем пожелания спокойной ночи. Он не знал почему, был слишком юн, зато умел обматывать руки, покрывавшиеся твёрдой коркой, прятаться под плотной тканью даже в самую жару и глубоко дышать, унимая рвущийся изо рта горячий пар. Волчья желтизна глаз блестела в тусклом свете, однако Райнер каждый раз уверял сам себя – мы люди, я и мама, просто немного другие. И пускай в памяти детство осталось как высокие балки частокола, низкие потолки тёмных комнат, узкая подстилка и вечно уставшее материнское лицо, в церкви Райнер из раза в раз просил одного, наивного и простого – быть как все. Отца Браун не запомнил, а подрастая не был уверен, что мать его не съела или не задушила в ночи, так что ни играть в семью, ни просто брать пример Райнер не мог. Зато мастерски держал дистанцию, никогда не зная – а вдруг сегодня? Вдруг сорвётся? Вдруг все молитвы не были услышаны и именно в этот час, когда под знойным солнцем на улицу вышел одинокий зевака, одержимое в нём решит взять верх? И как бы Райнер не пытался убедить всех вокруг, а в особенности себя, что он человек, та часть, о которой он всегда молчал, всё равно была неотъемлемой. Райнер мог сколько угодно скрываться, молиться на коленях, упрашивать всевышнего сделать его нормальным, он всё равно оставался сыном своих родителей. Наполовину – человек, наполовину – животный голод. Но как же Браун старался. Он хотел служить, защищать, искупить ту кровь, что текла в его жилах проклятой скверной. Мог ли он загладить вину своего рождения, став рыцарем света и рубя головы тем, кого по крови должен считать близкими? Нет. Но он выбрал сторону людей. И там же встретил Эрена. В отличие от многих, Эрен пришёл сюда сам. Сиротка из сгоревшего города, на который первым обрушилось нападение скверны. Одержимые лезли из всех щелей леса, всегда выступавшего для поселения защитой, и хотя при рассказе Эрен не смог вспомнить, кто первым предложил поджечь соломенные навесы домов, закончилось это в итоге предсказуемо – от родины не осталось и следа. На карте этот край пометили проклятым, рядом с южными лесами запретили селиться, все деревни опустели, жители сбежали, а маленькому мальчику, в одно мгновение лишившемуся всего, некуда было даже приткнуться, а потому у крохи без семьи и крыши осталось одно желание – мстить. Собственно, так Эрен оказался в училище вместе с Райнером, пытаясь стать пародией на паладина не из доброго намерения. Движимый пышущей яростью, он готов был пойти на всё, отрекаясь от себя и своего прошлого на благо единственной цели, ведь Эрен – сплошная неприязнь, отравляющий его же яд, желание свести счёты с нечистью. Он с такой звериной злобой отзывался об одержимых, обещая сравнять их всех с землёй, что тогда ещё мелкий Браун не осмелился рассказать – а он полукровка, и потому сюда и пришёл. Зная Эрена и его бешеный запал, он бы и не послушал мямли, что Райнер на его город не нападал и наоборот хотел спасать людей; Браун хорошо помнил как Эрен падал, ломал кости, разбивал колени и локти в кровь, выбивал зубы и плакал от боли и безысходности, хватаясь за короткие волосы. Он хрипел от злости и отчаяния, пытаясь стать сильнее, и из раза в раз заканчивал лишь неудачей. Может, поэтому Райнер так хотел с ним дружить, Эрен ведь совсем такой же, как он. Пусть Райнер скрывал свою природу, а Эрен наоборот выставлялся напоказ, пусть на фоне Брауна Йегер терялся в своём маленьком, исхудавшем теле, горел он не хуже политого факела, и Райнер видел в нём ту же отчаянную попытку стать кем-то, доказать всем свою значимость. Райнер делился с ним едой, помогал тащить совсем уж тяжёлые грузы, учил держать стойку и блок, а Эрен в ответ как знамя вёл его за собой, искрился своей извращённой обсессией и никогда не сдавался. И Райнер боялся. Каждый день боялся больше смерти, что Эрен узнает. Что пронзительные глаза-изумруды увидят в нём не друга, а предателя. Что ярость обернётся против него. Потому он прятался ещё тщательнее в тяжёлых латах своей лжи, притворялся обычным надёжным другом и молился, лишь бы Эрен никогда не узнал правды. У Йегера не было ни стыда, ни достоинства, и он готов был пожертвовать всем, только бы достичь своей цели. Но и отдать ему было нечего, всё обернулось золой вместе с родиной, а при себе сохранилась только ненависть. Ему оставалось смириться, но он и не думал, заставляя себя вставать, выгрызать каждый новый день в училище, равняться с остальными любой ценой. А найдя чем расплатиться, Эрен преступил черту – он заключил сделку так, будто его душа ничего и не стоила, в ответ же получил бесконечную регенерацию, и казалось наконец-то смог бы окончить училище, но паладином на удивление так и не стал. Эрен весь как-то переменился, из блеска бешенства всё его кишащее яростью нутро обернулось тихим, затаившимся и хитрым. Кипевшее остыло, покрылось слоем пыли, истлело и потеряло всякие границы. Эрен сложил доспехи, отказался от меча и заново ступил на новое обучение. Для всех вокруг это выглядело закономерным выгоранием, Эрен сдался и выбрал что попроще, и только Райнер чувствовал – это больше не он. Йегер мог сколько угодно петь враньём о смене идеалов, надевать и менять форму, услужливо соглашаться, но в его пустом ощерившемся больше не было ничего прежнего. Браун старался отвлечься – ему просто кажется. Но внутреннее никогда не обманывало. Райнер чувствовал это, когда рассекал шеи одержимым, пускающим чёрную пену. Когда смотрел в зеркало, пытаясь унять черты нечеловеческого. И чувствовал это теперь, когда его недавний боевой товарищ разводил руки на утреннем молебне. Иронично или нет, но Райнер знал – один из священников местной церкви на самом деле дьявольское отродье, и это дитя из раза в раз благословляло Брауна на миссии, растянув губы в вежливой улыбке и держась за крест, как и все. Под удушающим взглядом лукавой искры, Райнер чувствовал как что-то, затаившееся в Эрене, знает все его секреты и тайны. Оно остаётся в тёмных зрачках, в тени радужек, в сосудах у век. Оно ненасытно ищет чем бы заткнуть голодное нутро, вмиг потерявшее чувствительность. Эрен падал, ударялся, разбивал коленки, но больше не плакал, сипя от острой боли как раньше. Он молча вставал, а раны затягивались под тканями рясы с мутным паром. И он хотел ещё, вечно ещё. В Эрене не осталось ничего прежнего – то, за что он так желал отомстить. И каждый раз перед походом, когда при чтении молитвы Эрен соприкасался с ним пустым, беспросветным взглядом, в Райнере шевелилось то болезненное узнавание, которое он пытался размыть в зелёном мареве. Браун боялся, а Эрен – нет, ему больше нечего было терять.

***

– С-с-сука! – Звучно, с брызгом слюны, шипит меж сжатыми зубами, когда Эрен вжимается растопыренными ладонями в прослойку кровати. Губчатые кишки обволакивают густеющей, липкой жидкостью, и смещаются под малейшим движением. Эрен чувствует себя взбалтываемым яйцом, пока Райнер, придерживая его за поднятую худющую ляжку, медленно толкается внутрь плавным движением бёдер. – Не сквернословь. В отличие от Эрена, голос Райнера сладко заполняет собой пространство тягучим медовым спокойствием. Он проникает через уши приятным покалыванием, и Эрену так хочется, чтобы Райнер говорил без остановки, насаживая его вспухшие внутренности на свой член, но Браун замолкает сосредоточенным выдохом, подбирая позу получше. Он выглядит немного нелепо в широкой рубахе без штанов, но очерченные мышцы ног напрягаются, удерживая его крупное тело, пока он присматривает себе лакомое место. Найдя его, снова окунается, и в подвижной мягкой каше из чрева ощущение от погружения уходит в тело Райнера сжимающей щекоткой. Он наклоняется вперёд, упираясь ладонью в плоскую имитацию подушки близ головы Эрена, в животных жёлтых глазах – а в училище врал, что они ореховые, только от солнца так кажется – зрачки крупной точкой поглощают чужое бледное лицо. Эрен выдыхает горячие клубы, прежде чем губы Райнера накрывают его левую щёку в тихом чмоканьи, и короткие волоски щетины чешут по нежной коже. Вместо ответного поцелуя Эрен кривит рот и закатывает глаза, избегая желчных радужек. Ему не нужны ни влюблённые взгляды, ни романтичные прелюдии, даже секс Эрену особо и не сдался. Он неумело отталкивает Райнера движением плеча вперёд, и Брауну остаётся только выдохнуть. Ладно, ещё успеет перевоспитать. – А ты... Ты вырвешь мне язык, если я продолжу? – Эрен нервозно икает подставляясь. От него так много шума и пара заживающих ран, Райнеру приходится грубо разводить резаную дырку в животе большими пальцами и растягивать её в стороны, распахивая Эрена, как вспоротую лягушку. – Я думаю об этом каждый день. Браун шутливо вскидывает брови и проникает чуть глубже, на середину длины, но упирается во что-то резко твёрдое, отчего становится мерзко. Он меняет позицию, толкаясь вверх, и Эрен кусает губы в неугомонной импульсивности. Головка трётся о поперечную, пока ствол путается в сплетениях тощей, и немного хочется схватить удлинённую сферу селезёнки, вырвать и затолкать Эрену в глотку, чтобы он перестал извиваться и просить ещё, но Райнер прикидывает, как из Йегера хлынет куча жидкостей, и как ему это вставит, потому ограничивается простым и едва ощутимым. Член становится влажным от слизи, покрывающей все органы снаружи, Райнер проникает одной ладонью внутрь под восторженные охи снизу, небрежно набрасывает несколько изгибов на свою длину и надрачивает себе прямо внутри Эрена, сжимая его кишки крепкой хваткой. Кто другой давно бы уже помер от шока и боли, но Эрен едва ли ощущает что происходит с его исковерканным телом. Это остаётся мурашками по спине и странным бултыханием внутри, пока его органы трясёт из стороны в сторону. Эрен не чувствует ни боли от ран, ни тепла от тела, ни тяжести греха. Мир для него плоский, беззвучный, потускневший и скудный. Одна сплошная, невыносимая немота ощущений и нужды, грызущая его изнутри. И только измывания над собой приносят малость облегчения, Эрен осторожно касается внешней стенки желудка, отдёргивая палец детской настороженностью. Райнер входит на две трети. – Нет, так не то, давай по старинке. Он вынимает липкий, окровавленный пенис из перемешанных внутренностей Эрена и грубо вытирается о чистый край своих рабочих штанов. Йегер недовольно супится. Может, приятного было и мало, зато это неплохо его встрепенуло, в то время как обычный секс вероятнее всего закончится привычным: оргазм для Райнера, испачканные бёдра для Эрена и никаких толковых впечатлений. У Йегера до сих пор даже не встал, и он расстроен фактом, что не может контролировать регенерацию. Истерзанное брюхо затягивается первым слоем мышц, когда Райнер без всяких усилий подхватывает его лёгкое тело и усаживает себе на колени. Эрен отзывается дурацким звуком, будто его должно вырвать, и нелепо квакает от того, как резко Райнер складывает его вдвое. – Только не как в прошлый раз, ясно? Начнёт тошнить – сразу говори, я твою блевоту опять убирать не буду. – Райнер привычным сноровистым тычком выгибает Эрена вперёд, пока тот растерянно щупает заживающий живот, и проникает двумя влажными пальцами внутрь на фалангу. Эрен даже не дёргается, ему вообще плевать, мышцы без труда принимают и глубже. Видя скупую реакция Йегера, Браун тоже решает не тратить времени – насаживает его плавным, размеренным движением. Крупные ладони ложатся на поджарые бока и тянут вниз на всю длину, Райнер приоткрывает рот, закрыв глаза, и представляет, что Эрен тоже стонет и ему тоже нравится, будто они оба нормальные люди. Йегер в это время замечает кинжал, оставшийся на простынях с первого раза, и тянется к нему осторожно, не касаясь серебряного тыльника. Убедившись, что Райнер слишком отвлечён, он неумелым движением вонзает дюйм режущей кромки в низ живота так, что изгиб клинка торчит вверх. Тело расходится под давлением охотнее, чем до этого, и подушечки пальцев норовят, пока ещё напугано, проникнуть внутрь. Руки Райнера обвивают его, он опускает голову на напряжённое плечо Йегера, вдыхая въевшийся аромат ладана и воска, перемежающийся с медным запахом крови и солёного тела. Эрен проталкивает руку внутрь под петли кишок в горячий, влажный капкан жара. Кровь стекает по его телу на собственный мягкий член, дразняще сочится по внутренней стороне бёдер, капает на простынь. Райнер входит до упора и мычит в кожу. Если б Эрен мог почувствовать, он бы оценил как приятно его стенки обволакивают пенис и пульсируют вокруг, принимая полностью. Ощущение тепла и почти девственной узости вообще не сравнятся с тем, что было до этого. Долбиться в кишки Райнер вряд ли станет повторно, зато оттрахать Эрена по-нормальному никогда не откажется. Он целует Йегера в выпирающие позвонки и загривок меж длинных грязных волос, затем оставляет след бледного засоса ближе к лопатке. – Видишь? Не так уж и плохо, надо только придумать как бы тебе... Эрен, что ты делаешь. Звучит слишком строго для обычного вопроса, оттого Эрен невольно улыбается. Райнер чувствует это отчётливо, пальцы сжимают его член через плотную стенку прямой кишки, обхватывают, неприлично движут вверх-вниз, насколько это возможно в узком отверстии над промежностью. Йегер довольно хмыкает. – Нашёл. – Его рука надрачивает Райнеру внутри собственного тела.

***

Не исключено, что причиной дружбы стала несгибаемая человеческая воля, которую Райнер хотел себе. Сколько бы раз Эрена не убеждали, он умрёт в первой же серьёзной стычке, Йегер всё равно вставал и двигался дальше, и вдруг всё это в одночасье исчезло. Браун убедил себя: их пути разошлись, Эрен останется в стенах церкви, пока его унесёт служба, но из раза в раз Райнер возвращался как верная собака. Не на пустую койку училища, а в маленькую для его громоздкого тела исповедальню, где в дыме кадила и свечей почти не был заметен пар от его всколыхнутых чувств. Голос Эрена укачивал его давящей спиралью вопросов, и Райнер сам не замечал, как годами напролёт выдавал все свои секреты. Или плохо держался, или и не пытался себя сдержать. Эрен знал о Райнере всё, а Райнер о нём – ничего. Может, он изливал душу, потому что хотел, может, Эрен обольщал его дьявольскими уловками, но когда среди всех священников спрашивал именно Эрен, Райнер не мог промолчать, и слова текли изо рта пеной страха и желания. В слепом доверии Райнер отдавался Йегеру каждой своей косточкой, но выходя осаждал себя и притупливал чувства. Да, в нём жило что-то тянущее ещё с тренировочного поля, но оно всегда тонуло под тревогой и испуганными отрицаниями, в которые не верил даже сам Браун. Это было работой Эрена – выслушивать всё, что Райнеру казалось важным. Но и пусть так, Райнер рассказывал, как дрожали руки, как он стремился нападать первым, чтобы отдаться на растерзание героем, а не слабаком, как он всё больше и чаще хотел сложить доспехи не потому, что слаб – просто боялся сорваться. Изо дня в день видеть распоротые человеческие трупы, вдыхать гнетущий запах гноя и разложения, смывать с рук и тела кровь и каждый раз заставлять себя отрывать их от лица. Райнеру думалось, он осторожен в выражениях, и он не помнил, как и почему Эрен вдруг спросил: – Пройдёмся? Есть разговор. Но вместо сопротивления Райнер послушно принял условие, и хотя даже спустя четыре года Эрен продолжал казаться тощим и хрупким на его фоне, именно Райнер чувствовал себя загнанной в угол мышью. Йегер распушил кошачий хвост и обвил им Брауну горло. Он вёл его через узкие улочки города, шумные переулки рынка, сухие, хрустящие под ногами травы лугов. И привёл к пережатому горлу озера, у которого люди перекрыли выход к реке. Сев на кривой берег близ тухнущей воды, Эрен задрал подол, сбросил истоптанную обувь и опустил ноги в мутную гладь с тихим чавкающим бульканьем. Вода, как густой бульон, сомкнула его щиколотки в тине и извилистых водорослях. А когда-то они купались тут после изнуряющих тренировок, но, как и всё из прошлого, даже это воспоминание сгнило. – Здесь очень воняет. – Райнер не осмелился сесть рядом, видя, как на чёрной форме Эрена сразу появились мутные разводы ила. – Я тебя понимаю. У меня тоже из-за папы кровь ненормальная. – Эрен даже не обернулся, как будто размытый образ его ступней в похожей на рвоту похлёбке из мёртвых рыб и цветения был гораздо важнее. – Ничего, жить можно. Ты таким вообще родился. Я же прав? Йегер попытался взглянуть без давления, но между гниющей водой и обводкой пятен в чужих глазах Райнер не увидел никакой разницы. И не мог сказать наверняка, он не дышит от испарений газов со дна или от парализующего ужаса от того, как легко Эрен выдал весь его секрет. – Присаживайся, Райнер, поболтаем. Я ведь такой же, как и ты. Лишившись перегородки исповедальни, Эрен потерял и всё своё обаяние. В жёлтых клыках Райнеру чудилось собственное горло. Исчезло обволакивающее доверие хрупких деревянных стен, Йегер обнажился в ответ. – Папа поставил метку, когда мне было десять, смотри, – он откинул грязную копну длинных волос, открывая шею, и сильно оттянул ворот формы до треска. На тёмной коже загривка, насколько позволяла увидеть складка ткани, проступал выжженный след девятиконечной звезды. Такой же, каким помечали проклятые земли. – В тот же день на город напали, искали меня. Отец ставил на мне опыты в возрасте, когда я ещё не мог отказать, но я ему благодарен. Я только поэтому и не сдох после заключения сделки. Эрен так неестественно обнажил красные дёсны в бестактной улыбке, и всё это было так нелепо, так дико, так безумно, что Райнеру почудилось, может, ему стало дурно от запаха? Попытался сделать шаг назад и не смог, ноги утонули в мягкой глине берега. Голос Эрена потерял всякую учтивость. – Райнер, садись.

***

– Эрен, не ёрничай, – Райнер прогибает чужую спину, налегая сверху всем телом. Голова Эрена зажата во внутреннем сгибе локтя, и он недовольно шипит, пуская чёрную пену, пока Райнер легонько его душит. Взбитая слюна стекает по тонким белым губам на щетину, пачкает лицо и чужие руки. Браун держит крепко, больше не совершает ошибок, под ним Эрен только слабо бултыхается как выброшенная рыба. Глаза выпяченно бегают, обнажив больные жёлтые белки, Эрен весь дыбится, переходит на хриплый вой, но Райнер движется так плавно, целуя его в потный висок, что Йегеру некуда деться. Он глупо дёргает ногами, но и тут Браун не даёт ему завалиться, и Эрен похож на взбесившуюся тварь, схваченную в объятья. А всё лишь за то, что он немного поигрался с рабочим ножом, пытаясь сделать процесс интереснее. Когда зрение рассеивается тёмным туннелем по краям, он по-детски бьёт ладонью по жилистым мускулам чужих рук. Они перекатываются, сдавливая его горло в последний раз, и отпускают, а сам Эрен падает лицом в собственные выделения. Под нахмуренными бровями щурятся веки, Эрен испускает гулкий стон, уже не противясь, когда Райнер входит до упора и нежно касается загривка губами прямо поверх метки. Острые наконечники фигуры исчезают под его мягкими поцелуями, а когда Райнер широко движет языком, выжженная кожа ноет. Вкус пота остаётся вместе с ощущением грязи и сгоревшего мяса. Эрен скулит от единственной рабочей ласки, язык Райнера толстым кончиком упирается в тонкие линии и лижет, проводит по каждому контуру, а после накрывает губами и оставляет прямо там тёмный засос. Член Эрена невольно дёргается, но не твердеет. Райнер больно хватает его за мягкую длину и оттягивает вниз, сжимает и движет по узкой плоти, усиливая ощущения наверху. Он на пробу кусает Эрена, но тот тут же дёргается и вырывается, начинает кричать больше из паники, чем из боли, и Райнер оставляет единственное нежное на спине место в покое, на что Эрен снова быстро оседает. Мычит, обиженно поджимает нос складками, пока Райнер почти без фрикций обхватывает его член. Браун зализывает следы зубов и, схватив Эрена за копну волос на затылке, грубо поворачивает его голову. Губы касаются рассечённой щеки, но поцеловать себя Эрен не даёт, дёргается, хрипит и отнекивается. – Ну что ты как собака, Эрен. – Райнер кусает за острое ухо, хрящ беззвучно изгибается и наливается кровью. Эрен молча проводит пальцем по кривой линии разреза от уголка почти до виска, через который до сих пор видны его зубы. Подумать только, позволил на мгновение остаться с кинжалом в руке, а Эрен не медля изрезал лицо. Райнер снова целует, касается тонкого слоя заживающей плёнки и давяще гладит Эрена по спине, обводя выпирающие рёбра. – Отдай мне клинок. – Голос Райнера уходит в чужой затылок. Он слабо жмурится, толкаясь, сокращаются мышцы от спины до ягодиц. Движения становятся быстрее, глубже, Райнер почти не выходит, короткими рывками таская Эрена по постели. – Нет. – Йегер крепче стискивает окровавленную рукоятку, спрятанную под помятым покрывалом. – Отдай. – Райнер впивается до мяса в мышцы трапеции, едва разборчиво продолжает. – Или я откушу. – Валяй, я не против. – Эрен без интереса открывается, голос даже не дрогает. Райнеру приходится выдохнуть, отпустить раненую плоть и вжать Эрена сильнее. – Хватит противиться. Он нужен мне на работе. – Поешь дома, я же здесь. – Эрен оглядывается вполоборота, девичий профиль в отсвете зелёных глаз с месивом на стыке челюстей за весь вечер теряет игривый азарт, обретает мягкий контур и разит вымученной красотой. От мысли взять сейчас это хрупкое тело, растерзать и выжрать изнутри Райнера прошибает. Он хватается за плоские костлявые бёдра, стискивает зубы и шипит в сухой безысходности. – Чёрт! – Звучит грубее, опаснее, пропитанное гранью. Райнер проникает по самые яйца и в один толчок изливается внутрь.

***

– Мой отец ввёл в меня скверну через метку, а твой всадил в твою мать. Видишь, мы почти одинаковые. Просто я долго об этом не знал, – Эрен призывно похлопал рядом с собой, – а теперь знаю. В училище я бы перегрыз тебе глотку, но пару лет назад мне открыли некоторые факты, так что я на тебя не злюсь. Садись, Райнер, я не буду больше повторять. Райнер чувствовал, будто подкосившиеся ноги вовсе не часть его тела, и, опускаясь на колени, а после и перекатываясь назад, он не мог чётко объяснить кто и почему это делает. Эрен повёл ногой в сторону, но вода едва ли двинулась, густая как серое варево перед утренними занятиями. – Ты же не виноват, что твоя мама делила ложе с кем попало, правильно? И ты не виноват, что иногда хочешь есть, как и мы все. Я, например, не каждый день ем говядину, а ты не каждый день ешь людей, и никто от этого не страдает, кроме нас с тобой. Эрен замолчал, наклонившись вбок, и ожидал, что неловкая тишина подтолкнёт Райнера к речи, как и всегда. Браун не ответил. Он не мог объяснить, что чувствует, не было слова, способного вместить в себе весь страх, весь звенящий испуг и при том всё гулкое облегчение, которое он испытал, поняв, что нет больше смысла скрываться – его оголили, содрав и одежду, и кожу. Он скорчил лицо, морщась от затхлых паров стоячей воды, и представил, что между ним и Эреном всё ещё есть дырявая перегородка. – Неправда, я вообще людей не ем. И моя мама не шлюха, просто, – Райнер запнулся, метнув на Эрена обиженную стрелку взгляда, – просто из обоих родителей, скажем так, человеком был только отец, но он вовремя понял это, потому и сбежал. Мама сказала, если я уйму всё, что делает меня таким, – он невнятно указал на шиворот Эрена, – никто и не заметит. И потом, человеком жить проще, я столько раз молил бога сделать меня им полностью, что уже сомневаюсь в его существовании. – А людей почему не жрёшь? – Эрен отозвался так резко и не к месту, что Райнер перепроверил, а тот ли священник выслушивает его сейчас, что и все четыре года, и слушает ли вообще? Он по-животному встопорщился, прижав руку к груди. – А с чего бы должен? Я не имею права забирать чью-то жизнь, я их спасаю. Я же не могу сожрать кого-то, сохранив их в живых. Эрен в ответ нездорово вздыбился, натянув уголки губ. – Вообще-то, – он протянул к лицу Райнера свою ладонь, – ну-ка кусни. Увидев, что Райнер не станет, Эрен укусил себя до крови сам. Рана даже не обрела очертаний, исчезла в паре и затянулась быстрее, чем Эрен успел слизать красное с губ. Это не сопроводилось ни дёрганьем, ни звуком, ни даже намёком на боль, будто Эрен кусал себя так каждый день, и он, словно хвастаясь, посмотрел на Райнера с хитрой издёвкой. – Видал, а? – Он назойливо повертел зажившей рукой перед чужим лицом, но вместо ожидаемого от Райнера восторга получил отвращение. – Фу, на что ты намекаешь? Я всё равно не буду тебя есть, это отвратительно. Эрен вскинул бровь. Так и хотел бросить саркастичное «да ну?», но вместо реплики схватил Брауна за горло и вжался в его рот. Это не было даже подобием поцелуя, но у Райнера всё равно на мгновение ёкнуло, и тут же завопило колоколом, когда вместо прикосновения губы в губы Эрен вцепился зубами в язык. Тощая рука на шее на удивление стиснула так сильно, что кадык почти вошёл внутрь, пальцы пережали артерии, и слишком острые для обычных резцы впились в толстую часть. Райнер среагировал молниеносно, согнул ногу и с размаху всадил Эрену в грудь, оттолкнув его ещё и руками, но было поздно. Эрен успел со всей силы сжать челюсти, и потому в воду с громким всплеском улетел уже с чужим языком во рту. Вынырнул мгновенно, покрытый плёнкой органической пыльцы и зелёными сплетениями водорослей, зато довольный как откормленный кот, пока Райнер хватался за лицо, не зная что делать. Хотел было закричать, обложить Эрена с ног до головы, но дёргающийся корень языка расплескивал кровь фонтаном, и она неконтролируемо вытекала из разомкнутой полости. – Теперь, чтобы восстановиться, тебе нужно поесть. – Эрен шмыгнул носом, сбрасывая с лица ошмётки отмерших растений. Мокрая форма обтянула его липким коконом. – Хочешь или не хочешь, а всё равно надо. Браун панически перевёл взгляд на Йегера – тот не шутил и, вытянувшись в полный рост, предстал перед Райнером совсем другим человеком. Его лицо выглядело абсурдно серьёзным на фоне мокрых паклей волос и стекающих капель грязи. – Ещё не передумал?

***

Запах еды заполняет всю комнату. Методичное лопанье пузырьков разбавляется помешиванием ложкой и стуком ножа. Эрен любит Райнера ещё и потому, что он очень хозяйственный. Когда его крупные, воинские руки с деликатной лёгкостью счищают с овощей тонкую кожицу, а потом изящно шинкуют мелкими кубиками, в него хочется вцепиться и никогда не отпускать. После того как год назад Эрен напугал его до полусмерти, Райнер ещё какое-то время противился, но Йегеру почти ничего не стоило вернуть внимание на себя. Он не соврал: хочет-не хочет, но Райнер вынужден время от времени есть человечину, а Эрен никогда не откажет. Он движет ступнёй по кругу, глядя как выпирает боковая часть щиколотки. И всё-таки быстро отрастает однако, всего пять минут назад был только обрубок по колено, а сейчас почти сформировались ногти на овальных пальцах. Райнер снова замахивается тесаком и с громким треском разрубает кость на доске. В демонстрации силы Эрен ловит себя на мысли, что слишком долго пялится на движения мышц спины. Всё в Райнере отдаёт несокрушимой мощью: и когда он разделывает конечность, и когда забрасывает овощи в горячий котелок. Браун вываривает безвкусное рагу без соли для Эрена, перекладывает его в глубокую миску, и только потом бросает тушиться содранную с берцовых костей плоть. В ночи, теряясь в непроглядной темноте, он жрёт мясо сырым с бьющихся в конвульсиях врагов, но дома играет в гурмана и долго томит мясо в разных специях. Эрен дует на горячий кубик из своей порции, уже непонятно, морковь это или что другое, оно тонет в узкой глотке, опускается по пищеводу в вечно голодный желудок и почти сразу исчезает, уходит в иссохшие раны. Райнер помешивает большой ложкой. – Но клинок всё равно вернёшь. – Он бросает фразу вперёд, не отвлекаясь от готовки, пока Эрен растерянно пытается понять, каким образом Райнер заметил, что он снова смог его выкрасть. – Я ухожу где-то через час. И насчёт повышения. В небольшой кухне Райнеру нет нужды двигаться, он поворачивает только корпус, а Эрен уже на расстоянии руки. Сидит в его рубахе, пока сам Райнер успел облачиться в одежду, поверх которой наденет доспехи. – Форма очень красивая, но, пожалуйста, не вздумай на экзорцизме верещать. Эрен смотрит на него как пойманный карманник. Он тут же меняется, довольно ластится, проводит по чужой пояснице, наклонив голову. – Ну, я подумаю. – И тыкает Райнеру в живот остриём, но твёрдые мышцы пресса никак не реагируют. – Теперь моя очередь. Райнер закатывает глаза, выхватывает клинок и прижимает серебряный торец к руке Йегера. Тот вскрикивает, хватается за выжженную рану и облизывает её. Райнер садится рядом. – Наигрался? – Он умело всаживает кинжал в ножны, закреплённые на поясе. – Поешь спокойно и ложись спать, я вернусь, когда ты уже будешь на службе. Эрен откусывает обожжённый кусок кожи и плюёт им Райнеру в пустую тарелку. Тот без интереса подхватывает его той же ложкой и жуёт на дальних дополнительных зубах. – И тебе приятного аппетита, Эрен. С прямым лицом Браун набирает в руку горстку соли и одним броском осыпает миску Эрена до дна. Пока лицо Йегера разительно меняется, Райнер успевает предположить, что первым прилетит ему в голову, но от того, как уморительно корчится чужая физиономия, прикидывает, что, в целом, оно того стоило.