Когда равны созидание и распад

      «Я пришёл в этот мир, неся в себе хаос и отзвук пустоты, но, узрев тебя, дал обет не поклоняться иным божествам.       Я знавал боль и сомнение, я был несовершенен, я ошибался и падал, но любил всем, чем умел. Хотя бы теперь я могу сознаться в том, что ты знала и так: мне было страшно. И всё же, отдав мне больше, чем я смел просить, ты оставила во мне след, что не изгладится ни временем, ни смертью.       Если мои слова достигнут тебя — помни: смерть не властна над тем, что обретено. Любовь не умирает с телом — теперь я знаю это наверняка, ведь её было так много. Кажется, даже больше, чем силы.       Слишком безбрежная, она никак не могла уместиться во мне, а я никогда не смел её удерживать. И оттого она переполняла меня, выходила за границы плоти и костей, становилась тем, что не в силах удержать и Богу — а оным я и не стал. Твоими усилиями. И потому она не умрёт со мной.       Она обратится в туман над рекой, в рассвет небесной тверди, в следы, ведущие за грань времён. Обернётся светом в листьях, поющим ветром в высоких горных ущельях.       В бесконечности я останусь. В любой из бесконечностей я неизменно буду подле тебя.       Надеюсь, ты не против».

***

      В просторной кухне при колледже тихо, а Годжо знает незамысловатую истину, и та гласит, что такую тишину можно встретить лишь в нескольких местах: в открытом космосе, на похоронах и рядом с Сёко, которой что-то нужно. К счастью, никто не умер. Они не в космосе — это к сожалению.       За окном дождь умывает уходящий день и топит горстку только-только выпавшего снега; закатное солнце, больше похожее на золотое поплывшее око, медленно погружается в фиалковые воды горизонта. Лучи пронизывают редкие облака, превращая их в багряные разводы, — кто-то по неосторожности опрокинул флакон с киноварью на бледное полотнище неба.       Годжо разместился за небольшим квадратным столом, устланным светлой скатертью. Вернее, туда его усадила Сёко, предварительно подловив в кампусе, когда он возвращался к себе в комнату после задания. И, огорошив вопросом: «Устал?», затолкала на кухню. Он не то чтобы сопротивлялся, но и понять ничего не успел, напрочь сметённый с толку заботливым тоном.       «Сейчас я тебе такого кофейку сварганю», — не унималась она и заметалась по кухне, шумно гремя банками, не давая опомниться и понять, что, собственно, вообще происходит.       Годжо понимает. Делает он это наперекор и спустя пятнадцать секунд, на моменте, когда она, щедро наливая в стакан молока, несколько раз оборачивается и косится на него с толикой волнения, будто опасаясь, что он уйдёт.       Ещё пять секунд он удерживает непринужденное и вовлечённое выражение лица. Это его инвестиция в смерть — возможно, где-то в аду ему за это скинут пару градусов.       На двадцатой секунде губы сами собой разъезжаются в одобряюще-издевательской улыбке — Годжо не верит в ад. И оттого с лица Сёко стирается умиротворённый вид, а вместе с ним всякий настрой на помощь без глумлений.       Она ставит перед ним чашку с кофе с совершенно оскорблённым видом, хотя он даже слова не сказал. Сёко гневно щурит глаза. Годжо очень и очень смешно.       У неё в руке маленькая ложечка, а сжимает она её так, будто то — скальпель, а тело Годжо перед ней сейчас послужит во славу медицине, хотя он абсолютно точно помнил, что не жертвовал его после смерти. Более того, он ещё даже не умер.       Сатору склоняет голову набок, улыбаясь, и безотрывно глядит на Сёко сквозь повязку.       Ему кажется, что даже слышит, о чём она думает.       «Я бы и рада плеснуть в кофе яд и разобрать твою требуху на части. Из костей соберу здоровенный анатомический учебный скелет, а из глаз сооружу лазурные бусы на удачу, выкачаю два галлона крови и наконец заберу награду за твоё убийство, этих денег хватит прожить припеваючи несколько жизней, я, разумеется, управилась бы и за одну, но мне позарез нужна помощь, так что... ну... сахарку?»       — Сахарку? — медленно чеканит она.       Годжо лениво улыбается, откидываясь на спинку стула.       — Ага.       Сёко тяжко вздыхает, крутит головой в поисках сахарницы и через пару секунд ставит её рядом с чашкой.       — Сколько? — мрачно вопрошает она, потому что всё это доставляет немыслимые мучения.       Во-первых, четыре, четыре чёртовых ложки — она знает, сколько класть, но делает вид, что понятия не имеет, потому что походить на личную секретаршу слишком унизительно. А во-вторых, что останется от вкуса кофе и от зубов Годжо с таким количеством сахара?       — Как обычно, Сёко, — нараспев отвечает он.       Годжо совсем не помогает, он веселится, а ещё издевается. Сёко смотрит на него угрюмо, какое-то время размышляет, но принимается агрессивно зачерпывать сахар и практически кидать его ему в чашку. Одна за другой.       Холодный дождь удивительно настойчив в своём стуке по окну. Сёко вбрасывает третью ложку сахара.       — Хотя... — и она резко замирает с занесённой над чашкой четвёртой ложкой, но просыпает часть. Гранулы весело скачут по столику, несколько убегают за края, на пол. Сёко поднимает на Сатору совершенно взбешенный взгляд. — Давай три с половиной, — почти мурлычет он, и Сёко стряхивает половинку содержимого в кофе. И выжидающе смотрит на Годжо.       Тот одобрительно кивает. Остальную часть она ссыпает обратно в сахарницу.       Этот акт задабривания длится уже долго, и Годжо интересно, как долго может продлиться ещё, поэтому намеревается выжать из него максимум.       — Зачем ты это сделала? — спрашивает он вдруг.       Сёко съёживается, как если бы и впрямь натворила что-то, но осторожно уточняет:       — Что... я сделала?       Сатору щёлкает пальцем по стакану.       — Зачем ты положила сахар?       — В смысле?       — Зачем?       — Потому что, — бешено вскрикивает она и тут же прерывается, прикрывая глаза. Продолжает уже медленно и с терпением, которое к Сатору было обращено примерно никогда: — Ты пьёшь всё с сахаром. Ты сам попросил положить этот чёртов сахар...       — Ага, но какой в этом толк, если ты его не размешала?       Со сдержанным весельем он наблюдает, как Сёко создаёт яростный водоворот в стакане и глядит куда-то в потолок, стиснув зубы.       Потом подхватывает сахарницу и относит её в конец кухни, где она и была. Годжо отпивает чуть-чуть, ставит обратно и благодушно ждёт, пока она ополоснёт ложку в раковине, вытрет руки и сядет напротив него.       Он откидывается на спинку стула, стягивая с глаз повязку, и бросает себе на колени. Сёко едва не давится воздухом от возмущения, натыкаясь на бурлящую в глазах напротив насмешливость.       Она угрожающе смотрит на него, мол, давай, скажи что-нибудь, скажи ещё только слово…       — Можешь всё же досыпать четвёртую ложку?       Сказав это, Годжо совершенно невинно улыбается. Потом добавляет невозмутимо:       — Сахар какой-то несладкий.       Она замирает и совершенно не двигается, как при психогенном ступоре. Словно ждёт, что он шутит. Потом обречённо выдыхает что-то среднее между «хорошо» и «умри» и вновь поднимается.       Взъярённая, она топает так зло, что Годжо не сомневается: сейчас она засунет ему сахарницу в рот. Но на деле, будто в последний момент отрекаясь от этого желания, она лишь опускает запрошенные пол-ложки. Застывает на долю секунды, выжигая его озлобленностью. И также яростно размешивает; если бы он уже не отпил, всё бы расплескалось по столу.       Ложку и сахарницу она больше не убирает — оставляет прямо на столе и сама опускается на стул напротив.       — Что собираешься делать? — Сёко начинает издалека.       Годжо стреляет недвусмысленным взглядом на чашку:       — Пить.       Сёко шумно тянет воздух носом, набирает в грудь побольше терпения и ждёт.       Рядом с ним два больших пакета с моти, которые — Сёко не сомневается — он утрамбует в собственные кишки за десять минут в одиночку.       Сатору пьёт, как и обещал. Совершенно никуда не торопится, ничего не говорит и беззаботно улыбается. Годжо Сатору однажды, вероятно, толкнул дьяволу свою душу за то, чтобы его язык не распухал от бесконечного трёпа. Годжо Сатору может заговорить кого угодно вусмерть, но сейчас сидит и молчит нарочно.       — Чё с лицом? — окидывает её намеренно брезгливым взглядом и кривит губы.       И так уж вышло, что Сатору тактичен и учтив настолько, насколько тактичен и учтив может быть крупнокалиберный пулемёт.       — Ничего, — зло давит она сквозь зубы.       Годжо приставляет посуду к губам и на несколько секунд задерживается; Сёко видит, как дёргается его кадык и понимает, что он натурально ржёт в чашку.       — Так, всё, хватит, — она прочищает горло, не смея больше тянуть. — Мне нужна твоя помощь...       Годжо со стуком опускает чашку, картинно хватаясь за сердце и подаваясь вперёд.       — Да ну? Как ты могла, Сёко? Я думал, это было от чистого сердца. Неужели тебе опять что-то нужно, подумать только!..       — ...забыла документы в Нагано, ч-чёрт, ты представляешь? — она выбирает тактику полного игнорирования и вываливает всё как на духу. — Я ж туда за ними и ехала. Не понимаю, как это случилось.       — Ума не приложу, — невозмутимо соглашается он, не спуская с неё насмешливого взгляда. Но Сёко уже не замечает его, энергично и искренне жалуясь:       — Я была там на небольшом собрании, мне нужно было отдать документы и забрать медицинский отчёт...       — Хотя вообще-то приложу, — продолжает он, и каждый из них, кажется, ведёт свой собственный диалог. — Ты увидела, предположим, ятай, почуяла запах жареной свинины и забыла обо всём остальном или что-то вроде того?       — Послушай, ехать туда несколько часов, — тараторит она. Годжо открывает рот, но не успевает ничего сказать. — Да-да, знаю, выйду сейчас — к утру буду там... — озвучивает она его мысли, и Годжо захлопывает рот. — Но к утру она нужна мне уже здесь, понимаешь?       Сёко нервно отбивает ладонями по столу, дёргает ногой и палит словами, не давая ему вставить и звука.       — Яга меня в порошок сотрёт! И утрамбует в стакан, — она вскакивает на ноги, начиная расхаживать из стороны в сторону, и суетливо колупает в руке пачку сигарет, невесть откуда взявшуюся. Резко останавливается у его плеча и жутковато смотрит на него сверху вниз, не моргая. — Я не хочу умирать, Сатору. Я ещё молода. Очень, очень молода, Сатору.       — Ну, вообще-то уже не оче...       — А в последнее время за мной и без того много косяков. Он меня прибьёт. Точно пробьёт, — кивает она сама себе. — Слушай, Сатору, метнись, а? Тебе ничего не стоит...       Его брови взлетают куда-то вверх.       — То есть, конечно, стоит! — торопливо исправляется она. — Телепортация и всё такое... Но это ведь быстро? Туда-сюда, — Сёко указывает пальцем сначала вниз, потом вверх, и Годжо вскидывает голову, косясь то на палец, то на потолок. У Сёко какое-то извращённое понимание телепортации, — и папка здесь.       Всё это звучит малость неубедительно, и Сёко решительно хватает чашку, полную кофе.       — Хочешь ещё кофе?!       — Нет!       Сёко дёргается, осматриваясь, но предложить больше нечего.       — Хочешь ещё сахара? — ляпает она под его смех и строит жалобное лицо, соединяя ладони в жесте мольбы. — За мной будет должок, ладно?       Годжо мрачно усмехается в своей манере.       Сёко замолкает и ждёт вердикта. Дождь наконец перестаёт идти, становится совсем тихо — только редкие капли изредка сбрасываются с крыши.       — Кофе, кстати, полное дерьмо. Не делай такой больше, чтобы мне не приходилось мучиться.       — Такой — это, типа, кофе, в котором есть кофе, а не приторная мешанина из сахара, сливок и сиропов?       — Ну да.       — Специально такой сделала, — врёт она с еле заметной улыбкой. — Заварила второй раз, первый сама выпила... Шутка, да стой, Сатору, просто шутка!..       — Погоди, а где мне её искать-то вообще? — сдаётся он. — Надеюсь, не...       — А, да в кабинете у директора наверняка, — беззаботно выдаёт она то, что Сатору так опасался услышать.       Годжо страдальчески подпирает голову кулаком. Бывать в том колледже уже доводилось, было это несколько лет назад — как раз, когда его только построили.       Директор Наито — иссохший старик с широким костяком, заманил его, Сатору, во временную петлю. По крайней мере, так ощущалось. Он пробыл по делу в его кабинете не больше десяти минут, но тогда думалось, что он там застрял навеки. Старик говорил так мучительно медленно, издевательски тянул каждое слово, кряхтел, то и дело тошнотворно причмокивая губами. И совершенно не поддавался провокациям, будто был напрочь глухой. Годжо смотрел на него и думал, что тот наверняка прямо сейчас умрёт от старости, а ему придётся доказывать, что это не он старика довёл.       — Наито концы не отдал? — мрачно, но с надеждой на благую весть выдыхает Годжо.       — Не-а. Живой. Хотя по внешнему виду и не скажешь.       Она тянет руку к его чашке и, не встретив сопротивления, в два счёта опрокидывает в себя кофе. Важно поправляет халат.       — Ну, я пойду.       Сёко бодро шагает к выходу, звонко цокая каблуками. И, обернувшись, задерживается у двери.       — И кстати... Это были якитори.       — А? — Годжо поднимается со стула, сжимая в руке повязку.       — В ятай я увидела не жареную свинину. А якитори.       Она видит его закатывающиеся глаза прежде, чем он скрывает их за повязкой. Не удивлён.       — Очень вкусные, между прочим, — продолжает она, доставая из пачки сигарету. — Рядом с парком у колледжа. Попробуй, — и осторожно добавляет вполголоса: — Кхм, если будешь брать, захвати и мне пару порций и занеси в мой каби...       Сёко прерывается на полуслове: Годжо начинает как-то недобро подниматься со стула, и она выскакивает за дверь. Точнее, пытается выскочить, но цепляется карманом халата за дверную ручку, буксуя на месте под приближающийся смех сзади, и, отцепившись с горем пополам, всё же вываливается в коридор.       Ещё с десяток секунд Годжо слышит, как отбивают каблуки коридор, — она и впрямь убегает, решив, что если не слышала его отказ, значит, его и не было.       Он потирает глаза под грубой тканью. Удобнее перехватывает два пакета с моти, купленные полчаса назад, рассуждая, стоит ли их оставить. Но тут же машет на эту затею рукой.       В конце концов, думается ему, много времени это не займёт.

***

      Нагано развернулось запахом мокрой хвои с железом, смелым порывом неколючего ветра и прохладой, стремительно заволакивающей лёгкие.       Края шарфа, наброшенного наспех, взвились, как всполошённые змеи, — один стеганул по пуговицам на пальто, другой метнулся за спину и закрутился неистовым вихрем, пойманный новым порывом.       Бесконечность он частично снял — ботинки с приятным хрустом погрузились в подтаивающий снег, которого здесь было намного больше. Где-то он перемешивался с грязью, образуя неприглядную кашу под ногами.       Годжо стоял неподалёку от колледжа, на стыке двух киосков в тёмном уголке, где его силуэт неразличим в густой вечерней тени. Впереди простиралась широкая территория, напоминающая парк, а за ней виднелся и колледж.       В отличие от Токийского, на окраине города, утопающего в гуще древнего леса, с многочисленными зданиями в традиционном стиле, этот колледж — полная ему противоположность. Современное здание, хоть и надёжно огороженное от внешнего мира, но крохотное. Годжо не мог взять в толк, где здесь вообще тренируются студенты. По всей видимости, на таком же маленьком участке за колледжом.       Кап-кап.       Он прицельно бросил взгляд куда-то вбок, безошибочно нашел источник звука. Она свисала с крыши прямо перед Годжо; блестела в тусклом свете уличного фонаря до того красивая, почти картинная, похожая на хрустальный кинжал, — и неотвратимо таяла.       Кап.       Прозрачные капли воды медленно стекали по гладкой поверхности, стремительно падали в снег с тихим, каким-то гипнотическим звуком.       Годжо сконфуженно моргнул, мотнул головой и поправил длинный шарф.       Большой шаг перпендикулярно дороге, пытаясь перешагнуть слякоть, — и с размаху вмазался коленом в сумку человека, шедшего сзади.       Удар пришёлся в бок; массивная поклажа грузно стукнулась о ногу девчонки, толкая ту в сторону.       Годжо вскинул руку, чтобы схватить её за плечо и предотвратить падение, но это и не потребовалось: к удивлению, незнакомка на ногах удержалась, хоть и размашисто поскользнулась при этом.       По еле слышному вскрику и приоткрывшимся губам было понятно: испугалась. Неудивительно. Сатору выскочил перед ней всё равно что лось из лесной чащи.       Он было открыл рот, чтобы ляпнуть что-то вроде: «Упс, каюсь. Здрасьте», но не успел.       Позади раздался звон, словно хрустальный бокал уронили; девушка дёрнула головой, Сатору неспешно обернулся. Сосулька всё же сорвалась вниз, и от встречи с каменной кладкой лёд разлетелся на тысячи сверкающих бриллиантами осколков, веером рассыпался по снегу.       — Извините... господин, — тихий выдох раздался позади, и Годжо ошалело повернулся к ней. — Я вас не заметила.       «Господин, значит. Ну, ладно», — весело подумал Сатору, резко перестраивая курс реплик с балагурства на показную учтивость.       — Это я виноват, госпожа, — прокатал он с улыбкой последнее слово. — Выскочил и не увидел вас. Смиренно извиняюсь.       Она стояла чуть впереди; услышав его слова, коротко кивнула, обозначая, что инцидент успешно разрешён. Сделала несколько шагов, намереваясь идти дальше, но остановилась и как-то странно замешкалась, посматривая на него.       — Вы... Будьте осторожны, вы снова встали у крыши, — остерегла она. Руки её были заняты, и она робко качнула подбородком, указывая наверх.       Сатору вскинул голову и усмехнулся: действительно, прямо над ним хрупкой стайкой нависали ледяные сталактиты. Он ненадолго задумался, какую глупость лучше учинить: незаметно сорвать сосульку техникой, чтобы та эпично разлетелась будто об его голову, пока он стоически делал бы вид, что и не заметил того, или, напротив, трагично рухнуть на колени с предсмертным: «Судьба неумолима», театрально закатить глаза и плашмя упасть в снег, потеряв сознание. Дальше, конечно, всё будет зависеть от того, как талантливо он отыграет, но по задумке она наклонится к нему в страхе, чтобы понять, не помер ли он, и он с боевым вскриком... напугает её ещё раз?       Но когда развернулся, она, словно уловив всплеск придурковатых затей, уже брела дальше.       Сатору успел лишь разглядеть её чётко очерченные губы и небольшой прямой нос — всё остальное скрывали большие тёмные очки, в которых она походила на стрекозу. На голове — зимний платок, плотно подотканный внутрь пальто, он спрятал под собой волосы.       Годжо хотел выдать что-то ещё, но все слова будто увязли в глотке. Он лишь двинулся за ней тенью, вцепился взглядом в её спину и стремительно считывал проклятую энергию. Усомнившись в том, что увидел, приподнял повязку, обнажая один глаз.       За двадцать восемь лет он насмотрелся всякого. В большинстве случаев лишь одного брошенного взгляда на энергию внутри хватало, чтобы в мельчайших подробностях распознать технику. С более опытными врагами бывала необходимость увидеть их технику в действии лишь один раз, прежде чем он считает о ней всё.       Сейчас он смотрел на нити, вихрящиеся внутри неё. И понял только одно: ни черта он не понял.       С уверенностью можно было сказать, что проклятой энергии много, даже очень. И это не единственное, что он наблюдал.       В её теле энергия делилась надвое, словно самурай, совершающий сэппуку, вдруг решил, вопреки традиции, провести танто не поперёк живота, а вдоль всего тела, с неистовой решимостью рассекая его пополам от макушки до пят.       И теперь в равных пропорциях энергия переплеталась светящимися нитями: с одной стороны — различные тёплые, как мёд, оттенки янтарного, с другой — леденящие, бездонные тона синевы.       Годжо опустил повязку обратно на глаз и ускорился, собираясь её нагнать. Ушла она, впрочем, не так далеко.       Девчонка брела медленно; казалось, не столько тяжело ей было, сколько неудобно из-за количества ноши: одной рукой она катила за собой чемодан, на второй, согнутой в локте, висело несколько больших сумок. Они с каждым её шагом отлетали вперёд. После — возвращались, стукались о её ногу, каждый раз толкая девичье тело в сторону.       Она повернула на соседнюю дорожку и внезапно остановилась. Годжо, засмотревшись на переливающиеся нити, едва успел затормозить, чудом не налетев на неё. Девушка отпустила ручку чемодана, но сумки держать продолжала.       — Госпожа! Постойте, — мягко окликнула она кого-то впереди. — Госпожа! — громче.       Сатору так и стоял прямо за её спиной и наблюдал.       Обращалась она к человеку, идущему вдоль рассаженных деревьев, прямо перед ними: пожилая женщина, раскачиваясь влево-вправо при каждом шаге, точно пингвин, шла удивительно бодро.       Руки её были спрятаны в карманы куртки, на правой болтался небольшой тканевый пакет. Внизу — дыра, в которую одно из яблок уже провалилось наполовину и вот-вот вырвется на свободу, выпуская следом и остальные.       Дальше произошло то, что Годжо предпочёл бы окрестить словом «абсурд», но отчего-то сыграл в этой сцене свою роль, хоть его никто и не приглашал.       Девушка в пальто грохнула свои сумки вниз. Часть из них Годжо успел поймать. Часть с печальным «пуф» приземлилась прямо в месиво из снега и грязи.       Она протянула руки, резко срываясь вперёд. Яблоко вывалилось из пакета, тут же посыпались и остальные, но встретиться со слякотью им не дали.       Годжо неторопливо опустил сумки на относительно чистый участок дороги. Бедолаги-яблоки, не долетев до земли с пары десятков сантиметров, приземлились как на подставку, столкнулись друг с другом, перекатываясь по ней. Ладонь незнакомки отсвечивала синевой, точно так же, как небольшой барьер, выставленный между яблоками и грязной дорогой.       Бабушка облегчения ноши не почувствовала — так и топала вперёд, покачиваясь.       Девчонка присела, спешно подхватила яблоки, прижимая к себе. Барьер убрала и несколько раз глянула по сторонам, по всей видимости, обеспокоенная тем, не увидел ли кто-то подозрительно повисшие в воздухе яблоки.       Она пыталась удержать всю охапку в своих руках, растерянно смотря то на них, то на отдалявшуюся спину пожилой женщины. Предприняла попытку встать, ничего не растеряв.       — Госпожа, — позвал Сатору, поравнявшись с ней.       Она испуганно дёрнула плечами, едва не вскрикнув снова, и замерла. Чем-то напоминала лань в слепящем свете фар надвигающегося на неё грузовика.       — Давайте свалим их сюда.       Годжо успел переложить коробки с моти в один пакет, освободив другой под яблоки.       Она так и сидела, забавно задрав голову вверх. Сатору всем нутром ощущал внимательный, изучающий его взгляд.       Годжо мог бы и поиздеваться; совсем немного пообщупывать хваткими пальцами чужие границы терпения, опасения. Запросто: собственная проклятая энергия заглушена почти в ноль, а, значит, можно было бы поиграть в ошеломлённого чудака, простого человека, увидевшего то, что видеть не пристало. Но отчего-то не стал.       — Да не волнуйтесь. Я тоже маг.       — Я догадалась, — голос стелился на острых слух, как шёлком обвитый. В груди притаилось странное умиротворение.       — Догадались? — Годжо опустился на корточки, шумно вздохнув. — Это как же?       Девичьи озябшие руки, лишённые перчаток, принялись осторожно перекладывать яблоки в подставленный пакет.       — Слишком хорошо ориентируетесь в пространстве с перевязанными глазами, — мягко ответила она.       — Слишком хорошо отзываетесь о человеке, чуть не сбившем вас минуту назад, — парировал он.       Она сдержанно улыбнулась. Ссыпав яблоки в пакет, забирать его не стала.       — Спасибо вам большое, господин, — облегчённо произнесла и поднялась. Годжо встал следом.       — Подождите! — крикнул он так громко, как только мог, краем глаза заметив, как девушка вздрогнула.       Казалось, остановились и обернулись все в радиусе ста метров. Кроме пожилой дамы.       Кажись, у бабули проблемы со слухом, подумал Сатору, делая шаг вперёд. Он приготовился снова окликнуть её, но та наконец остановилась, неспеша повернулась, сомневаясь, что обращаются к ней.       Годжо вытянул руку, привлекая её внимание. Как только она заметила его, он продолжил, указав на её порванный пакет:       — Ваши яблоки.       Бабушка, вытащив руку из пальто, потешно открыла пакет, вглядываясь в зияющую дыру. И, беззаботно рассмеявшись, резво пошоркала ногами к ним, раскачиваясь маятником.       — Ой-ой-ой, спасибо вам, молодые люди! — её надтреснутый, но добрый голос был чересчур громким, явно подтверждая проблемы со слухом. — Я бы ведь так и ушла домой и не заметила бы, — она взяла пакет, который протянул ей Годжо, и тут же продолжила:       — И ведь чистенькие какие да сухие совсем, ну и ну, — она смотрела то на яблоки, то на раскисшую слякоть под ногами.       — У госпожи хорошая реакция, — ответил Сатору, глядя на девушку. Та поднесла руку к очкам, и Годжо с неистовой сосредоточенностью уставился на неё. И... нет, она лишь поправила их.       — Вот уж точно! Ох, спасибо! — бабуля снова зачастила.       Сатору заторможенно наблюдал, как она вручила каждому по яблоку, не умолкая ни на секунду, поклонилась в ответ на поклон девушки и заторопилась вглубь парка. Обрывки её слов всё еще услужливо доносились порывами ветра:       — Ой, молодые люди у нас хорошие, ну внимательные до чего... А говорят-то... всё молодёжь теперь какая-то, совсем никакого уважения... лишь бы свои дела решать... да слоты в пачинко крутить...       Несколько секунд девчонка смотрела ей вслед, после чего развернулась к Сатору:       — Ещё раз спасибо вам, — сказала она, коротко поклонившись и ему тоже. И пошла обратно к своим вещам.       У Годжо глаза на лоб поползли, он в удивлении улыбнулся: благодарностями сыпят со всех сторон, он и принимать-то не успевает. Словно кому-то жизнь спас, а не пакет под фрукты предоставил. Бывает ведь.       Он несколько раз перекинул яблоко из одной руки в другую и скинул его в карман, наблюдая. Она вернулась к сумкам, оценивая масштаб проблемы.       Сатору тихо приблизился, уже привычно оказавшись позади неё. Девчонка в непонимании вертела головой: часть вещей была абсолютно точно не на том месте, где она их кинула.       — Я успел поймать некоторые... — начал объяснять он и прервался, вскинув ладони в успокаивающем жесте: она круто развернулась, как только услышала голос позади себя. Чуть не налетела на его грудь. — Не хотел вас пугать. Снова.       — Ничего. Спасибо, что поймали, — взволнованно проговорила она, поспешно отходя от Годжо к вещам. — В таком случае, я не покажу вида, что вы успели сделать это, потому что стояли прямо за моей спиной.       Лицо спокойное, голос мягкий, а режет иронией. Противоречиво, парадоксально — Годжо доволен.       — Вы уж постарайтесь, прошу вас. А то я человек стеснительный, к тому же мнительный до жути, — весело отозвался он, делая несколько шагов следом. И растянул губы в улыбке, так, чтобы показать отчётливо, выразительно; ярче любой неоновой вывески: «Это. Не. Так».       Судя по тому, как дрогнули в мимолётной улыбке уголки губ, его словам она ничуть не поверила. Но ответа не последовало — она лишь кивнула.       «Неразговорчивая», — догадался Сатору. Ну, ничего. Он и за двоих потрепаться может.       — У вас очень доброе сердце, госпожа, раз вы кинули свои вещи прямо в грязь в обмен на спасение... яблок.       — Пустяки, — вполголоса отозвалась она. — Сумки ведь отстирать можно.       «Так ведь и яблоки можно отмыть», — подумал Сатору. Вслух же сказал другое:       — Я помогу вам, — и приблизился к сумкам.       — Нет-нет, что вы, — она разволновалась и замотала головой в отрицании. Неловко добавила: — Я справлюсь сама, тут не близко.       — Тогда тем более, — заявил он, усмехнувшись. — Вы ведь в школу направляетесь?       — Да, господин, — был ответ.       — Замечательно! Значит, нам как раз по пути, — Годжо медленно протянул руку к одной из её сумок и, не встретив возражений, бодро поднял одну за другой. И чемодан прихватил.       — Спасибо вам большое, — она вздохнула, нервно сжимая пальцы. — Мне очень неудобно, пожалуйста, не испачкайтесь.       — Ерунда, — Годжо легко улыбнулся. — Пойдёмте.       Он поравнялся с ней, и она, спрятав порозовевшие, ничем теперь не занятые пальцы в карманах пальто, зашагала рядом.       Шли молча: девушка, по всей видимости, или слишком скромная, или слишком молчаливая, чтобы первой завести диалог; Годжо, в свою очередь, пользовался преимуществом повязки. Куда он глазеет — не видно, потому он просто прилип взглядом к её макушке.       И старался разглядеть хоть что-то, но она шла, слегка опустив голову, да и под большими очками ничего не было видно.       Девушка тотчас мотнула головой, будто осторожно осмотрев его снизу вверх и обратно, чем позабавила Годжо. Хоть он и не понял причины: то ли просто так, то ли контролировала, чтобы действительно не испачкался о сумки. Впрочем, второе было исключено: вещи могли столкнуться разве что с Бесконечностью.       — Какой у вас рост? — спросил Годжо.       И она снова удивлённо повернулась, словно думала о том же самом.       — Сто... Сто семьдесят семь, кажется.       Вот как. Выше среднего роста японца, что уж говорить о японках. Годжо прищурился: встань она чуть ближе к нему, смогла бы достать макушкой до подбородка или до середины шеи?       — И что же такое вы ели, что так подросли? — с энтузиазмом воскликнул он. Годжо был настроен нести любую, самую немыслимую ахинею, лишь бы не молчать.       — Судя по всему, то же, что и вы. Только в меньших масштабах, — почти прошептала она. — Вы ведь больше ста девяноста?       — Сто девяносто четыре, — рассеянно обронил он, внимательно рассматривая тёмный платок на её затылке. Подгадав момент, Годжо опустил голову, поддавшись ребяческому любопытству. Без резких движений, он незаметно наклонился ближе и заглянул сверху в попытке разглядеть, что там под очками, но увидел лишь брови. — Но ничего особенного я не ел. Наверное, мне и солнечного света достаточно. Или что-то типа того.       Повисло тупое — прямо под стать его словам — молчание. Сатору уже и не надеялся на ответ, но она вновь украдкой осмотрела его с ног до головы и тихо выдала:       — Говорите как... подсолнух.       Годжо на миг приоткрыл рот, сомневаясь в том, что ответить. И тут же запрокинул голову, беззвучно рассмеявшись. Говорящий, мать его, подсолнух. Как вообще можно говорить как подсолнух?       — Госпожа, — мягко позвал он, отсмеявшись. Нужно увести диалог во что-то более серьёзное. Они уже у колледжа, а Годжо ещё ничего не выяснил. — Вы здесь преподаёте?       — Да, — выдохнула она. — Я совсем недавно устроилась сюда. И только сейчас привезла вещи. А вы?       — Я тут по делам, меня попросили забрать документы. Подскажете потом, где кабинет директора?       — Да. Конечно.       Сатору отпустил ручку чемодана, открывая дверь и пропуская девчонку. Зашёл в помещение следом.       В холле столпились несколько студентов, ожидающих лифт. Годжо с вещами туда явно не втиснется.       Это удачно. Очень удачно.       — Господин, вы можете подняться по лестнице. Кабинет директора на втором этаже слева. Дальше я сама справлюсь, — она повела головой в сторону, осматривая людей. — Не хочу вас задерживать.       Но Годжо уже совсем не прочь задержаться. Он даже успел найти себе увлекательное занятие: вцепился взглядом в энергию перед собой, с упоением рассматривая ауру. Пусть с повязкой на глазах не так детально и ярко, и всё же...       Красиво. Но чем это может быть?       — Неужели думаете, я оставлю вас на растерзание этим… — он улыбнулся, приподнимая вещи, — сумкам? Какой же из меня тогда джентльмен?       «Никакой», — сразу ответил сам себе. Он вообще не джентльмен, но вести себя так пока более, чем выгодно.       Она, будто постеснявшись его слов, чуть улыбнулась в ответ.       — Вы ведь и так уже достаточно сделали, — осознав, что он вряд ли отцепится, добавила: — Спасибо вам.       Да, Годжо определённо обведёт этот день в календаре как день, где ему насыпали полный вагон благодарностей на оставшуюся жизнь вперёд. Нужно стараться и дальше вести себя так, словно у него и нет никаких проблем с головой. Хоть и сложно, но того стоит.       — Не за что, — спокойно ответил Сатору. — Вы впервые работаете преподавателем?       Звуковой сигнал резко ударил по ушам. Кучка молодых ребят весело ввалилась внутрь. Двери закрылись. Они следующие на очереди.       — Нет, это моё второе место работы. До этого я работала учителем в Хаконе.       Годжо кивнул.       — Значит, мы с вами коллеги, — с ехидной ухмылочкой протянул он.       — Правда? — она внезапно оживилась. — Вы тоже работаете учителем?       — Агась. Я... Преподаю в Токийской школе, — с паузами отозвался Годжо, неуверенный, что то, чем он в действительности занимается в школе, можно назвать преподаванием.       Она вдруг подняла левую руку и, опустив себе на макушку, аккуратно стянула платок с головы. С первого взгляда её волосы могли показаться чёрными, но при детальном рассмотрении раскрывались глубоким тёмно-синим. Напоминали небо, ещё не успевшее погрузиться в ночную черноту.       Такие же иссиня-чёрные длинные пряди чёлки упали на лицо. Правой рукой она сразу же подняла очки — аккуратно зацепив за волосы, переместила их на место платка.       Сатору замер; кто-то будто бы взял здоровенный гвоздь и загнал ему точно в череп, да так, что тот прошёл сквозь тело и приколотил его к полу, — в оцепенении его хватило лишь на то, чтобы разомкнуть губы. Слова, впрочем, не нашлись.       Ему кажется, что во взгляде перед ним вся история человечества.       Должно быть, из-за таких глаз первобытный человек впервые схватил копьё и всадил другому в грудь. Нет, какая-то ерунда... таких, наверное, тогда не бывало?              Возможно, из-за таких когда-то начнутся войны на космических кораблях, бороздящих пустоту; будут сжигаться звёздные крепости и межгалактические империи. Но Сатору кажется, что и в будущем, пожалуй, не будет.              На него, точно два драгоценных камня в огранке длинных ресниц, с любопытством смотрели глаза совершенно разных цветов.       Левый глаз искрился янтарным светом. Пылал инфернальным огнём, настаивался в сердцевине вулкана, переливался расплавленным золотом, стекал густым мёдом, древесной смолой или тягучей карамелью. Падал осенними листьями и зарождал рассвет.       Тёплый и яркий; оттенок был таков, что невольно подумалось, что он и кромешную тьму развеять способен, выступить долгожданным маяком для обессилевшего судна.       Правый глаз — как непреклонное отрицание всему этому — полон холодной, глубокой синевы. Цвет его — Атлантический океан в час шторма, где волны, ослеплённые собственной яростью, пожирают свет и увлекают в глубины нечто, что живым неподвластно. Или зимнее ночное небо, убаюканное только далёкими звездами да луной, хранящее в себе обещание рассвета — тот наступит, когда придёт время. В нём нет ни капли тепла. Только мрак, стягивающий жилы, и безмолвный холод.       Сатору вдруг ясно понимает: чем бы ни являлись эти две силы — они балансируют где-то на грани хаоса. По всем правилам они должны были сталкиваться и сражаться внутри, разделяя её существо, не позволяя ни одной из них ни доминировать, ни уступить.       Обреченные на вечную войну, те так и не смогли победить друг друга.       Зыбкий баланс — только из простой невозможности разорвать эту связь. И больше ничего не осталось как слиться в едином взгляде, оставаясь каждый на своих условиях. Словно поняли: быть им разделёнными — значит не быть вовсе.       Кажется, в его физиономии что-то неконтролируемо изменилось, потому что и её расслабленное лицо дрогнуло; сама она замешкалась и опустила голову, несколько раз моргнула. А когда вновь подняла взгляд на Годжо, цвет одного изменился — янтарный цвет пропал, и радужки двух глаз теперь стали одного синего оттенка. Как тумблером щёлкнула.       — Госпожа, — выдохнул Годжо, пытаясь собраться с мыслями, поспешно водрузил на лицо одну из своих коронных обворожительных улыбочек и выдал самое беспомощно-тупое, на что только был способен: — А-а-а... Э. У вас, кажется, глаз перегорел?       Она его маскирует, значит. Какому из кланов такие могут принадлежать? Точно ни одному из тех, что он знал, а за всеми мелкими и не уследишь.       — Я... Господин?.. — она сделала небольшую паузу, как бы спрашивая, как может обратиться к Годжо.       — Фушигуро, — он сморозил это по принципу, который управляет им почти всегда: трындычать быстрее, чем задаток мысли успеет созреть, облечься в сомнения или хотя бы в элементарный смысл.       Мегуми его прикончит.       Он внимательно всмотрелся в её лицо в попытке зафиксировать каждое изменение: не приподнимет ли она брови, не усмехнётся ли, заподозрив обман, не сощурит ли глаза. Нет, лицо её оставалось спокойным.       С другой стороны, откуда она вообще могла его, Годжо, знать? Слышать — точно да, имя его ползает по всему сообществу шаманов, как плесень по сырым стенам. Но в лоб они никогда не пересекались.       Он и сам не понял, зачем соврал. Почему-то отчаянно захотелось узнать, кто она такая, раньше, чем она поймёт, кто такой он.       — Цуно Хин... — начала представляться она, но осеклась, устремив взгляд куда-то за спину Годжо.       Её имя замерло на губах, точно испуганная птица, так и не успевшая взлететь. В тот же миг чужой голос весьма резко выхватил его из воздуха:       — Хиномэ!       Годжо медленно обернулся.       Мужчина среднего роста вышел из лифта и неспеша, но походкой тяжёлой направился в их сторону. Волосы цвета пережаренного миндаля аккуратно подстрижены, а в уголках глаз залегли первые морщины — лет тридцать пять, не меньше.       Губы его натянуты в странной ухмылке, адресованной, судя по всему, Годжо, которого мужчина и буравил взглядом.       «Значит, Хиномэ», — Сатору удовлетворённо кивнул сам себе, нащупывая где-то в глубине себя желание произнести его вслух.       — Хи-ино-мэ-э! — сладко протянул мужчина, театрально раскинув руки в разные стороны, будто приглашая в объятия. — Вот ты где! А я тебя повсюду ищу, дорогая моя.       Сатору скривил губы. Дорогая?       Он сказал «дорогая». Ещё он сказал «моя». Жених, что ли? Сатору заглянул себе за плечо, решив быстренько найти ответы в её лице.       — Йоширо-сан, — голос бесстрастный, лишён всяких эмоций, разве что усталость промелькнула. Прыгать в его объятия она не спешила, а по истечении парочки секунд Сатору понял: вообще не собиралась. — Где же вы меня искали? На втором этаже?       Годжо полоснул по мужчине быстрым взглядом — от ботинок до аккуратного пробора. Наверное, тоже учитель.       Тот скрипуче рассмеялся и лениво заговорил:       — Ну, я только вышел тебя встречать, — он поднял руку, взглянув на часы. — Ты ведь должна была подъехать в половину шестого? — беззаботно спросил он. — Сейчас только тринадцать минут. Я, можно сказать, поторопился.       Хиномэ в усталом удивлении дёрнула бровью.       — Нет, я вам... вообще не говорила, во сколько приеду, — и тихо добавила: — я просила не встречать меня.       — Ах, точно!.. Это я у директора узнал, — он ухмыльнулся, совершенно не раскаиваясь. — Ну, ты ведь могла попросить меня, — жалостливо рассудил он. Её отказ от помощи он слишком явно пропустил мимо ушей. — Разве я бы отказал?       Годжо завис в неестественном для себя состоянии — ничего не говорил; упрямо держался на недавно данном себе обещании не вести себя, как бешеный болван. То есть молчать: стоит ему рот разинуть, как вся конспирация коту под хвост.       — Ходить одной по вечерам опасно, не правда ли? — продолжал Йоширо, прыгая взглядом с Годжо на Хиномэ. — На улицах много подозрительных и опасных людей, — и Сатору растянул рот в улыбке. Как интересно.       — Мне уже помог Фушигуро-сан.       Игнорируя брошенный намёк, Хиномэ взмахнула ладонью, представляя им друг друга.       Йоширо поднял глаза на Сатору, которого, кажется, слишком усердно пытался игнорировать, и уставился тому в лицо. Оба молчали.       — Ну, что ж, — неловкая тишина не рассеялась, даже когда Йоширо хлопнул себя руками по карманам, изображая деловую суету, — благодарю, но я бы и сам помог ей, — глумливо ощерился он.       Годжо вовремя сжал челюсть и потопил в напряжённых мышцах ответную ухмылку. Ну, он ведь какое-то время вёл себя адекватно? Пора и честь знать.       Терпение — не его добродетель. Сатору никогда в этом не сомневался.       Йоширо протянул к нему руку и раскрыл ладонь. Дёрнул пальцами: ждёт, что Сатору передаст ему сумки.       Какая нелепица. Он тащил эти сумки через весь парк, мимо голубей и закатного солнца; а если отбросить всю лирику: ему это не стоило никаких усилий. Но отдавать их перед самым финишем... Да и с Хиномэ он не договорил.       Годжо снова бегло взглянул на неё. Она выглядела немного напряжённой, под стать обстановке, но ничего не говорила, только переводила обеспокоенный взгляд с одного на другого.       Сатору выжидал. Предоставлял несколько секунд — возможно, она скажет, что всё в порядке, и попросит передать сумки. Тогда придётся отступить. Вмешиваться в чужие отношения он не хотел: не мальчишка всё же.       Цуно немного поджала губы, но продолжала молчать. Задерживать незнакомца ей ужасно неудобно. И так уже сделал сполна.       Оставаться с Йоширо не хотелось до одури. Особенно, если учесть, что придётся ехать с ним в одном лифте, пусть и один этаж. В прошлый раз она едва отказала желанию вылезти через люк или сброситься в шахту лифта. За несколько дней он успел знатно замучить своей прилипчивостью. Вежливых отказов то ли не понимал, то ли сознательно игнорировал. Возможно, стоило грубо высказать ему, дескать, отстань уже со своими намерениями. Но входить в разлад с новым коллективом не хотелось ещё больше.       Она бы предпочла ничего не выбирать и донести свои многострадальные пожитки самостоятельно.       — Фушигуро-сан, — процедил Йоширо, поторапливая. — Давайте сумки, дальше я сам.       Хиномэ подняла большие глаза вверх, украдкой взглянув в лицо Сатору. О том, что он смотрит в ответ, явно не догадывалась, потому предприняла попытку что-то сказать. Но Годжо уже увидел сквозь ресницы отдалённо утомлённый взгляд. А большего ему и не нужно было.       Плечи его дёрнулись в низком смехе; до того сдавленном и хриплом, как лязг натянувшейся цепи. И с каждой секундой он набирал силу, будто стальные звенья лопаются один за другим в безнадёжной попытке что-то удержать. И нечто наконец сорвалось с неё.       Подобно трещине, ползущей по стеклу от удара кулаком, — сначала едва заметная, а затем разрывающая гладь, дробящая её в хаотичный узор и вспарывающая кожу. Он разливался в пространство, пропитывал воздух; скребся — по стенам и нервам, делая и без того натянутую обстановку по-настоящему невыносимой.       Годжо смеялся так, словно услышал нестерпимо уморительную шутку. И только он один был посвящён в её смысл.       Цуно так и стояла, приоткрыв рот; а если что и хотела сказать, то уже позабыла, что именно. Распахнув глаза, она безотрывно смотрела на него с ошеломлённой заинтересованностью. Обычные здравомыслящие люди так не смеются, значит, незнакомец или далёк от разумного, или не человек вовсе. Потом взглянула на Йоширо. Тот замер; его рука, протянутая к вещам, замерла тоже.       — Что-то не хочется. Откажусь, пожалуй.       Всё продолжал улыбаться, как невменяемый, во все белоснежные зубы, а тон его голоса прошибал мурашками, под кости вгрызался.       — Ч-что? — не понял Йоширо.       В ответ полетела кривая усмешка.       — Я сказал, — намеренно громче и терпеливо повторил он, — что мне не хочется, — почти весело закончил.       И его поддельно весёлый тон говорил сам за себя. Ещё красноречивее, чем когда он себя стеснительным объявил. Он совсем не стеснительный. И ему сейчас совсем не весело.       «Что-то не так», — единственная мысль затрепыхалась в стенках черепа загнанным мотыльком. Она усилием воли сосредоточилась на незнакомце.       На улице, в сгущающихся сумерках, его фигура терялась в тенях. Как следует рассмотреть его не представлялось возможным. Зато сейчас в свете ламп — запросто.       Помимо неприлично высокого роста, в глаза бросается слишком широкая линия плеч. Через ткань пальто досконально разобрать трудно, но натасканное в тренировках тело угадывается сразу.       Серебристо-белые, словно припорошенные снегом волосы, контрастируют с чёрной повязкой. До того плотной и непроглядно тёмной, что кажется, будто под ней вообще нет глаз.       Из рукавов чёрного пальто видны исполинские ладони и длинные пальцы. Но Хиномэ не обманывается их красотой.       Парочку лет назад она невольно стала слушателем презанятного диалога двух женщин в полупустом вагоне поезда, который, видит бог, она предпочла бы не слышать. Со всей серьёзностью они рассуждали о длинных мужских пальцах. Не в общем, а вполне конкретных — принадлежавших впечатляющему проводнику, которого в тот день они, к своему великому разочарованию, не застали, но были на то глубоко морально настроены. Их философии это ничуть не помешало, и она резко свернула в иную плоскость: что именно мужчины с такими пальцами могут делать. И речь пошла, к сожалению сидящей позади них Хиномэ, не о наборе текста одной рукой на телефоне. И даже не об открытии банок с солёными огурцами.       Хиномэ смотрит на длинные пальцы незнакомца и тяжело сглатывает. Она понятия не имеет, как он печатает и как открывает грёбаные банки, но одно знает точно, и воображение услужливо рисует это: этими пальцами одной руки он может обхватить все её лицо, а затем сдавить череп и лопнуть его, как переспелый арбуз или воздушный шарик. Тот разлетится на осколки костей и несказанных мыслей — и на этом всё, что она может сказать об этих пальцах.       Хорошо, что сейчас они сжимают ремешки её сумок. Хиномэ медленно тащит взгляд выше.       Пытается почти просканировать, вглядывается внимательно, с опаской и не может вспомнить, когда в последний раз по-настоящему кого-то опасалась. Не боялась от нелепых поверхностных выводов, что у кого-то тело крупнее, голос громче или мышц больше, — в бою всё это не имеет сильного значения.       Этого своеобразного джентльмена она, если не опасается, то настораживается. И чем больше вглядывается — тем сильнее. На то есть причина.       Незнакомец стоит совершенно расслабленно. А выглядит так, будто уложить может любого, лишь бы кто под руку подвернулся. Только вот пугает отнюдь не это. И не то, что улыбается сейчас, как сумасшедший. И даже не то, что поступь его была до того тихой, что она её за собственной спиной не услышала. Дважды.       Он глушит собственную проклятую энергию — это было также очевидно, как то, что скоро вечер сменится ночью. И глушит не до конца, как если бы прямо сейчас поддерживал какую-то технику.       Что от магов, что от проклятых духов всегда исходит скачок, всплеск, что воплощается в технику. То, что исходит от незнакомца всплеском можно назвать едва ли, ведь он обычно скоротечен — поднимается и падает. А от него исходит волна, но не нарастающая, не убывающая, а ровная и размеренная.       В бескрайнем океана — она одна из, но и её достаточно, чтобы улавливать. Лёгкая и неподъёмная одновременно, она гудела и вибрировала в пространстве на атомарном уровне.       Она не прижимала к земле весом, как и не сжимала грудную клетку — по крайней мере, пока что. Она вторгалась будто бы внутрь, заполняла лёгкие и воздух, пробиралась под кожу, стучала в черепе гулким эхом, как второе чужое сердце. Её немного — оттого и вывод, что глушит. Настолько плотная не может быть настолько малой.       И чем больше прислушиваешься к ней, тем сильнее теряешься. И воздух стал плотнее, гуще; и дышится с трудом. Не хватает только холодной капли пота, нервно убегающей по спине по изгибам позвонков. Но если так пойдёт дальше, то и она себя ждать не заставит.       Хиномэ поправила очки на макушке, заканчивая свой анализ. Больше она считать не сможет, и необходимости в том нет.       «Не псих ведь он, в конце концов», — рассудила, всматриваясь в его лицо. — Просто... притворяется? Так ведь?»       Годжо думал, что раз уж Йоширо стоит тут в холле и требует вещи, можно было бы и впрямь спихнуть ему их со словами: «А, так вы швейцар? А чё нам двери не открыли?», и пусть несёт их, куда хочет, а он поболтает с Хиномэ.       Но молчал. Он, вроде как, собирался молчать? На карусели животрепещущих вопросов у Годжо сейчас один: как быстро Йоширо шуганётся и уберёт руку, если он ему и говорить ничего не станет?       Годжо улыбнулся ещё шире. Поставил на минуту максимум.       Хиномэ думалось, что, возможно, и не притворяется он вовсе.       — Фуши...гуро-сан, — напряжённо выдавил Йоширо, не найдя больше слов.       Годжо чудом подавил смех и опустил голову вниз, позволяя подбородку коснуться воротника пальто. У него для этого два повода. Во-первых, нужно показать, что он не слепой, как могло показаться. Хоть и с повязкой на глазах — руку перед собой видит.       Во-вторых, нужно засечь время, раз уж он сам себе выдал одну минуту. Он всмотрелся в циферблат часов на запястье протянутой руки. Пятнадцать минут шестого — время пошло.       Годжо столько шуток за это время придумал, но упёрто молчал.       Игнорируя руку, он медленно поднял голову обратно, расплываясь в такой широкой, безбожной и дурной улыбке, на какую только были способны его лицевые мышцы.       Он крепче перехватил сумки и повёл плечом. Переборщил: Йоширо резко одёрнул руку. Годжо разочарован — зря только время засекал.       — Йоширо-сан, — вмешалась Хиномэ. — Пожалуйста, идите к себе. Фушигуро-сан поможет мне, — она мягко взглянула на Годжо, и он, поймав её взгляд, снова расплылся в улыбке, как невменяемый, выставился на мужчину в ожидании.       Хиномэ тяжело выдохнула. Раздался звуковой сигнал. Лифт щёлкнул металлическими створками, разомкнул свою челюсть — пустую, голодную, в жажде новой порции пассажиров. А туда уже никто и не торопится.       Один ведёт себя, как душевнобольной. Второй в оцепенении как к земле прирос из-за первого.       — У господина Фушигуро ко мне важное дело, — тихо добавила она, взглянув на Сатору.       Годжо повернулся к Хиномэ, понимая её осторожную просьбу.       На самом деле, он бы предпочёл просто топнуть ногой с криком «кыш!» в сторону Йоширо, и того наверняка бы и след простыл. Но вежливые методы Хиномэ его трогали.       — Верно, — согласился он. — Капец какое срочное.       — И что за дело? — глупо спросил Йоширо.       Хиномэ нахмурилась от неуместного вопроса, но Сатору резко подкатил чемодан ближе к себе и отпустил ручку, освободив одну руку. Ладонью тронул Хиномэ за предплечье, показывая, что ответит сам.       И снисходительно улыбнулся, быстро накидывая в голове какую-нибудь миленькую историю.       — Дело?.. — нарочито растерянно протянул Сатору, будто забыл, о чём только что шла речь. — Ах да, дело! — воскликнул он, хлопнув себя по лбу с такой силой, что эхо разнеслось по холлу, отчего Йоширо вздрогнул, а Хиномэ мимолётно улыбнулась. — Чуть из головы не вылетело. У меня иногда бывают некоторые пробелы...       Он многозначительно постучал пальцем по виску, улыбаясь.       — В моём, хех, психическом здоровье, — чересчур радостно и громко поделился Годжо. — Дело в том, что... госпожа должна мне укольчик всадить. Срочно.       На несколько секунд повисла отчётливая тишина. Йоширо моргнул. Потом сделал это ещё раз, уже с усилием.       — У-укол? — переспросил он, глядя на Хиномэ.       — Ага. У меня, знаете ли… — ответил за неё Годжо и покрутил пальцем в воздухе, не снимая придурковатой улыбочки. — Некоторые послабления к психической стабильности. Понимаете, господин... Йошизо? — он сделал выразительную паузу, щёлкнув пальцами. — Ах, я ужасно плохо запоминаю имена. Буду звать вас дружище, вы не против? — совершенно серьёзно спросил Годжо и, не дожидаясь ответа, продолжил:       — Так вот, дружище. В прошлый раз, когда я не получил укол вовремя, — продолжал Сатору до того весело и оживлённо, будто рассказывал любимый анекдот, — по пути подвернулся один бедолага. Так я его взял да и... — Годжо повёл рукой, будто схлопывая что-то в воздухе. — Ну, неважно, — махнул рукой. — Жуткая история, может, видели по новостям? Признаться честно, я и сам, когда пересматривал, обалдел, а то всё как в тумане было, ничего не запомнил, — доверительно сообщил Годжо и замолчал на несколько секунд, одержимо улыбаясь и наблюдая, как тот застыл. — Ну, вы ведь и сами знаете, как это бывает, дружище? Понимаете меня, правда? — вкрадчиво произнёс он с нескрываемой надеждой, всем видом показывая, как необходимо ему получить поддержку.       Йоширо не знал, Йоширо вообще не понимал, но кивнул так искренне, что Сатору почти поверил в это.       — Да.       Хиномэ обескураженно сцепила руки в замок и опустила взгляд себе под ноги, ненадолго прикрыв глаза, чтобы не смотреть ни на одного из мужчин. Плечи её будто дрогнули в немом смехе.       Годжо подался вперёд, Йоширо сделал полшага назад.       — Хех, да не переживайте вы так, — протянул Годжо, и ласковый голос его прозвучал невыносимо жутко. — Я же уже за это отсидел. Поводов для беспокойства нет! И в клинике подлечился. Отличное место, кстати. Пели хором, рисовали злость на картонках. Миленько. Только к вечеру всех привязывали, я потому и сбеж... закончил лечение пораньше, — и резко замолк, не спуская взгляда с Хиномэ. И пусть его лицо было направлено в сторону Йоширо, большую часть этой занятной истории он смотрел на неё.       Её глаза сделались до смешного большими, на дне зрачка тайком перемешались удивление и интерес, словно она смотрит трогательное театральное представление.       Цуно явно не поверила, зато Йоширо — ещё как, судя по тому, какой бледный сделался, будто всю кровь из его тела выкачали насосом.       Годжо не мог сообразить: это каким же дуботрясом надо быть, чтобы на такое купиться?       — У вас остались ещё какие-то вопросики? — безумно улыбнувшись, Годжо дёрнул ручку чемодана на себя.       — Нет, — торопливо ответил он.       — Отлично! — чуть громче необходимого сказал Сатору. Он глубоко облегчённо выдохнул, радостно рассмеялся. — Что ж, раз мы во всём разобрались, то можно двигаться дальше. Не так ли?       Йоширо молча кивнул.       — Ну... тогда двигайтесь, дружище, — процедил Годжо сквозь улыбку. — Вам ведь уже пора?       Йоширо наконец отмер, дёрнувшись с места.       — Да, мне... нужно было зайти к директору, — он ошибочно шагнул к лифтам и резко попятился, когда Сатору последовал за ним и, возвышаясь, встал рядом.       — Нет-нет, дружище, вы на следующем, лады? — Годжо лишь хлопнул по кнопке лифта, заставляя створки отвориться. — Меня может нервировать большое количество людей в замкнутом пространстве, понимаете? Возникает желание сократить их численность, — по-дружески подсказал Годжо, глубоко выдохнув. — А я не всегда могу противиться своим желаниям.       Йоширо откликнулся угрюмым кивком головы и достал сигарету, отшагивая в сторону выхода из здания.       Сатору задвинул чемодан в лифт, разворачиваясь с широченной улыбкой.       — И будьте осторожны, дружище. Вы были правы — на улице много подозрительных и опасных людей.       Сумасшедший вид Годжо стёр с лица, как только Йоширо скрылся за дверьми. Повернулся к Хиномэ.       — Прошу, — любезно позвал он.       Она проскользнула вперёд, смятённая резкой сменой его тона голоса и выражения лица.       — Спасибо... вам, — тихонько проговорила Хиномэ, растерянно поправила платок на шее и потёрла глаза. Удивление и смех отпечатались на её лице в равных пропорциях. Она прижалась спиной к стенке лифта и старалась принять безмятежное выражение лица. Получалось с трудом.       — Я вас рассмешил? — довольно протянул Годжо, развернувшись.       — Нет, — поспешно ответила она. — Да, — честно призналась, коротко взглянув куда-то в область его повязки. — У вас... интересные методы.       Сатору улыбнулся — совсем не так, как прежде.       — А вы точно уверены, что я шутил?       Хиномэ разомкнула губы, собираясь выразить уверенность в его психическом здоровье, но не сыскала ни одного достойного довода.       — В любом случае, уколов у меня для вас нет, — робко ответила она с еле заметной улыбкой. Сатору рассмеялся.       — Надеюсь, это был не ваш ухажёр, госпожа, — произнёс он и, поймав удивлённый взгляд, продолжил: — Не хочу, чтобы из-за меня у вас были проблемы.       — Нет, что вы. Это учитель. Просто работает здесь и... — она замялась, пытаясь подобрать слова. Вышла в светлый коридор, направляясь вперёд.       — Донимает вас, — лениво подсказал Годжо, поспевая следом.       Она ничего не ответила, но её застенчиво поджатые губы Сатору принял как согласие.       — Кабинет директора дальше по коридору, слева, — Хиномэ покрутила ключом в скважине и, повернувшись, взмахнула рукой, показывая направление. Годжо на это только кивнул, заторможенно разглядывая её пальцы.       Она открыла дверь, проходя в маленькую комнатку — крохотная прихожая, видимо. Годжо опустил ручку чемодана, оставляя его здесь. После Хиномэ толкнула ещё одну дверь впереди, пропуская Сатору в комнату просторнее.       — А... — он приподнял сумки, указывая на грязное дно. — Можно что-то подстелить, чтобы не испачкать пол.       Хиномэ тут же подорвалась, вспомнив о грязных сумках, будто и думать про них уже забыла. Быстро достала из маленького шкафчика пакетики, расстелила их.       — Супер, — легко сказал Сатору, укладывая сумки.       — Вы не испачкались? — спросила Хиномэ, оглядывая его одежду.       — Нет.       Повисло отчего-то неловкое молчание. Годжо стоял, сунув руки в пальто.       — Спасибо вам ещё раз, — вежливо заговорила Хиномэ, снова улыбнувшись. — Большое спасибо. Вы мне очень помогли. Несколько раз, — видать, подумала, что он не уходит, потому что ожидает очередную порцию благодарности вдогонку.       — Пустяки, — отозвался он.       И снова замолчал, продолжая стоять, как пень. Ноги будто и впрямь пустили корни в пол, прорастая намертво.       Кажется, в оценке собственных навыков красноречия он крупно облажался. Он всю свою жизнь был непреодолимо хорош в том, чтобы завести диалог с кем угодно и довести разговором кого угодно до чего угодно, но сейчас что-то было не так. Что-то неладное творилось; может, Сёко что-то подмешала в кофе?       Во всяком случае, нужно уже проваливать. Нет, нужно срочно что-то сделать. Или что-то сказать?       Он переминулся с ноги на ноги, бегло осматривая комнату, и не понимал, почему на языке, обычно столь богатом на колкости и глупые шутки, не находится ни единого подходящего слова.       Может, предложить якитори? Она стоит спокойно, и взгляд дружелюбный, хоть и разбавлен очевидной скромностью, но и так ясно — вежливость. Никуда она с ним не пойдёт, просто деликатно откажет и всё.       А что, если купить и подбросить ей под дверь? Матерь Божья, как тупо, нет, так низко он не падёт. Он даже не знает, где этот чёртов ятай.       «У парка рядом с колледжом», — угодливо напомнил голос в голове. Господи, Сёко, не сейчас.       — Как вам... колледж?       Ох... вот так идиот. Лучше бы предложил якитори.       — Неплохо, но... — она потянула платок с шеи и, аккуратно его сложив, задумалась, даже не посмотрев на него, как на дебила. Кажется, приступ его торможения был заметен только ему.       — Но и не хорошо?       Хиномэ улыбнулась и покачала головой в неопределённости.       — Даже не знаю... Наверное, ещё не слишком понятно, я пока только на этапе адаптации. Как я уже говорила, я только недавно переехала из Хаконе.       Годжо кивнул.       — Почему сменили школу? Если не секрет.       В образ Хиномэ он всматривался с неподдельным интересом, стараясь притом не прошляпить всё, что она скажет. Она оставалась в длинном пальто цвета кокосового молока, даже пояс не развязала. Зато полностью избавилась от платка.       Волосы тёмные, как обсидиан, но с проблесками сапфира в толще, струились каскадами, смело завиваясь на концах; а доставали почти до поясницы. Длинная чёлка, разделённая на две густые пряди, прилежно ложилась по обе стороны лица и завершалась острыми спиралями на изгибе где-то между челюстью и шеей.       Кожа будто вообще никогда не знала солнца, своей белизной соперничала с альбитом и была напрочь лишена родинок. Ни один шрам не дерзнул лечь на жемчужную гладь.       Раздражения или недовольства на её лице не проступало — лишь задумчивость. Годжо зачем-то пытался определить возраст. Выглядит слишком молодо, лет на двадцать, но должно быть больше, если она уже работает учителем и не в первый раз.       — Нет, не секрет. Мне хотелось поработать в месте немного... живом, наверное? Прошлая школа слишком мала, студенты туда идти не хотят. В общем, не для кого стало преподавать, — не без грусти закончила она.       Вот оно что. Что ж, Токийский колледж — вполне себе живое место. Да и ученики тоже... Ну, не все, конечно, но большая часть абсолютно точно жива.       — Вы подавали документы в Токийский колледж? — ведомый заинтригованностью, он пошёл напролом.       — Нет, что вы, — удивилась она, будто Годжо сморозил глупость какую. — Это слишком... для меня, — полушёпотом закончила она. Сатору расслышал.       Любопытство перевесило лёгкую досаду, хотя он и не осознал причины.       — Почему вы так думаете? — заметив её озадаченный вид, тут же продолжил: — Вы можете просто подать документы, вы ведь ничего не теряете?       Годжо сделал шаг к двери, взгляд невольно мазнул по растению в горшке, стоящем на тумбе. Небольшое, с тёмно-зелёными листьями, оно оставалось нетронуто цветением.       — К тому же, я там... На хорошем счету, — весело добавил он. — Замолвлю за вас словечко.       И усмехнулся сам себе.       «Замолвлю словечко» выглядит примерно так: Годжо громыхает папку с документами на стол директору Яга и громко и радостно вываливает: «Хиномэ теперь работает здесь, зашибись, да? — звонко хлопает в ладоши. — Всем спасибо!»       Годжо понаблюдал, как она колебалась в нерешительности, и решил продолжить:       — Токийский магический колледж остро нуждается в учителях, — намеренно жалобно обронил он. Кинул, как рыболовную сеть в тихую заводь.       — Разве вас одного не достаточно? — а вытащил совсем не то, что ожидал.       Годжо склонил голову набок в удивлении. Хиномэ, уловив немой вопрос в этом жесте, пояснила:       — Вы ведь... сильный, — не вопрос, а констатация факта. Хоть и прозвучало осторожно.       Сатору спрятал полуулыбку в вороте пальто, когда отвернул голову к окну. Вот те раз, и как она поняла? Узнала? Нет, быть не может.       — Почему вы так решили? — спросил он, сдавшись, и всё же открыто улыбнулся.       Хиномэ будто прислушалась, долгие секунды смотрела на него, как смотрят сквозь непроглядный туман.       — Мне так... показалось, — отрешённо ответила она, поглощенная в собственные размышления.       Годжо коротко взглянул в окно.       За стеклом тянулась серая улица, промытая недавним дождём, который он не застал. Сквозь капли на окне виднелись фонари, рассыпанные у дороги; они отбрасывали тёплый свет на кроны криптомерий, высившихся вдоль высокого забора.       И тени от ветвей казались куда меньше, чем были на самом деле.       Он с хитрой улыбкой повернулся к Хиномэ. Увернулась от прямого ответа, значит. Ну, ничего. Годжо увернётся ещё хлеще.       — Ах, вот в чём дело, — театрально изобразив осознание, он щёлкнул пальцами. — Вы так подумали из-за сумок, я угадал? Вынужден убедить вас в обратном, госпожа: они были до того тяжёлыми, что я еле... — на этом и без того скудный джентльменский запас дал осечку, — допёр их. И сейчас стою на ногах из последних сил, — лукаво закончил он, перекатываясь с пятки на носок и обратно.       Тяжёлая подошва чёрных ботинок скрипнула, и Хиномэ вмиг обратила своё внимание на них. Будто подмечая, что эта обувь всё же может издавать звуки.       В её движениях было что-то от птицы, что пугающе резко поворачивает голову, заслышав подозрительный звук или заметив малейшую шевельнувшуюся в темноте тень.       — Тогда я не могу позволить себе больше вас мучить, — мягко улыбнулась она, рассматривая собственные руки, сцепленные в замок. — Если сменю колледж, вы как джентльмен, снова вызовитесь нести их?       Годжо довольно улыбнулся в ответ. Вот же ж... Упёрлась и ни в какую не соглашается, хотя хочет ведь.       Сатору хотел отшутиться, не подсиживает ли она директора. Ведь если так, то напрасно: Наито только выглядит так, будто уже умер, а в действительности может их всех пережить. Но не успел. Собственный телефон в кармане раздался звонком, и Сатору быстро смахнул вызов от Сёко. Следом прилетело сообщение: «Твою мать, ты где?». Он задержался настолько, что она наверняка думает, что Годжо вообще никуда не пошёл.       — Я всё же настаиваю, госпожа. Нам жизненно необходимы прыткие ловильщики яблок вроде вас.       Голос прозвучал слишком серьёзно и строго. Оттого Хиномэ, до этого сосредоточенно теребящая лацкан пальто, сначала смерила Сатору неверящим взглядом, а после рассмеялась. Еле слышно и удивлённо, но так искренне, спрятав подбородок в воротник пальто. Что-то волнительно затеснилось в груди.       Годжо тяжело выдохнул и дёрнул губами в улыбке. В голове настойчиво грохотала такая громкая мысль, что с каждой секундой он всё сильнее опасался её там не удержать. Красивая, чёрт возьми. Очень. Просто жуть.       Нечто птичье угадывалось и во внешности тоже: такой ровный нос, лишённый кукольной вздёрнутости. С высокой, прямой переносицей, не слишком узкой, не чрезмерно широкой. Давно ли он стал разглядывать чужие переносицы? Ай, плевать. Красиво.       Только он не поймёт, от какой именно. От совы, что ли?       Стало до неприличия тихо. Если не считать собственного голоса внутри черепной коробки, убеждающего, что пора валить. Он сделал шаг назад, к двери, и это всё, на что его хватило. Он снова остановился, пытаясь вспомнить, на чём вообще закончился диалог и как его теперь продолжать, и чувствовал себя неимоверным, просто исключительным идиотом.       — Хотите я... заберу ваши документы? — неожиданно предложила Хиномэ. Годжо стоял в чужой комнате так, словно решил, что с этой поры он тут тоже живёт. — Вы, кажется, не хотите пересекаться с директором, — улыбнулась она, повернувшись к окну. — Я вас понимаю.       Годжо сделал ещё один шаг к двери и открыл её. Хиномэ, наверное, по-своему расценила причину его остолбенения в своей комнате. Решила, что Годжо не хочет слушать получасовой трындёж старика, прежде чем он отдаст злосчастную папку. Впрочем, истина в этом есть.       — Не хочу отправлять вас на сорокаминутную пытку к человеку, который умирает в паузах между словами, а потом опять восстаёт.       Хиномэ не сдержала беззвучного мимолётного смеха. На этот раз он даже не успел его рассмотреть. Годжо хотел уже попрощаться, но Цуно заговорила первая:       — Я вернусь через пару минут, не волнуйтесь, — Хиномэ внезапно подошла и встала рядом, в задумчивости доставая яблоко, которое она тоже убрала себе в карман пальто. — Документы для Токийского колледжа?       — Медицинские отчёты, кажется. Для Сёко Иэйри, — на всякий случай уточнил он, надеясь, что Хиномэ не упомянет его выдуманную фамилию. Слишком долго думать об этом он не смог — Цуно коротко кивнула, попросила подождать здесь и вышла.       Годжо ещё раз огляделся. Ей необязательно было приносить себя в жертву, чтобы Сатору наконец самоустранился отсюда, в конце концов, он действительно хотел уже уходить. Стало быть, захотела оказать взаимную помощь.       Стоп. Она сказала, что вернётся через пару минут? Годжо повернулся к двери, будто там был ответ на его вопрос, и закрутил головой в попытке найти часы. Он успел только найти: послышались шаги, дверь вновь открылась, и Хиномэ зашла, протягивая ему тоненькую синюю папку.       — Держите.       Прошло меньше минуты.       — Как вы это сделали? — восхищённо вопросил Годжо. — Подождите... — он принял папку, покрутил её в руке, а потом взглядом зацепился за яблоко — большое, румяное, лежащее в ладони Хиномэ как-то подозрительно. — У него аллергия на яблоки, что ли? — усмехнулся.       Хиномэ озадаченно посмотрела на фрукт в своей руке, словно только сейчас его заметила. Положив его на стол, уставилась на Сатору удивлённо.       — Вы думаете, я его им... накормила? Оно ведь целое.       — Не знаю, может ему от запаха плохеет?       — Обычно я в его кабинете без яблок. Или вы про... мой запах?       В четыре размашистых шага Годжо преодолел половину комнаты, урезав дистанцию между ними до нуля.       Ладони её от растерянности сами по себе легли на холодную поверхность тумбы позади себя. Хиномэ была благодарна, что она вообще оказалась рядом и сыграла значимую роль в стабилизации её тела в пространстве. Он вырос перед ней, как гора, внезапная и неотвратимая; склонив голову, вдохнул у неё над плечом. Потом — у волос и затылка.       Совершенно бесстыдно — зато как уверенно! — он её нюхал. При этом ни пальцем, ни дыханием её не коснулся.       Сердце от такой странности упустило несколько ударов, а затем загрохотало с удвоенной силой в попытке наверстать упущенное.       — Пахнете сладким, — тихо констатировал Сатору, невозмутимо выпрямляясь.       Хиномэ смотрела на него в изумлении до комичного большими глазами, занявшими, казалось, добрую половину её лица.       Он поразился: ну где она такие взяла? И как она не устаёт носить на себе такие огромные? Живописные. Кажется, что прямо сейчас они вспорхнут, унесутся на длинных крыльях-ресницах с её лица, обретут свою форму и будут жить сами по себе.       А ещё она похожа на стрекозу — это сравнение пришлось на ум, когда она была в очках, но и без них она похожа тоже. Сатору, по правде говоря, никогда не рассматривал стрекоз как меру совершенства, хоть в детстве часто ловил и разглядывал переливы их хитиновых пластин; разве что крылья у них нарядные. Но сейчас, кажется, он поймал себя на ясном осознании, что теперь считает всех стрекоз красивыми.       Она металась растерянным взглядом по его повязке и совершенно не моргала. Он помолчал чуть-чуть, с нескрываемым удовольствием разглядывая ресницы и разомкнувшиеся в немом вопросе губы.       — От такого не плохеет. И аллергии на такое не бывает, — экспертно заявил он, развернулся и отошёл на разумное расстояние, невероятно довольный собой. До несдерживаемой бесноватой улыбки, до лёгкости в клетке рёбер. Довольный, как кот на солнцепёке.       Он снова встал у двери, уставившись на Хиномэ. Годжо понятия не имел, насколько тяжело ей это далось как скромному человеку, но выстояла она хорошо. Не покраснела, даже не дёрнулась, только смотрела ошеломлённо. Возможно, его самого повело больше.       Хиномэ вздохнула и одёрнула плечи, взглянув исподлобья.       — Это была шутка, — прошептала она. — Я думала, что вы… поняли.       — Понял, — безмятежно кивнул, облизнув пересохшие губы. — Просто решил понюхать вас.       Хиномэ коротко качнула головой, не понимая, как реагировать.       — Наверное, стоило спросить разрешение, — задумчиво протянул он без капли раскаяния. — Обычно я так не делаю.       — Не нюхаете или не спрашиваете разрешения?       Годжо улыбнулся.       — Ничего из этого.       Хиномэ медленно кивнула, нисколько не сомневаясь в признании, и спустя недолгую паузу призналась:       — В кабинете у директора я просто всегда молчу. Вот он со мной и не говорит.       Годжо замер на секунду, прежде чем рассмеяться. Ну, этого он действительно не пробовал и вряд ли додумался бы. Переговариваться, провоцировать и бесить, растягивая слова с нарочитой томностью, вторя манере старика, — да. А нужно было просто заткнуться, чтобы тому скучно стало.       — Понял, — кивнул он. — Давайте поступим вот как, — он усилием воли отделил разум от тела и за счёт второго потянул себя к двери. — Я зайду к вам к концу недели, через четыре дня. И вы расскажете о своём решении. У вас будет время подумать, а у меня... Что ж, поработаю над выносливостью ради ваших вещей.       — А... Фушигуро-сан, — она шумно выдохнула и подняла глаза, — я даже не знаю, как вас благодарить.       — Я ещё ничего не сделал. Отдыхайте, госпожа. Увидимся через четыре дня! — обрадованный тем, что она не стала упрямиться дальше, Сатору взялся за дверную ручку и потянул её на себя.       Хиномэ сдержанно кивнула.       — Я... — голос её немного взволнован. И сама она выглядела так, будто слова решили сорваться с её губ бесконтрольно. Сатору выжидательно замер, и она всё же договорила спокойно: — Ещё раз спасибо. Буду ждать вас.       Годжо так и держался за ручку, открыв дверь.       — Госпожа.       — Да?       Он развернулся вполоборота.       — Мне показалось или господин Йоширо меня испугался?       Хиномэ обхватила ладонями предплечья, ненадолго задумавшись.       — Вам не показалось. Думаю, он действительно вас... побаивается.       Сатору удовлетворённо кивнул.       — Тогда в следующий раз, когда он снова будет докучать вас своим вниманием, просто скажите, что я, к примеру, ваш брат, — Годжо запрокинул голову в задумчивости. — Подтвердите, что я действительно в тюрьме отсидел, в психушке отлежал. Неконтролируемые вспышки агрессии и всякое такое. Не стесняйтесь, можете приписать мне любые... недостатки.       Он открыл дверь под приглушённый смех Хиномэ и обернулся.       — Или ваш ревнивый жених, — Годжо мучительно медленно растянул губы в довольной ухмылке, когда с каким-то садистским наслаждением поймал её смятенный взгляд и словно бы покрасневшие щёки. Показалось, что ли? — До свидания, госпожа, — и вышел.       По-дурацки посмеиваясь, он стянул с себя пальто, шарф и расстегнул несколько пуговиц на рубашке. У Хиномэ в комнате невыносимо жарко. Виной тому явно обогреватель, притом здоровенный. Он приметил его сразу, как вошёл.       Годжо сделал несколько шагов вперёд по прихожей, попутно набирая сообщение Сёко, что он на пляже Окинавы. Размотал наполовину ослабшую повязку, толкнул дверь, лениво вываливаясь наконец на прохладный этаж.       Годжо не думает, что ему везёт, когда, опустив голову, по новой туго перевязывает глаза.       И что он весьма удачлив, когда пятернёй зачёсывает растрепавшиеся волосы, — тоже не думает.       Сатору думает, что ему везёт, когда видит Йоширо в конце коридора. Тот хотел посмотреть, как Годжо выйдет. И увидел. Поэтому у него сейчас на лице полный спектр эмоций. Он себе явно обрисовал интересную картину, а Сатору... Кто он такой, чтобы её портить.       Годжо везёт, что придурковатую улыбку даже не нужно натягивать — она уже была на его лице, когда он вышел.       «Да, определённо везет», — думает Годжо, когда, как хорошему знакомому, салютует двумя пальцами от виска и натягивает пальто. Когда улыбается ему ещё шире и принимается неторопливо застегивать пуговицы на рубашке.       В глазах Йоширо мелькало не то понимание, не то, наоборот, — ещё большая растерянность. Он резко сорвался с места и широким шагом поспешил в противоположную сторону.       Годжо смотрел ему вслед, не сдерживая тихого смеха. Да, сегодня везёт.       — Ох, мать твою!..       — Давай уже! Господи, чё ты такого жрёшь? По виду как-то не скажешь, что весишь тонну, — изнурённо захрипел мимо проходящий мальчишка.       — Глисты у него, — устало подхватил второй.       — И почему у тебя ноги еле волочатся? Ты же, вроде как, только на лицо принял?       Студенты.       Препирательства заставили Годжо остановиться у лифта и обернуться. Два студента подхватили под руки третьего, изрядно побитого. Тот сцепил ладони на их плечах, тяжело и медленно передвигал ногами.       — З-заткнитесь. Лучше бы меня то проклятие сожрало. Оно хотя бы на нытьё не исходилось, — пожаловался пострадавший, облизывая окровавленные губы. — Цуно-сенсей, может, даже не у себя...       Годжо замер, услышав фамилию. Те доковыляли до конца коридора, остановились у комнаты Хиномэ.       — Тогда мы тебя тут бросим. Всё равно ты без обратной техники подохнешь.       — Ч-чёрт, у меня сейчас ноги отвалятся! — взвыл мальчишка и несколько раз умеренно стукнул в дверь.       Годжо так и стоял, прикованный к полу интересом происходящего. Как вышла Хиномэ, как обеспокоенно оглядела мальчишку. Она о чём-то говорила, нахмурившись, пока не открыла один из кабинетов в коридоре, куда зашла вместе со студентами.       Так она тут действительно лечит? Так вот почему Йоширо так легко поверил в укол?       Годжо усмехнулся; поразмыслив ещё несколько мгновений, наконец покинул это удачливое место.

***

      — Иджичи! — весело воскликнул Сатору и грузно опустил руку на плечо помощника. А после и вовсе повис на нём, продолжая стоять сзади. — Мой ты дорогой!..       Великодушно отсчитал несколько секунд, давая бедолаге время героически побороть сердечный приступ от резкого появления.       — Мне твоя помощь нужна, — вкрадчиво произнёс Годжо ему на ухо.       — Д-да, Годжо-сан, — Иджичи, привычно заикаясь, поправил очки и вытер платком лоб.       — Надобно, чтобы ты об одном маге разведал. Цуно Хиномэ, — непринуждённо вывалил Годжо, а потом резко перешёл на загадочно-заговорщический тон: — Пригодится всё, что только сможешь найти, вот только... — он поднял палец перед лицом Иджичи, — никто об этом знать не должен. Тихонько, лады? Бегать и собирать справки от её друзей или семьи не надо. Наведываться к ней на работу тоже, — продолжал нашёптывать Годжо, как заправский маньяк.       Иджичи стойко молчал, скосив взгляд.       — Ну как, справишься? — Годжо хлопнул его по плечу и встал напротив.       — Я... постараюсь, н-но, сами ведь понимаете, так информации мало будет, — нервно откликнулся он, приподнимая очки и снова потирая лоб платком.       — Знаю. Но я на тебя рассчитываю.       — А-а если я совсем ничего не найду? — Иджичи тяжело сглотнул и беспокойно огляделся так, словно Годжо его прямо сейчас прибьёт без свидетелей.       — Тогда, Иджичи, — Годжо продолжал удерживать руку на его плече, — я очень сильно расстроюсь, — он грустно вздохнул, жалостливо вывернув нижнюю губу. — Возможно, даже расплачусь. Ты ведь этого не хочешь?       — Не хочу...       — Супер! Спасибо, Иджичи! — Сатору подмигнул ему, ещё раз хлопнул по плечу и вышел из кабинета.       Одна секунда, вторая.       Третья.       Ровно столько на следующий день Годжо думал над тем, идиотский ли это поступок. Всё ведь имеет рамки. Да, идиотский — сошёлся на этом, а после уже и не думал особо. А что тут поделать? Сёко часто говорит ему, что он идиот, вот и поступок под стать.       Хиномэ врать не хотелось. Поэтому он, как дипломат, мысленно сел сам с собой за стол переговоров с целью заготовить ответы, если она станет задавать вопросы. Как сел, так и встал — Годжо не дипломат. Встал перед зеркалом, сунув руки в карманы. Постоял так какое-то время и кивнул собственному отражению. Врать он не станет. Коли идиот, так что уж тут скрывать? Рано или поздно она всё равно это поймёт. К тому же, придурковатость, как Годжо считал, не самое худшее, что может быть в человеке.       Он обещал зайти через четыре дня, но после того, что увидел вчерашним вечером, желание заявиться раньше с каждой минутой разрасталось внутри. Давило прямо в грудную клетку бетонной плитой до тупого жжения, и из-за этого ему совершенно не сидится на месте. К тому же, своим фигурированием, если всё пойдёт как надо, сразу закроет несколько целей. Как говорится, одним выстрелом — двух зайцев. Впрочем, убивать Годжо их бы не хотел, зайцы ему нравились, как-то раз он даже держал одного пушистого в руках. Так что просто поймает. А то и целую стаю, в которую, к сожалению, зайцы не могут позволить себе сбиваться. Ну, ничего.       — Юджи! — окликивает Годжо, быстро двигаясь в его сторону.       Итадори развалился на скамье у тренировочного поля, лениво тянул ярко-розовую жвачку и слушал щебет Кугисаки. Сейчас не время занятий, и Годжо понятия не имел, что они тут делают. Но, судя по тому, с каким интересом Нобара тыкает в собственный телефон, ни на секунду не прекращая щебетать, а Юджи ошеломлённо хлопает глазами, она показывает ему итоги грандиозного шоппинга. Периодически смеряет его таким взглядом, каким обычно смеряют вьючного раба перед долгой дорогой.       Просто чтобы Юджи знал, что обычно он тащит на своём горбу после вылазок с ней. Кугисаки смеряет, а потом смотрит довольно, видя заинтересованность на его бесхитростном лице. Юджи знает, что скоро снова настанет тот день, когда его сначала поставят перед фактом, а после потащат в Сибую в качестве бесплатной рабочей силы. Юджи, в свою очередь, через силу поволочит за собой и Мегуми. Удивительная всё-таки у первогодок выстроилась цепочка отношений. Кого-то они ему напоминают.       — Годжо-сенсей? — вопросительно вскрикивает Юджи.       — Где Маки? — Годжо кивает в сторону колледжа, намекая, что внутри её нет.       Юджи чешет затылок и пожимает плечами. Вместо него отвечает Кугисаки:       — Так с Ютой гуляют где-то, — лукаво улыбается она. — Голубки.       Годжо мысленно сокрушается. Из всех вариантов Сатору ставил именно на нее.       Но быстро смиряется, запрокидывая голову вверх, — времени займёт больше, чем должно было, ну и пусть.       Вечернее небо сегодня особенно ярко пестреет розовыми полосами, похожими на размазанную акварель. Через жалких несколько часов им суждено раствориться в потёмках.       — Ну что, малышня? — Годжо вскидывает бровь, в предвкушении улыбаясь. И чем шире он улыбается, тем сильнее мечется в нарастающей панике Юджи и корёжится Кугисаки. — Готовы потрудиться?