Когда равны созидание и распад

      Хиномэ резво пропрыгала вверх по обледенелым ступенькам, на ходу поскальзываясь и стягивая с шеи шарф. Шарф этот — лиловый, цвет яркой свежей сирени — всё равно что клякса, случайно капнувшая с палитры и затерявшаяся где-то меж ртутными пасмурными облаками и пластом посеревшего снега, — смотрелся неуместно.       Закутала в него окоченевшие руки, продолжая сжимать небольшой пакетик с удобрением для азалий. Пожилой продавец сетовал на нехватку питательных веществ; клятвенно уверял, доставая пакетик с прилавка, что вот это — точно поможет. Хиномэ не слишком надеялась, ведь слышала ровно то же самое уже с десяток раз, но всё равно взяла, выхода-то нет.       Она замешкалась на секунду и вскинула голову, прежде чем вызвать лифт.       Такое бывает иногда — ощущения и запахи порождают воспоминания. Чувствуешь запах и вспоминаешь сопутствующее ему событие, всё, чего нет сейчас, но было когда-то: обрывочные фразы, чужие интонации, эмоции. Это работает и в другую сторону. Воспоминания тоже способны вызывать ощущение запахов, вкусов или фантомную боль.       Тяжёлое серое небо сулит дождь и кажется, что воздух уже напоён им, хотя тот ещё даже не пошёл. Когда проходишь мимо кондитерской, то чувствуешь запах шоколада и кофейных зёрен прежде, чем он в действительности настигает рецепторы. Память услужливо подставляет образ. Реальность её догоняет.       Когда видишь проклятие… Здесь ощущений и запахов неисчислимо. Один из самых приятных — запах душистого геля, щедро налитого на мочалку, которой предстоит с остервенением выскоблить из тело всё остальное.       От запаха сладкой-сладкой карамели всегда мерещится мама. От плотного запаха древесины и леса — отец; так пахнут криптомерии, из которых он сам строил дом. А ещё следом — разъедающий шлейф его духов, которые он всегда наносил с щедростью, тонко граничащей с безумием.       Сейчас, стоя в холле в ожидании лифта, запаха она не чувствует, но ощущает кое-что другое, более интересное, отчего оглядывается по сторонам, вспоминая вчерашний вечер.       Лёгкое ощущение пустоты где-то в животе. Хиномэ не пытается специально подбирать эпитеты и сравнения проклятой энергии с чудаковатым джентльменом — те сами нашлись. Ни на что не похожее, эфемерное и волнующее ощущение, будто из пространства выкачали вес.       Будто она в невесомости.       Поэтому, пока тросы лифта неумолимо тащат Хиномэ на нужный этаж, внушаемая мысль «просто показалось» с каждой секундой рушилась, как карточный домик. Знакомая проклятая энергия навряд ли была воспоминанием, потому что ощущение её лишь усиливалось.       Она неловко застыла на месте, как только двери разъехались в стороны. И всё же неспешно побрела вперёд по коридору.       Это точно он.       Лица не разглядеть, волос — тоже. Но второго такого же здоровенного здесь оказаться не могло.       По чью душу он явился, было очевидно: стоял в конце коридора, прямо у её двери, лицом к стене, тяжело опираясь на предплечье. И выглядел совершенно не так, как вчера. Длинные крепкие ноги обтянуты чёрной плотной тканью штанов; такая же чёрная короткая куртка, из которой виднеется капюшон пепельной толстовки, полностью скрывающий голову. Почему-то напоминал беглого преступника. Преступника, у ног которого стоял огромный розовый пакет с… неужели пирожными из кондитерской?       — Фушигуро-сан?.. — осторожно позвала Хиномэ, обходя его. Прерывистый выдох вырвался из её груди непроизвольно — стоило ему только обернуться.       — О! Госпожа. Здрасьте, — и растянул губы в довольной ухмылке.       Годжо, сам того не замечая, лыбился слишком радостно для человека, чьё лицо было щедро расписано в ярко-алый тон, — а вот и ещё один яркий цвет в промозглой серости.       Рассечённый висок всё ещё сочился кровью и перепачкал ткань повязки. Скулу стягивал свежий кровоподтёк, который наспех он попытался вытереть, но лишь сильнее размазал по лицу. Краешек губы тоже разбит; кровь, что успела запечься, снова проступила мелкими каплями от широкой улыбки.       — Что с вами… случилось? — оторопело прошептала Хиномэ. Годжо почувствовал укол вины за её взволнованное лицо. В дрожащих зрачках мелькала глубокая тревога, когда она выхватывала взглядом каждую ссадину.       — Исключительно смехотворная ситуация, всё равно не поверите, — легко ответил он и нарочито неуверенно продолжил: — Э-э, я слышал, что вы можете…       — Д-да… Конечно. Пожалуйста, пойдёмте, — она поспешила к двери, куда заходили вчера и студенты. Обернулась, чтобы убедиться, следует ли за ней Годжо. Будто могло быть по-другому.       Хиномэ быстро выдвинула стулья, выставив их напротив друг друга рядом со столом. Комната, по всей видимости, выполняла функцию очень скромного медицинского кабинета.       Годжо молча опустился на одно из них, разглядывая её свободный спортивный костюм, — пальто с себя она торопливо стянула и уложила рядом с шарфом и каким-то квадратным пакетиком. Он перегнулся, чтобы разглядеть надпись «удобрение».       Хиномэ вымыла руки и закружилась рядом, выставляя на стол баночки и салфетки. Закончив, села напротив.       — Можно… капюшон, — осторожно начала она.       — Да, конечно, — со всей серьёзностью ответил Годжо, подавив усмешку, и сцепил руки в замок.       Хиномэ, очевидно, надеялась, что он снимет сам. Годжо сделал вид, что не понял. Она, поколебавшись несколько секунд, двумя пальцами аккуратно потянула ткань капюшона назад. Волосы не рассыпались по лбу только потому, что сдерживались повязкой.       Цуно сосредоточенно изучала раны. Годжо был занят тем, что изучал её.       — Долго меня ждали? — тихонько спросила она и сбрызнула руки раствором, тщательно растирая ладони.       Годжо проглотил «полчаса», ответив лишь:       — Нет.       — Почему вы обратились сюда?       — На вас посмотреть, — без тени смущения отчеканил Годжо, чуть склонив голову набок. Прощупывал почву, разнюхивал обстановку и считывал реакцию.       Хиномэ, кажется, такой ответ не устроил: она несколько раз растерянно моргнула, потом слегка насупилась и поджала губы. Годжо улыбнулся. Здесь и так к ней цепляется Йоширо, теперь ещё он объявился. Нужно бы сбавить обороты.       — Просто увидел вчера, что вы можете лечить.       — Судя по повреждениям, вас ударили совсем недавно, — не спросила, а утвердила.       Годжо кивнул. Так даже лучше. Вопрос о том, почему он обратился сюда, а не к кому-то в Токио, отпал сам по себе. Города отделены друг от друга двумя часами езды, значит, если схватил по лицу недавно, то и был где-то поблизости с Нагано.       Она ещё раз протёрла руки, вытащила из упаковки один марлевую салфетку, обильно смочила его жидкостью. В нос врезался резкий, острый запах антисептика. Она сейчас будет тратить своё время на то, чтобы его обработать.       Сатору почувствовал себя идиотом. Длилось это чувство недолго и развеялось в тот момент, когда Хиномэ ближе пододвинулась к нему.       — Я не врач, поэтому, пожалуйста, скажите, если станет больно, — прошептала она, бережно касаясь марлей раны на скуле.       Определённо, идея притащиться сюда теперь казалась Сатору отнюдь не идиотской. А просто, мать её, превосходной.       Годжо однажды, лишь однажды был в музее, и одного этого раза оказалось достаточно, чтобы больше там не появиться никогда и не почтить своим присутствием картины и скульптуры. Потому что может ли быть что-то унылее этого? Ну, может и есть, например… сидеть? Или, предположим, сидеть и смотреть в стену. Или стоять и смотреть в пол. Однако.       Однако. Кажется, сейчас он кое-что понял, осознал. Врубился.       Если выставить в музее Хиномэ, вероятно, людям не приходилось бы изображать на своих физиономиях поддельный интерес.       Годжо сейчас — ценитель, и он — пусть и не в музейных залах — созерцает совершенное произведение искусства.       Он быстро оставил эту идею. Всё, что выставлено в музеях, так или иначе причастно к человеку, им сотворено или осмыслено. А Хиномэ будто бы нет.       Её красота не выглядела результатом человеческого замысла; она была создана, скорее, давлением миллионов и миллиардов лет в мантии Земли, а потом вынесена на поверхность магмой — так формируются алмазы. На этой теории он всерьёз останавливается.       Ощущать её сосредоточенный взгляд на своём лице Сатору нравилось. Настолько спокойный, что Годжо и сам угомонился. Нравилось, как она украдкой поднимает взгляд, пытаясь понять, не причиняет ли боль, но всякий раз натыкается лишь на повязку. И как иногда едва заметно морщит нос и хмурит брови, будто сама её испытывает. И нежный голос, такой тихий, что тиканье часов норовит его заглушить, тоже нравился.       Нравилось даже, что она ещё ни разу пальцем его лица не коснулась, только марлевыми салфетками, которые быстро откидывала в ведро уже перепачканными кровью, и принималась методично ковыряться в баночках.       И нравились глаза — большие и глубоко-синие — как ясное ночное небо, в которых наверняка и яркие звёзды разглядеть можно, если долго всматриваться. Очень нравились. Годжо бы и всматривался, но они почти всегда скрыты длинным веером чёрных ресниц. Поэтому Сатору с одержимым вниманием всматривался и в них.       — Де́ржитесь? — уточнила она, в очередной раз вымочив салфетку в растворе, закончив со скулой.       — Из последних сил, — выдохнул он, дёрнув губами в хитрой ухмылке. Хиномэ слабо улыбнулась в ответ.       Он действительно держится из последних сил, чтобы не сморозить какую-то глупость, например, что у неё улыбка прелестна или волосы красивы и сама она очаровательна. Годжо сладкое обожает, но даже ему собственные приторные мысли хочется в рядом стоящее ведро сплюнуть.       — Видите, не такой я и сильный, — припомнил он вчерашние слова и невозмутимо продолжил: — Теперь подадите документы в Токийский колледж?       Рука Хиномэ замерла над его лицом. Взгляд налился изумлением, брови поломались в изгибе. Несколько секунд она молчала.       — Вы так сказали, как будто… — в её тоне просквозила задумчивость, но она тут же замотала головой. — Н-нет, ничего.       — Как будто я специально лицо расквасил? — ненавязчиво подсказал Сатору, сдерживая смех.       Он поймал ещё один пристальный взгляд, понимая, что попал точно в цель, — именно это она и хотела сказать.       — Думаете, я настолько сумасшедший?       — Нет, — вновь покачала головой Хиномэ, немного поразмыслив. — Не думаю.       Как же вы ошибаетесь.       — Это не моё дело, но… — внезапно заговорила Хиномэ извиняющимся тоном и на мгновение отняла руку, чтобы посмотреть ему в лицо — туда, где под плотной тканью, должно быть, угадывались глаза. — Если раны не обработаны, значит, в полицию после нападения вы не обращались. Если вас запугали… вы можете рассказать мне, — располагающе закончила она.       У Годжо отвалилась челюсть. Пришлось приложить усилия, чтобы вернуть её на место. Он даже не понял, что сильнее повергло его в шок, — то, что она подумала, будто его избили, или то, с какой лёгкостью предложила помощь. Ему предложили помощь, ещё и в такой трогательной встревоженности, будто ей не всё равно.       Ей ещё и… будто жалко его? Очуметь можно.       — А если и да… Вы обидите моих обидчиков?       Она посмотрела на него очень — как бы верно ему идентифицировать этот взгляд? — терпеливо; о большем спрашивать явно не собиралась и молча вернула внимание к ссадине на его щеке.       Вот ведь молчунья.       — Меня никто не пугал, — ответил он, и Хиномэ ничего не осталось, кроме как поверить даже не уверенному голосу, а широкой весёлой улыбке, которая и не планировала сползать с его лица. Цуно покосилась на эту странную улыбку и кивнула.       Слишком долго терпеть он не смог:       — Почему вы не думаете, что меня проклятие какое покусало?       Хиномэ смерила его скептически-удивлённым взглядом, прежде чем заговорить:       — Следы характерны для ударов кулаком. Ни глубоких ран, ни длинных ссадин, ни порезов. Просто удары человеческой рукой. Вот здесь, — она протянула палец к месту рассечения, но не коснулась. — Костяшками пальцев ударили.       Годжо распирает от восторга. Это уже интересно.       — Неужели ничего не спросите? — довольно улыбался он.       — Спрошу, — отрешённо ответила она, рассматривая рассечение, которое тянется у виска под повязку. — Травмы на теле у вас есть?       — Нет. А должны быть?       Хлоп. С глухим стуком комок марли полетел в ведро, откинутый её рукой.       — Вообще-то, может, и есть, — Сатору торопливо распрямился, озарённый внезапной мыслью. — Не помню. Мне раздеться? Могу.       Хиномэ обвела его быстрым взглядом.       — Вас разве не… повалили?       Годжо усмехнулся, осознавая, в чём дело, но всё равно увернулся от ответа:       — Разве я настолько высок, чтобы до моего лица рукой достать нельзя было?       — Вас били сверху вниз, а не наоборот. Кто-то выше вас, — Хиномэ качнула головой. — Если только не уронили перед этим, поэтому и спрашиваю о травмах на теле. Я могла бы прочесть лекцию о характере побоев, но это нудно и вряд ли интересно.       Ему интересно настолько, что от этого интереса он чуть не лопается воздушным шаром. И он хотел бы послушать.       Он осознаёт, что Хиномэ точно не станет копать глубже. И слава богу, потому что история тянет на сцену из криминального боевика. Только без героизма, пафоса и эпичных перестрелок. Без криминала тоже.       Сначала он просто долго и мучительно упрашивал двух бедолаг врезать ему пару раз. В ход было пущено всё: весёлые просьбы сменяли угрозы, угрозы сменяли мольбы. Но, глядя на лицо Кугисаки и Итадори, что с каждой секундой наливались всё большим ужасом, Годжо усомнился в собственных навыках убеждения. Кугисаки сильно ударить могла едва ли в отличие от Юджи, но тот упёрся как баран рогами и ни в какую не соглашался. Ещё и побледнел так, что стал похож на белый лист.       Годжо уже подумывал было идти искать Нанамина, чтобы он согласился врезать за солидную сумму, не будет же он сам себя лупить. Но что-то подсказывало, что и это может не увенчаться успехом.       Пришлось идти на крайние меры.       — Значит так, детишки! — Годжо метнул на лавочку два пакета с едой и радостно хлопнул в ладоши. Один с суши для Кугисаки, второй со стейком для Итадори. — Кто ударит меня, тот получит еду. Клёво, да? А главное, как просто!       Юджи непонимающе раскрыл глаза на слове «просто», взглянул на Кугисаки. Она зашуршала пакетами, сунула в них нос. Живот её предательски заурчал, и она тут же вскочила на ноги, сжав кулаки:       — Я готова, учитель, — расхрабрилась вмиг.       — Нет-нет-нет… Кугисаки, м-может не надо? — судорожно сглотнул Итадори, бросая умоляющий взгляд то на неё, то на Годжо. — Здесь какой-то подвох. Сенсей, вы ведь в ответ не вмажете?       — Юджи, я, по-твоему, монстр какой?       — Но Юта-сэмпай рассказывал, как вы однажды… — начала было Нобара задумчиво.       — Обещаю, что не буду бить! — поспешно перебил его Годжо. Не хватало ещё сильнее напугать Итадори.       Сатору опёрся руками в колени, чуть присев, и ткнул в левую сторону лица.       — Давай. Целься сюда.       Храбрость её как рукой сняло, хотя, признаться честно, Сатору не видел прежде, чтобы она хоть чего-то опасалась. Она колебалась какое-то время; взглядом металась между ним, неподвижно ожидающим удара, и пакетом с едой. Изредка поглядывала на качающего головой в немой мольбе Юджи. Годжо буквально видел, как в ней столкнулись два страха: остаться без еды и поддаться на провокацию бедового учителя. И неизвестно, чем обернётся второе.       Она то сжимала маленький кулак, то разжимала, теперь уже отчаянно игнорируя Юджи. Но голод — сила страшная, конечно.       Кугисаки, размахнувшись, шарахнула по лицу Годжо — вышло смазанно. В последний момент она ощутимо занервничала: ожидала, что кулак увязнет в Бесконечности.       Юджи вскрикнул, прикрыв рот. И грязно выругался, ко всему прочему. Кугисаки ринулась к лавке, доставая коробки с едой. Отмучалась.       — Всё, я больше не стану!       Итадори в нарастающей панике смотрел, как она нервно, почти агрессивно, уплетала содержимое. Потом оглянулся на Сатору.       — Годжо-сенсей, у вас случилось чего? Если это такие воспитательские методы, и вы нас за что-то наказываете, то мы… мы ничего не сделали!       Сатору оскорблённо схватился за сердце.       — Вот именно — ничего! Безделье — ужасный грех, Юджи-кун, и я тебя от него спасаю! Хорошенько ударить любимого сенсея — это куда полезнее, чем ничего!       Юджи растерянно оглянулся на Кугисаки. С набитыми щеками, она только решительно кивнула, посылая взгляд «окончательно сошёл с ума, но суши — отпад».       — Давай, мой самый любимый ученик с очень тяжёлой рукой, — воодушевлённо позвал Сатору, расставляя акцент на нужных словах.       — Я знаю, что вы всех называете любимыми, сенсей! — буркнул Итадори, не удержав улыбки.       — Но самая любимая тяжёлая рука принадлежит тебе, Юджи-кун! Давай, докажи мне это.       Напора Кугисаки маловато, здесь она выполняла скорее роль первопроходца. Чтобы Юджи не так страшно было: первым бы он точно не ударил.       И, когда Итадори медленно поднялся на отяжелевших ногах и встал напротив, Годжо облегчённо выдохнул.       Вот только Юджи хоть и продолжал расти, для Сатору пока оставался низким. Что уж говорить про Кугисаки. Так что…       — Я присел, — вынырнув из собственных размышлений, ответил Сатору. — И наклонился чуток.       Хиномэ, не отвлекаясь от ран, мазнула расслабленным невпечатлённым взглядом по повязке, будто вспоминая, на чём остановился разговор. А затем быстро, слишком быстро подняла взгляд вновь. Уже впечатлённый.       — Что.       Это прозвучало абсолютно безэмоционально. Невозмутимо, как и её лицо, что шло вразрез с её взглядом. Это даже не звучало как вопрос.       — Удар сверху вниз, потому что я присел, — пояснил Годжо, усиленно глуша поднимающийся в груди смех. — Не только ведь мне бить. Немного несправедливо… Вы так не считаете?       Хиномэ захлопала ресницами, явно пытаясь осознать сказанное. На её лице неприкрытое недоумение — брови слегка поползли вверх, губы приоткрылись, но ни единого слова не сорвалось с них.       Она опустила голову вниз, всматриваясь в его руки. Те сцеплены замком и покоились на ноге. Костяшки пальцев действительно разбиты — кожа содрана, местами запеклась кровь.       Что ж, каменной стене, о которую Годжо их сбил, пришлось несладко. Вряд ли она была в чём виновата, но что поделать.       Хиномэ подняла голову и как ни в чём не бывало смочила жидкостью салфетку. Провела по тыльной стороне его ладони, оттирая кровь.       И молчала, молчала, молчала, ничего не спрашивала.       Годжо хмыкнул: она по-прежнему избегала касаний, но теперь это ощущалось куда более выразительно. Эти осторожные движения, почти намеренный уход от контакта — всё казалось даже неприличнее, чем если бы она просто взяла его руку.       Слишком вежливая, слишком спокойная, слишком тактичная и не пытающаяся влезть носом в чужие дела. Внутри неё будто бесконечное озеро талой воды. Ни единого порыва ветра. Зеркальной поверхности не касается ни одна рябь.       И Годжо почему-то не хочется взбалтывать эту тихую гладь и создавать водоворот. Ну, разве что чуть-чуть?       Кинет камень. Он просто кинет камень — и всё. Посмотрит, разойдутся ли круги на воде.       Сатору расцепил пальцы и преспокойно уложил одну руку в её ладонь, позволяя ей держать так, как удобно. Ледяная.       — Мне кое-что интересно, госпожа, — заговорщическим низким голосом начал Годжо. — Вы разбираетесь в побоях: кто бил, чем и откуда. Простой наблюдательностью тут и не пахнет.       Хиномэ тщательно обтирала каждый палец. Внимательно слушала, иногда бросая на него короткий взгляд.       — Обычно в таком разбираются две… категории, назовём это так. Первая — врачи. Но вы уже сказали, что не доктор. Значит, вторая.       Повисла тишина, плотная и щекочущая что-то под рёбрами. Только настенные часы весёлым тиканьем безустанно отсчитывали секунды.       — И какая вторая? — Хиномэ заинтересованно подняла голову.       Годжо улыбнулся.       — Тот, кто бьёт.       На самом деле, он предположил это интуитивно. Хиномэ могла быть осведомлена об этом по другим причинам. Но её лицо уже всё отразило: высказанному она не была удивлена. Смотрела оценивающе, взглядом металась по его глазам так цепко, словно видела их через повязку.       Она прерывисто выдохнула, когда Годжо подался вперёд, аккуратно перехватывая и осматривая её руки. Теперь он их держал.       Небольшие ладони, совсем тоненькие длинные пальцы и узкие бархатистые запястья. Отсутствие шрамов теперь ни о чём не говорило, раз она владеет обратной техникой.       — У вас хрупкие нежные руки, госпожа, — Годжо незаметно перескочил пальцем по её запястью, легко накрыв место, где под кожей стучал пульс. — Как же вы ими бьёте?       Хиномэ на миг смутилась, но тут же поджала губы. Дёрнула головой, мягко скидывая прядь чёлки со щеки.       — А у вас большие. Разве есть в этом смысл, — нахмурилась она, — если из нас двоих побитый вы?       Сатору растянул губы в широкой улыбке, обнажая зубы.       — Побитый я, — эхом повторил он, кивнув. И резко сменил курс диалога: — А у вас руки ледяные.       Хиномэ тотчас выскользнула из его лёгкого хвата. Марлевые салфетки закончились, поэтому она принялась усердно распаковывать новую коробку.       — На улице сегодня очень холодно, — шёпотом, но от всего сердца пожаловалась она.       Годжо аж оторопел. На улице… очень холодно? Здесь, в Нагано, сегодня от силы минус три.       — Видимо, вы с трудом переносите холод, — проницательно подметил Сатору.       — Холод я переношу, — возразила Хиномэ. — Но не такой же дубак, как сегодня.       Годжо не скрыл тихого смеха. Игриво намекнул:       — Знаете, где теплее?       Она поразмыслила пару секунд, а после неуверенно предположила:       — В Токио?..       — В Токио, — одобряюще кивнул Годжо. — А знаете, что ещё есть в Токио?       — Токийский магический технический колледж, — Хиномэ улыбнулась. — Вы прямо вербуете.       — И этого не скрываю, — почти прошептал он в ответ, боясь спугнуть прищуренные в тёплой улыбке глаза.       Впрочем, Хиномэ спугнулась сама, а Годжо и не понял, чего именно. Она неловко держала смоченную салфетку и застенчиво посматривала ему в лицо.       — Э-э… У вас… Рассечение немного уходит под повязку у виска, — растерянно произнесла она.       Ах, вот оно что. Сатору медленно кивнул.       — Я могу снять.       — Нет-нет, не нужно. Я просто немного отодвину. Не просто так ведь вы её носите, — пробормотала Хиномэ себе под нос.       Годжо ощутил прохладный палец у виска, уже не такой ледяной, что был, — видимо, он немного отогрел. Она подцепила кончик ткани, чуть поднимая вверх.       — Не просто так, — невозмутимо согласился он. — У меня есть одна… занятная техника.       Годжо чуть наклонился и продолжил таким мрачно-серьёзным тоном, на какой только был способен:       — Благодаря ней я вижу больше, чем следовало бы.       Голос прозвучал пугающе; Цуно замерла, но явно не от страха. Мягкие губы чуть разомкнулись, и она взглянула на Сатору с подлинным любопытством.       — Без повязки я вижу людей голыми.       Хиномэ коротко дёрнулась, как от разряда током. И резко вздохнула через рот, который от удивления приоткрылся ещё сильнее.       Годжо закусил сразу обе губы, чтобы не сорваться в хохот.       — Вы что, мне не поверили? — лукаво и поддельно разочарованно протянул он, увидев, как тянутся в дрожащей улыбке её губы. Почти смеётся, почти — не считается.       — Как же в такое можно поверить?       — На сколько процентов не поверили?       — На… пятьдесят, — неуверенно отозвалась она.       Посмеиваясь, он сделал не слишком сложный вывод:       — То есть, на остальные пятьдесят вы поверили.       — Получается, так.       — Тогда я снимаю! — Сатору демонстративно потянулся к повязке с озорной ухмылкой.       — Нет! — в панике воскликнула она, непроизвольно вцепившись в его ладонь.       И тут же отдёрнула свою руку, стоило Годжо взорваться заразительным смехом. Её только что напряжённые плечи опустились, когда она откинулась на спинку стула, и наконец рассмеялась в ответ. Ну вот, всегда бы так.       — Странные у вас шутки.       — А у вас чувство юмора, раз они вас смешат, — довольно подметил он.       Она покачала головой. Улыбка неспешно сходила с её лица, что Годжо встретил с лёгким разочарованием на своём.       — Я закончила. Постараюсь разогнать обратной техникой.       Годжо медленно кивнул. Ах, точно. Это ведь и было главным мотивом его прибытия. Всё-таки вчера он не ослышался.       — А зачем вы обрабатывали раны, если всё равно залечите? — мягко уточнил он.       — Очистить от крови в любом случае было нужно. Если честно… Я очень плохо владею обратной техникой по отношению к другим людям. Не уверена, что получится.       А ещё для этого требуется время и контакт — так однажды рассказывала Сёко. Вливание обратной техники в чью-то незнакомую энергию смутно напоминает подбор нужного ключа к замку: чем больше взаимодействий, тем быстрее собственная обратная техника наслаивается на чужую энергию. И даже так полный эффект от её применения к кому-то, кроме себя, обычно не превышает и половины — Годжо знал, но на всякий случай уточнил:       — К себе получше?       — Да. К себе получше, — она поднялась со стула, отодвинула его ногой. Снова протёрла руки и встала у плеча Сатору.       Годжо откинулся на спину стула и в нетерпении вскинул голову. Он смотрел снизу вверх, и теперь её глаза не были скрыты пологой завесой ресниц.       Кабинет и всё в нём находящееся, казалось, было намертво пропитано тяжёлым запахом медикаментов и спирта. Но когда Хиномэ поднялась, сквозь эту химическую резкость пробился ещё один: свежий и сладко-ягодный. Тот же, что он вчера вынюхивал, но не понял, с чем он ассоциируется, а нюхать слишком долго было бы чересчур смело даже для него.       Годжо подзавис, размышляя. И вспомнил: недавно они с Сёко ели пирожные. Вернее, он купил их себе, но Сёко, не испытывая ни малейших угрызений совести, умяла половину.       Чернично-лавандовые. Мягкие одновременно с прохладной ягодной свежестью и сливочной сладостью.       Хиномэ встала совсем рядом, а её волосы ниспадают у его плеча. Он делает вывод, что так пахнет именно от них — это запах шампуня. Она и выглядит, как те пирожные: бледно-фиолетовый цвет спортивного костюма под стать им.       Мысли помчались вскачь и врассыпную, как вспугнутые зайцы на заснеженном поле, оставляя после себя лишь путаные следы. Сатору не может ухватить ни одного. Он только пригвоздил себя к стулу, чтобы не исполнить ненароком чего-то непоправимого и глупого.       — Может быть ощущение небольшого напряжения или сдавленности, — предупредила она и занесла ладони, располагая над его головой.       Поначалу не происходило ничего, лишь её брови надламывались в сосредоточенности всё сильнее с каждой секундой. А после Годжо почувствовал… что-то. Это что-то — приятное. И даже не оттого, что раны теперь не жгло и не стягивало, — они были на лице, а сладкий трепет почему-то под рёбрами.       Сравнить особо было не с чем: собственная обратная техника ощущается иначе. Что до Сёко, так та и вовсе лечила его последний раз в студенческие годы, и это было совсем не приятно. Особенно если учесть, что перед этим она его и травмировала: оттачивать ведь на ком-то нужно было.       — Госпожа, в Токийском подразделении работает человек, который тоже умеет применять обратную технику на других людях.       — Правда? — Хиномэ не скрыла глубокий интерес в голосе. И с недоверием покосилась на него: — Не шутите?..       — Не шучу. Может, она смогла бы помочь вам в освоении. Только объясняет она халтурно, — хмыкнул Годжо. — И зануда жуткая, — чуть тише добавил он и, приметив замешательство на её лице, продолжил:       — Не волнуйтесь, мы ведь договорились на четыре дня. Точнее, уже на три. Тогда и дадите ответ.       — Хорошо, — серьёзно кивнула она и через пару десятков секунд добавила: — Я закончила.       Годжо раздосадованно выдохнул. Ему и лицо ощупывать не было необходимости — раны перестали щипать и затянулись.       Хиномэ засобиралась так шустро, будто пожар начался: схватила пальто, шарфик и удобрение и остановилась у двери.       — Пожалуйста, подождите немного. Я сейчас, — протараторила она, увидев, что Годжо поднялся следом.       Он и ответить ничего не успел — она выскочила слишком быстро для человека, который обещал вернуться.       Годжо послушно ждал; вновь накинул капюшон на голову и, сунув руки в карманы куртки, принялся мерить шагами кабинет. Впрочем, недолго. Хиномэ действительно вернулась, держа двумя руками пакет с моти.       Вот так дела, он оставил его вчера вместе с вещами в её комнате и даже того не заметил.       — Вот, — она протянула его Сатору. — Вы забыли. Я убрала их в морозильник.       — Спасибо, — улыбнулся он, но пакет не взял.       Годжо небрежно подхватил ещё один пакет, скромно стоящий у стола.       — Вы любите сладкое? — дождавшись неуверенного кивка, Годжо тоже протянул пакет со свежими десертами. — Меняемся?       Хиномэ замялась в нерешительности, недоверчиво посматривая то на протянутую руку с пакетом, то на него.       — Не стесняйтесь, я специально для вас купил, — зауговаривал, догадываясь, что она откажется. — Вы ведь мне помогли.       — Вы… пошли за ними с разбитым лицом?       Вопрос логичный, но — Господи, какой же он кретин — он совсем его не ожидал.       — Да.       Пожал плечами невозмутимо. Врать ведь не собирался, вот и сказал как есть.       Хиномэ тяжело выдохнула и подарила ему новый, доселе невиданный взгляд. Особенный.       Такой, какой обычно дарит санитар буйному пациенту. Но не злой, измученный санитар с трясущимися от раздражения руками и маячащим поблизости нервным срывом. Нет-нет, это был взгляд доброго санитара, с мягким сердцем и большим терпением, сформированным увесистым опытом. Того самого, что смотрит на попытки разбушевавшегося больного плюнуть ему в лицо с тихим снисхождением, с необъяснимой мягкостью к его неизлечимому недугу, — вот какой это был взгляд.       Годжо и сам понимал, как глупо звучит. Сначала любезно наклонился, чтобы по нему врезали. Потом постоял в очереди за пирожными. Тут либо законченный идиот, либо недопонятый гений. Поэтому силился сгладить углы.       — Невежливо было бы заявиться с пустыми руками, — усмехнулся он.       Что ж, сгладил великолепно. Всё-таки идиот.       — Спасибо, — ошарашенно ответила Хиномэ, всё-таки поменявшись с Сатору пакетами. Свой обхватила руками, с усилием прижимая к себе, и вышла из кабинета.       Закрыв дверь за Сатору, она хотела уже попрощаться, но увидела, что он хвостом тащится за ней.       — Это вам спасибо, госпожа, — с нескрываемым удовольствием выделил он последнее слово. Его любимое теперь. — Не забудьте подумать над ответом.       Годжо никогда не был сторонником формальностей, никогда не отличался учтивостью. Голову в поклоне склонял только в клане; и всем подобным он был досыта накормлен там, в раннем детстве, и эту часть детства Сатору предпочитает не вспоминать. Клановые устои поначалу казались излишними и претили, а потом стали им презираемы.       Но Хиномэ начала первая, и по непонятной причине вежливость из её уст не срывается пустым ритуалом. Годжо поймал себя на мысли, что не хочет это прерывать. Отчего-то это забавляет и заставляет подыгрывать.       — Хорошо, — тихо отозвалась она, оставаясь у двери своей комнаты. — Будьте осторожны и берегите себя.       Годжо так опешил, что от удивления брови наверх взлетели — хорошо, что за повязкой не увидеть.       — И впредь… Лучше не наклоняйтесь, Фушигуро-сан, — смущённо добавила она.       Сатору дёрнул капюшон, скрывая за ним довольную улыбку.       — Хорошо, Цуно-сан. Больше не буду.       Годжо сжал губы в тонкую линию, запирая за ними рвущийся наружу смех, и медленно подался корпусом вперёд, наклоняясь в прощальном поклоне. Остановился, когда его глаза оказались на одном уровне с её.       — Увидимся через три дня, госпожа?       Её спокойный взгляд преобразился во что-то другое. Дрогнул подобно огоньку свечи. Нечто хитрое, скептичное мелькнуло в глазах тенью с лёгким оттенком насмешки. Его корявому поклону она явно не поверила.       Она сделала шаг назад, увеличивая расстояние, и поклонилась в ответ. Но не так, как прежде: не всерьёз, а как-то странно, с мягкой иронией, вторив его манере.       — Фушигуро-сан, — напоследок произнесла Хиномэ и прежде, чем он успел что-то ответить, мигом ускользнула в свою комнату, оставив его в пустом коридоре.       Годжо, тихо посмеиваясь, прислонился разгорячённым лбом к её прохладной двери.