Когда равны созидание и распад

      В первую секунду он был стойко убеждён, что попросту ослеп.       Собственный непроизвольно тяжёлый вдох, забредший в грудную клетку откуда-то извне, показался чужеродным. Совладать с собой всё-таки не получается: Сатору смежает веки хотя бы ненадолго, пусть и ни одно желание сейчас не полыхало в нём яростней и отчаянней, чем просто продолжать смотреть.       Всё утопилось в яркости: в белизне, синеве и захлебнулось в золоте.       Мир вокруг вспыхнул всеми закатами, что когда-то догорали на западе, роняя пепел в лиловые разливы на стыке неба и земли; ещё не рождёнными, не пролитыми ни единой алой каплей по востоку рассветами, покоящимися в завязи грядущего. И помножился на беспросветную темноту.       Наверное, он стремительно — не дольше трёх ударов сердца — прожил нечто, смутно напоминающее сотворение мира, — когда звёзды уже расставлены по местам, когда воды отделены от тверди; всё уже создано, но ещё не ясно, кем и для кого.       Многовековая череда смен дня и ночи, мгновение, вечность — всё сомкнулось в одну точку спиралью где-то в самом центре его зрачка.       Охвативший повсюду свет дребезжал, пробиваясь через промежутки в очках. После вечернего сумрака всепронизывающее свечение отдавалось ломотой где-то за глазными яблоками и пульсацией в висках.       Ему, видевшему самые крохотные всполохи энергий особенно чётко, сделалось тяжеловато. И он, ко всему прочему, привыкший анализировать тысячи потоков одновременно, чуть не поджарил мозги до предела, погружаясь в безбрежный простор.       Сначала он ощущает ладонь у виска — Хиномэ, словно навесом, прикрывает ею зазор между оправой и кожей, отсекая часть ослепляющего потока. Потом тянет его в другую сторону.       — Сейчас... Повернись в эту сторону, вот так. Помочь тебе надеть повязку?       — Нет, — ошарашенно улыбаясь, он смаргивает влагу с ресниц. В действительности после разворота стало терпимее. — Сейчас привыкну.       Он прикрывает глаза чуть сильнее, чем следует, вращает головой медленно. Смотрит из-под ресниц то влево, то вправо: в огненное марево, в ледяную глубину, в сверкающую синь; и периодически поглядывает на пропасть под собственными ногами, опасаясь увидеть, что их уже нет. На месте.       Он покачивает головой — ну как только можно было не допереть? — пусть и досады толком не испытывает.       Что могло бы жечь противника через порезы, заставлять его спину тлеть, клинки плавиться? Но не являться, как сказала Хиномэ, ни простым огнём, ни лавой?       Ослепительная янтарная звезда пылала в одном направлении, заливая пространство без начала и конца вокруг сиянием. Солнце перед ним, кажется, дышало; оно билось и пульсировало, как громадное, раскалённое сердце, яростно извергая свет. Солнце — слово, затёртое тысячами уст, ощущалось смехотворным и тесным для увиденного. Могучее, вечное, не знающее преград. Как отлитое из золота. Пугающее.       Казалось, что оно невозможно близко; ближе, чем способно вынести человеческое тело, и одновременно настолько далёко, что расстояние переставало быть чем-то осмысленным.       Он был рядом в своих догадках, но вторая техника напрочь сбила с толку. Сатору ясно видел в них противоречие, но запутался со щитом, хотя всё оказалось просто.       Всматриваясь в солнечное светило долго и настойчиво, он теперь мог взглянуть и поверх очков, игнорируя проступающие слёзы. Потом повернул голову в противоположную сторону.       Это совсем не похоже на ту бледную, крохотную точку, что они разглядывали пару минут назад.       Величественная и устрашающая, луна застыла в бесконечной синеве гигантским жемчугом. Столь же могущественная, как солнце; сила её, впрочем, была иной: не обжигающей, а сковывающей, не сокрушающей, а поглощающей. И если солнце было живым, бьющимся зверем, то луна — окаменевшим божеством.       Серо-белая поверхность, как и подобает ей, вся в дырах и прожилках, но пространство вокруг неё — целая бездна из слоёв синевы: от густой и насыщенно-тёмной, как пересохшая глубина космоса, до прозрачной бледно-голубой дымки, растворяющейся в бескрайности.       Годжо опускает взгляд на свои руки. На его коже тень от луны и отблеск солнца сходились в узкой, зыбкой, как лезвие бритвы, границе-линии; сияние разводило мир на две половины: ослепительно-золотую и ледяную, бездонно-синюю.       А Сатору стоит, чувствуя себя таким крохотным и бессильным, прямо посередине. Как будто его втянули в самое сердце вечного механизма, меж двумя исполинскими зрачками — расширенными, немигающими, обращёнными друг на друга сквозь него.       На этой чаше весов его жизнь ощущается смехотворно легковесной.       Случайной песчинкой, затерявшейся между жерновами сил. Колкими мурашками, как иглой, прошивает позвоночник — от копчика до загривка. Можно ли их настичь? Или они — просто образы, чьи размеры не объять и Шестью Глазами.       Кем нужно быть, чтобы такое создать?       Пространство повсюду — бескрайнее, но не пустое. Как оплетённое паутиной мерцающей материи, в которой рассыпаны искры звёзд: одни — ежистые, пронзительно-белые, другие — едва тлеющие, синеватые, третьи — дышащие мерно, разгораясь и угасая, как светлячки. Где-то в глубине этой бездны угадывались туманности — целыми реками перетёртого в пыль света, дрейфующие медленно, важно, окрашенные в те цвета, которых он и не знает.       Годжо поднимает взгляд, чтобы ещё раз взглянуть на них: солнечный диск и лунный совершенно идентичны в своём размере. Совершенно, жутко равны и идеально уравновешены — не выше, не ниже, ни одно не смело перевесить, занять собою хоть на волосок больше пространства, чем другое.       Как если бы Хиномэ взяла циркуль, отмерила одинаковое расстояние и начертила два круга на противоположных концах вселенной.       Только это и отрезвляло, врезаясь в сознание пощёчиной: они находятся не в космосе, пусть космосом здесь пахнет с каждой стороны. И светила перед ними — не настоящие. Хоть Сатору и не знает теперь, как смотреть ему на привычное, земное небо.       Хиномэ стоит и безучастно ковыряет ногтями пуговицу на пальто, будто не она это сотворила.       — Барьерная техника от луны, — объясняет она, когда Сатору оглядывается. — От солнца атакующие.       — Барьеры формируются из... пространства, по сути? Ты можешь создать их где угодно?       Хиномэ с неуверенным кивком вносит ясность:       — Повсюду, где его можно отразить от света.       — А если света нет?..       — Полного отсутствия света нет нигде.       Годжо жалобно куксится, и Хиномэ, сжалившись, мягко посмеивается:       — Хорошо, если представить какие-то искусственно созданные условия, — начинает рассуждать она и прерывается, покачивая головой: — даже в лаборатории добиться абсолютно нулевого числа фотонов невозможно. Но если допустить...       — Тогда-а?..       — Тогда я сначала создам свет, а потом уже щит, отражённый от него, — Хиномэ жмёт плечом, глядя на его вытягивающееся лицо. Поясняет: — Что? Для техник солнца мне не нужны условия.       Он оглядывается на другую сторону. Неизменно полыхающее око как бы говорит: «А ты чё думал, щегол?»       Нечто в ауре Хиномэ изменилось после расширения. Потоки будто разыгрались, взбунтовались, к чему-то готовые.       И он ощущает на себе эффект гарантированного попадания. Но странное ощущение... не то отсутствия чего-то, не то поглощения.       — Ты скрыла эффект?       — Нет, здесь... здесь просто ничего нет, — говорит Хиномэ отрешённо. — Никаких гарантированных атак. Мои техники тоже не получают никаких усилений.       Она приподнимает голову, смеряя его быстрым, по обыкновению задумчивым взглядом. Произносит неохотно:       — Можно сказать, я тут... неуязвима. Только для техник, конечно.       Брови ползут вверх, и он стягивает очки.       Это ощущается не как подавление всех техник в целом, скорее — их поглощение, если они направлены на Хиномэ. Его Бесконечность на месте.       — Ну, Хино, это вряд ли можно назвать как «ничего».       И долго-долго читает пространство и энергии, не щадя мозги. Шесть Глаз работают на пределе, зарываясь в складки рукотворной вселенной; из каждого луча, из каждой тени вычерпывая информацию.       Он чувствует баланс энергий, разлитый повсюду ровным, недвижимым слоем.       Здесь можно бить друг другу лица, сколько душе угодно, поэтому Хиномэ всё же не неуязвима здесь в привычном понимании, но техники противника будут тушиться брошенной подожжённой спичкой на воду — та не сомкнётся и не явит кругов. И вроде, всё ясно, однако...       Проклятая энергия — одна. Единая. С лёгким, едва уловимым, внеземным оттенком, и всё же — одна. Однако у неё две разные природы. Два русла, два течения, два пульса, тесно сплетённых в один, — и в эти пульсы он с трудом, со скрипом, но вчитывается; разнимает на атомарные составляющие, как разнимают на волокна двойную шёлковую нить.       И странно то, что поглощение — сами условия территории, которые и являются, по сути, гарантированным попаданием, что опутывает затянутого сюда противника и глотает его техники, — всё же связано будто бы только с одной сущностью. От этого фонит луной. Только ей.       А ещё территория обычно раскрывается, чтобы стопроцентно поразить врага. В большинстве случаев — почти мгновенно убить его. Выходит, для Хиномэ расширение территории вообще не имеет смысла в таком ключе. Только лишь как преимущество.       Хиномэ разворачивается и идёт вперёд по проступающим под ногами, полупрозрачным и тонким, как крыло стрекозы, синеватым барьерам. Останавливается. Взгляд её устремляется к мерцающему звёздному скоплению далеко впереди.       Годжо делает шаг вслед за ней, глядя на такие же щиты под своими ногами.       — Зато красиво, правда? — указывает рукой с печальной улыбкой. — Вон там.       Её голос прозвучал мягко, как обычно, но в нём почудилось что-то от звучания колокола в пустом храме — звонкое, тихое. И безусловно ведущее.       Ещё пара неловких шагов — он всерьёз боится, что щита под ногами не окажется или просто споткнётся о собственные ноги — и наконец останавливается рядом, чуть позади. Так, чтобы видеть и её, и то, на что она смотрит.       Неторопливо скользит взглядом по пригоршне звёзд. Как будто титан нёс кому-то то, что насобирал здесь и в соседних мирах, и всё-таки споткнулся. Неловко, по-юношески — да рассыпал прямо здесь. Крошево блестящих звёзд расправилось в пустоте, как истолчённые алмазы. Мерцание завораживало, но недолго. Мироздание само по себе — штука занятная, но всё-таки проигрывает, когда рядом есть что-то масштабнее.       Его внимание вновь, уже с привычной приверженностью перетекает к Хиномэ. Он не виноват! С таким же успехом можно винить кусок железа за то, что оно тянется к глыбе магнита, — так устроены законы физики: сопротивляйся сколько влезет, но человеческая воля здесь не имеет ровно никакого значения.       Она застыла недвижимым изваянием, а глаза сияют так, как не способны и бессмертные звёзды. Два разноцветных пятна радужки расползлись почти во весь глаз, обтесали чёрный зрачок, стиснули — тот сделался булавочным проколом, до смешного крохотным.       В смятённом разуме возникает мысль: разложенное перед ним всё окрестное пространство — лишь декорации.       Подобие космоса вынуждено было воздвигнуться вокруг неё заново: выстроить светила, рассыпать звёздную пыль, развернуть туманности и сияния — потому как в мире земном, среди гор, океанов, городов и храмов, подходящего для неё фона попросту не отыскалось бы. Сколько не ищи.       Она и без того порой походила на богиню, а сейчас — особенно сильно, — величественную, неведомую и навсегда неразгаданную, как и вселенная.       Свет от далёких звёзд, распахнутых её территорией, стекался к ней, оседал на волосах.       Если бы только лицезренное величие можно было уложить в строгие рамки мысли — оформить в постижимую меру, привести к чему-то упорядоченному… Нет, всё ускользало, распадалось на миллионы неизъяснимых ощущений.       Время утекало куда-то в щели вселенной, звёздной пыли и изгибов её ресниц, теряя всякий смысл.       Окружающий мир становится слишком маленьким, слова в горле — непомерно громоздкими.       — Ничего красивее в жизни не видел.       Это проламывается неожиданно для него самого прежде, чем ум успевает отмерить этому глубину и расставить предостерегающие вехи.       Хиномэ начинает поворачивать голову в его сторону, и он еле успевает увести спутанный взгляд на брызги звёзд, вспомнив, что стянул очки. Надо же. Чуть не облажался.       Держит его там секунду. Может, две. Пытается выбить лишнюю тяжеловесность из взгляда, как пыль из ковра, и переводит на неё обратно в показной невозмутимости. По крайней мере, хотелось в это верить.       — Правда?.. — в голосе звучит растерянность, самую малость недоверчивость и что-то ещё. Что-то светло-радостное. Она быстро оглядывает его и разворачивается обратно к россыпи, будто примеряя сказанное к звёздам. Оттянуть свой взгляд обратно он так и не смог. Это он здесь — дурацкое железо, и он всё ещё в этом не виноват.       Спустя вечность он всё же подтверждает:       — Правда.       — Глаза не болят? — по-простому беспокойно спрашивает она, вновь оглядываясь, и напарывается на пристальный взгляд.       Он лишь медленно качает головой.       Территория рассыпается, утягивая за собой все мерцающие паутины и равновеликие светила, погружая их обратно в тёмное, выстеленное тонким слоем белого, школьное поле. Сатору смотрит на выцветшую луну-монетку, висящую над лесным массивом. Верхушки сосен серебрились там, где их касался свет. Сатору трёт глаза, цепляет очки обратно на лицо.       — Подостаю тебя вопросами, лады? — и протягивает локоть.       Хиномэ кивает, обхватывая предплечье, и они медленно двигаются по лестнице вверх, уходя от стадиона к корпусам.       Снег укрыл покатые крыши учебных зданий и осыпал пушистыми шапками перекладины тории. Зима в этом году удивляет. И радует — дожди перемежаются со снегопадом; месят токийскую зиму, не давая ей ни слежаться в сугробы надолго, ни утечь ручьями в сточные канавы. Этот хаос ему по нраву. Хорошо, что Хиномэ приехала сюда в этом году. Не будь этой замёрзшей каши на дорогах — не нашлось бы и поводов к ней прилипнуть банным листом.       — Я ощущал границы территории снаружи, но внутри будто... Из него нельзя выйти. Пространство внутри ограничено?       Желтоватый свет торо выхватывает их тени, пока они бредут вдоль высоких тёмных криптомерий и широких энгав. Следы за ними тянутся цепочкой.       — Нет. Что-то вроде рекурсивного измерения. Я могу бесконечно долго бежать в разные направления, — неторопливо объясняет она. — И при повторном расширении территории пространство каждый раз формируется по-разному. Нестатично. Это видно по звёздам. Территория имеет границы снаружи, оттуда её можно пробить, но изнутри — нет, невозможно.       Ветер подхватывает её волосы, вынуждая их скользить по лицу и шее.       — Есть ещё техники, что я не видел?..       Хиномэ пожимает плечом.       — Нет, разве что вариации сущности солнца...       Верно — но это он уже понял. Воплощать в лучи, иссечения или просто плазменные массы. За этим всем стоит куда более бередящий душу вопрос.       — То есть, ты можешь подсветить, к примеру, холодильник ночью, если ты проголодалась, и тебе не нужно включать свет для этого?       Она поворачивает голову вбок, смотрит на него, демонстрируя весёлый взгляд.       — В холодильнике есть лампочка!       — То есть, ты можешь подсветить холодильник ночью, если ты проголодалась, — исправляется, — а в холодильнике перегорела лампочка? И дорогу до холодильника тоже?       — Сказал человек в повязке, — оживлённая, она прищёлкивает языком, — тебе вообще не нужен свет, чтобы видеть!       — Это совсем другое! — и выпускает поражённый возглас: — А яйца ты умеешь жарить на карманном солнышке, как на сковородке?       Хиномэ вскидывает голову, размыкая губы для возражений, но вместо этого долго и задумчиво молчит. Чуть улыбается.       — Ну это уже ни в какие ворота, Хиномэ!       — Я вообще никогда так не делала, — заявляет она тоном, по которому очевидно: делала.       Он тихо посмеивается, пиная носком ботинка маленький сугробчик, и снежная пыль взлетает, искрится в свете фонаря, оседает обратно.       — А не многовато ли техник для такого сверчка?       — А не многовато ли для меня прозвищ?       — А я только начал, солнышко!       Хиномэ жмурится от стыда, опуская подбородок в воротник.       — Побойся Бога, Сатору.       — Бога?! Не, я боюсь тебя, Хиномэ. Ты такой клоп, а набрала себе целый арсенал.       Выражение лица «кто бы говорил», а вслух:       — А вы не завидуйте, Годжо-сан.       Он довольно щурит глаза, припечатывая:       — Буду.       Вдалеке, у замёрзшего пруда, с сухим треском разламывается ветка; сгустком тени с ближайшей сосны срывается вспугнутая ворона.       Со стороны студенческого корпуса приглушёнными обрывками доносится музыка.       — Ты никогда не пересекалась с Кинджи Хакари?       Хиномэ покачивает головой, выжидающе поглядывая, и он хмыкает:       — Вспомнился внезапно. Знаешь, у него тоже нет атакующего гарантированного попадания. Его попадание — просто правила, которые он рассказывает. И в которые так сразу и не въедешь. Но он тоже становится фактически неуязвим. Ему, правда, нужно раскручивать барабан и сорвать джекпот. О-ох, какая же там врубается музыка — закачаешься!       — Ты шутишь, — предполагает она с улыбкой.       — Это мой бывший ученик! — ранимо объявляет Сатору так, будто это всё объясняет.       Хиномэ с недоверчивым прищуром приподнимает брови.       — Где же он?       — Его исключили, — тоскливо заключает, — потому что он одному из старейшин кабину снёс.       — Ладно, теперь верю.       — Вот, значит, какого ты обо мне мнения?!       Она скрывает улыбку в вороте с решительным «да», несколько раз подряд поскальзывается. И он принимается копать дальше, чтобы не терять времени:       — Родители имели схожие техники?       Она разглядывает что-то в небе. Признаётся тихо:       — Я никогда не видела. Ни у мамы, ни у папы. Но это точно наследственные техники, потому что родители знали, как с ними управляться. Возможно, просто сами их не унаследовали.       — Что насчёт принятия энергии? Когда я смог передать тебе часть своей. Откуда это?       И не нужно было вглядываться в её лицо, чтобы заметить, как она медлит с ответом, непонимающе хмурясь.       — Я всегда предполагала, что это общедоступные техники... Разве нет?       Не знать о себе — тяжело. Носить в себе бездну и не ведать, как с ней управиться. Тыкаться по её углам вслепую, наугад — сложно помыслить о таком.       Клановые архивы веками собирали, переписывали поколения носителей Шести Глаз; хранили наставления тех, кто изучал это всё до него и оставил после себя вытасканные знания. Так что он с первых шагов понимал, куда стремиться и расти. Знал, где начинается его Бесконечность и где её конец. Дорога проложена. Всё, что от него требовалось, — идти по этому коридору, проламывая новые стены там, где это было возможно. Он и не задумывался прежде, на каком рубеже он бы сейчас оказался, не будь всего этого.       Он подаётся чуть вперёд и всматривается — туда, куда обычному взгляду хода нет. В самую сердцевину, где гнездятся в ней проклятые техники, — мозг.       — В этом я сомневаюсь. Когда ты впервые смогла сделать это?       — Это было... после того, как я сбалансировала техники.       — Как это?       — У тебя не было такого, что они мешают друг другу?       — Нет, — удивлённо отвечает он, теперь ответно хмурясь, — у меня было наоборот.       — А... — она растерянно выдыхает — облачко пара срывается с её губ и тает. — Не знаю, как бы верно это описать... Как будто тело — клетка, и тебя разрывает изнутри два зверя, которым очень тесно. Стоит задействовать одну сущность — вторая тут же взвивается, ведёт себя нестабильно. Мешает в освоении другой. Как будто... моё тело делят пополам.       — А кроме родителей кто-то помогал с развитием?       — Только в магической школе.       — Я видел, что ты поздно туда поступила. Чегось? — жмёт плечом невозмутимо. — В документах углядел. Когда ты устраивалась.       — Да... на год опоздала.       — Почему?       — Не могла покинуть детский дом, — просто отвечает она.       В тишине — только ветер подвывает и снег приятно поскрипывает под ногами.       — А родители... Они рассказывали что-то... о вашей семье? Может, они состояли в каком-то клане? Оставили что-то, что тебе бы помогло?       Хоть бы за что-то ухватиться в поисках, раскрутить как клубок. Нечто в её территории всё же не даёт покоя, и Шесть Глаз никак не помогают.       — Успели научить, как управляться основами. Только пара лет прошла с момента, как у меня проявились техники, и они погибли. Я всё очень плохо помню... Клан... Нет, не думаю. Родители вообще будто не слишком стремились быть причастными к магическому сообществу, по крайней мере, так мне казалось, — брови сводятся до проявившихся вертикальных чёрточек между ними. — Но у мамы были два кинжала. Короткие и изогнутые, как когти, — Хиномэ приподнимает свою ладонь с его предплечья, показывает двумя ладонями круг. — Складывались в один диск. Это точно было проклятое оружие, я помню, как они светились, когда мама брала их в руки... но я никогда не держала их.       — Искала их?       Стоило только свернуть с аллеи, объятой по обе стороны деревьями, ветер тут же принимается сдирать слои снега с тории, швырять в лицо. Хиномэ прикрывает одной ладошкой глаза. Сатору уводит их в сторону, за колонну и останавливается, пережидая порывы ветра.       — Не нашла, — говорит она, поджав губы. Щурится, вытаскивает руку и стряхивает снег с чёлки и плеч. — Когда я попала под опеку, то не сразу смогла вернуться домой. Кинжалов там уже не было.       Это уже что-то. Про проклятые техники он ничего не нарыл в архивах, и как будто бы и не нароет, но вот отыскать оружие... У этого шансы есть.       — Пойдем, — и указывает в сторону мягким кивком. А то совсем замучает допросом. — Провожу тебя до комнаты.       Она, о чём-то замечтавшись, отрешённо кивает и — подумать только! — медленно бредёт, забыв взяться за его руку. Он остаётся на месте, глядя вслед. Тихонько посмеивается в воротник, прикидывая, как скоро она поскользнётся.       Как славно, что долго она себя ждать не заставила.       Дело пяти секунд. Один словно бы птичий взмах ладоней и такой же по-тонкому птичий вскрик, стяжка пространства, шорох пальто, две уверенные в своих действиях руки.       — С-сатору!.. — удивлённый вскрик и подозрительно крепкая хватка на рёбрах Хиномэ. — Что.       И всё. Умеренный рывок вверх — и он забрасывает её себе на плечо вниз головой, как случайно добытый мешок риса. Волосы рассыпаются темным водопадом по его спине.       Ну вот. Совсем другое дело. И стоило ли так долго противиться судьбе? Могли бы таким ходом и сюда добираться!       Молчание затягивается. И ещё тише, чем было прежде: теперь только его ботинки отбивают снег. Ни возмущения, ни протеста, ни даже слабого трепыхания. Неужели умерла от ужаса?       Он даже челюсти стискивает покрепче, чтобы не смеяться, будто всё так и надо. Удобнее обхватывает её под коленями, непринуждённо направляясь к далёкому зданию.       — Наглец! — летит куда-то в район его лопаток. Сатору судорожно проглатывает порыв смеха, запрокидывая голову к небу. Хиномэ тоже смеётся, чуть сдавленно, но в её голосе... да, это точно ужас. — Так ведь и знала, что сделаешь то, что я просила не делать! Сатору!       — Что?       — Кхм, — и откашливается важно. — Поставь, — уже строгим, учительским тоном.       Хиномэ ограничена рамками приличия и уважения. Ещё — собственной стеснительностью. А он... ну, ничем.       — Дай-ка подумать... Нет.       Жаль, лица её сейчас не видно.       Хиномэ, наверное, думает, что если смириться и не порицать такую наглость, Сатору возьмёт это в привычку. Какая трогательная вера в него! Но увы — Сатору будет вести себя так вне зависимости от всего. Ну ничего, и это тоже Хиномэ скоро поймет.       Она опирается ладонями о его спину: пытается приподнять верхнюю часть тела. Сатору легко встряхивает, руки её тут же соскальзывают, разъезжаются, и она стекает вниз по спине.       — Сатору, — грозно.       — Уже уходишь, что ли?       Вдох. Выдох.       Тычок под рёбра.       — Ауч! Как больно! — сквозь собственный грохочущий хохот. И театрально причитает, закатывая глаза. — Пощады, госпожа, я каюсь!       — Кому я объясняла, — ещё один глухой «тык-тык» между лопаток, — что нельзя без разрешения...       — Ты говорила, что нельзя нюхать!       — Я говорила про личное пространство! Нюхать, хватать, всё, что угодно, когда...       — Можно помедленнее? Я тут записываю.       Она замирает на пару секунд, потом лишь сильнее брыкается, не примеряясь с наглостью:       — А ну-ка быстро поставил! — её возмущение звучит звонко, ярко, и строгость настоящая, но смех скрывает половину угроз. — Я к тебе обращаюсь, ты, твердолобый... — наиболее точного обзывательства она или постеснялась огласить или так и не смогла подобрать.       — Козёл, — подсказывает он с апломбом. — Записал!       Казалось, не могло быть лучше, чем уже являлось, но в попытке найти опору и подтянуть себя, она беспорядочно скользила ладонями по его спине и плечам. Кайф.       Он опять поджимает ладони под коленями, фиксируя, и вовсю ухмыляется.       — Не. Состаримся так, — говорит он, — пока дойдём. Ты очень медленно ходишь, — рассуждает лениво, а сам идёт ещё медленнее.       — Немедленно, Сатору... — обессиленно стукает куда-то ему под бок. — Да я бы даже не упала! Поскользнулась просто, только и всего!       — Ага, я видел.       Она рывком втягивает воздух носом и энергично мечется за его спиной, стараясь при том, кажется, не вмазать ему под дых коленом и не испачкать ботинками. Дыхание её превращается в короткие рывки от натуги — похожее на сердитое сопение или рычание какого-то взбешенного ежа, если такие существуют, конечно.       Его надрывный смех эхом отскакивает от стен корпусов, теряясь где-то в чёрной чаще сосен.       — А я ведь говорил, что ты ужасно буйная после кофе.       Периодически встряхивая для собственного удобства, он сворачивает на дорожку, выбирая самый длинный и извилистый путь до кампуса.       В тени сбоку видно, как смешно она тянется к каждому столбу и деревянной балке, пытаясь ухватиться за что-то.       — Не дёргайся лучше, — предупреждает он с притворной серьёзностью. — Я и так тебя еле тащу, ты после ужина жуть какая тяжёленькая, могу ненароком уронить в сугроб. Тебе, конечно, не привыкать...       — Говорю ведь, что не упала бы!       — Хиномэ, для человека, который не может пройти и шага, у тебя довольно смешное название расширения территории.       Сдавленный смешок тонет в складках его пальто.       — Ты крайне бесстыжий, ты в курсе? — раздаётся позади с мрачным обречением. — И неотёсанный! Я тобой займусь.       Ха! Замечательно — не у одного него тут намечаются воспитательные манёвры.       — О-ох, давно пора, я от этого так страдаю, ты бы знала!       Она бурчит, что страдает от отсутствия в нём стыда только она, и затихает.       Упирается предплечьями в спину и безвольно повисает, смирившись с тем, что её судьба решена на этот раз не ею.       Судьба для Сатору распорядилась по-своему — кажись, этой ночью снова не удастся уснуть.