Когда равны созидание и распад

      — А-х-х, — и нога предательски выскальзывает из-под Хиномэ, разъезжаясь вперёд. Она тут же хватается за высокую, надёжную опору.       Опора, впрочем, только за.       — Прости, пожалуйста, — звучит виновато и не в первый раз. Она торопливо ослабляет хват.       Сатору шагает непривычно медленно для себя.       А кто бы мог подумать, что ходьба может быть настолько увеселительной!       Привычно сунув одну руку в карман пальто, он намеренно сильно выдвинул локоть в сторону, образовав кольцо.       — Не убирай, — советует он вроде как невзначай, а тем временем уже просовывает её руку себе под локоть. — Оставь лучше там.       Поначалу он шёл довольно-таки быстро, в своей манере: торопился на школьный стадион. И Хиномэ, едва поспевая за ним, успела несколько раз юркнуть в снег — настолько смешно, что это, наверное, будет причиной его ржача в три часа ночи, на совещаниях старейшин и просто каждый раз, когда он будет случайно вспоминать это.       — Удивительно. То есть в небе, с высоты семнадцатого этажа Хино-чан неслась как сумасшедшая, прыгая через несколько метров, — он опускает голову, разглядывая её ресницы. — А на плоской земле успела уже два раза приложиться задницей.       — Но ведь очень скользко... как же вы здесь живёте? — тихонько жалуется себе под нос, не поднимая головы. — После дождей сразу заморозки, и... — и резкий вскрик: — Ах! Боже...       Её подворачивает вбок, и Сатору жмурится от смеха, параллельно придерживая её рукой, но всё же заходится хохотом, когда она в смятении прикрывает рот свободной ладонью. Оглядывается — не испугала ли кого-то вскриком?       — Я бы по щитам пошла, но вдруг увидит кто...       — Давай я всё-таки закину тебя на плечо? — учтиво предлагает он.       — Нет, спасибо! — протестует Хиномэ. — Мы уже скоро придём.       Они неторопливо двигаются в сторону колледжа, к школьному полю. Хиномэ обещала показать расширение территории, а Сатору разрывается между двумя желаниями: нетерпеливо закинуть её, как мешок с картошкой, и домчать поскорее до нужного места. Или продолжать идти так же размеренно рядом.       Здесь аллея украшена раскидистыми деревьями, тянущимися вдаль, как тоннель; деревья — гирляндой. Тут красиво. А значит, здесь очень шумно. Туристы снуют плотной, говорливой массой; смех, щёлканье камер и разные языки сливаются в единый гул.       Под подошвами снег уже превратился в влажную, утоптанную кашу, в которой вязнут чужие следы.       — Чего будешь сегодня делать?       Сатору и сам не знает, зачем ему знать о её планах. Не утащит ведь он её второй раз на ночь глядя, к тому же, он ещё не вернул её с первого раза.       — Не знаю, — отвечает Хиномэ и уводит назад плечо, а потом и вовсе мимолётно теснится к Сатору, чтобы пропустить стайку шумных туристов, перебегающих от одного дерева к другому. — Наверное, посижу с документами немного....       — Опять?! — восклицает Сатору. — Что за дела, ты что, работаешь сверхурочно? Только не говори, что Яга успел завалить тебя работой с отчётами в первый же...       — Нет-нет, — быстро уверяет она.       — А что тогда? — Годжо не унимается. — Ты ж уже и так смотрела бумаги по студентам. И к тому же, — с деланным благородством он опускает свою ладонь глубже в карман, незаметно уменьшая зазор и подтягивая Хиномэ поближе, — я тебе и сам могу всё рассказать. Бумажную волокиту оставь нашим великим труженикам. Сваливай на Иджичи, например. Я так делаю.       — Сатору, всё в порядке. Это не бумажная волокита и... — Хиномэ прерывается на полуслове, покачивая головой, — ничего такого.       Годжо щурит глаза и опускает голову, заглядывая ей в лицо.       — А что тогда? — с нажимом повторяет он. На самого тактичного человека Сатору никогда не претендовал и, откровенного говоря, на просто тактичного — тоже. — Ты что, замышляешь что-то? Колись. Господи, саботаж, что ли, Хиномэ? Заговор? Собралась устроить диверсию и, между прочим, так бесстыдно исключила меня из состава заговорщиков?       Он пытливо заглядывает ей в лицо, и Хиномэ пытается увильнуть если не от вопроса, то хотя бы от нависшей головы, но Годжо шутливо прижимает локоть к себе, за который она придерживается. Рука её накрепко застревает там.       — Ладно-ладно! — уступает Хиномэ неохотно. — Я просто... пишу.       Она умолкает, будто бы думая, что сказать ещё. Или ожидает, что Сатору не станет углубляться.       — Пишешь? — зачем-то повторяет Годжо и, дождавшись её кивка, несколько секунд молчит.       Он надувает щёки в раздумьях, выпускает воздух с мягким «пуф». И озадаченно спрашивает:       — В смысле... книги? Романы?..       Хиномэ медленно поворачивает голову, смотрит снизу вверх прямо ему в лицо. Очертания губ будто подёргиваются.       — Романы... — так же задумчиво повторяет она, и Сатору даже не понимает, подтверждение это или вопрос. — Какие романы?       Она не говорит это тоном «какие ещё к чёрту романы, что ты такое несёшь?», а произносит так, будто он угадал, а теперь хочет, чтобы угадывал дальше. Словно: «да, правильно! Но... какие именно романы?».       От неизвестно откуда взявшейся в нём растерянности он даже замедляет шаг сильнее, заставляя поток туристов расплываться вокруг них двумя раздражёнными струями.       — Ну, типа... — и неопределённо взмахивает рукой, — любовные? — наугад пробует Сатору.       Хиномэ улыбается — теперь он отчётливо видит это и понимает, что сморозил какую-то невообразимую херню. И вправду, да что он такое несёт в последнее время, какие ещё к чёрту романы?       К тому же она теперь осматривает его чудоковатым взглядом, будто только что узнала о нём нечто любопытное. Сатору приоткрывает рот, замирая.       — Я отродясь не читал любовных романов! — на его непреднамеренно громогласное заявление оборачиваются окружающие.       Хиномэ посмеивается в ворот пальто так ласково и осторожно, что Годжо всерьёз задумывается: как у неё так получается? Смеётся она вроде бы над его закидонами, но смех её так вычищен от насмешек и издёвок, что Сатору делает засечку в памяти: если всё так просто, он готов постоянно городить чушь.       — Я ни о чём таком даже и не думала, — тоненьким голосом уверяет она. Отражающиеся золотом светодиоды в кобальтово-синем цвете глаз её — всё равно что плывущие по воде бумажные фонарики. И добавляет с улыбкой: — И разве есть что плохого в любовных романах?       — А мне откуда знать, если я ни разу их не открывал?! — тут же выпаливает Сатору. — Да я наобум предположил, а ты согласилась! Вот и сбила меня с толку!       — Ничего я не соглашалась! — Хиномэ топит улыбку в шарфе и заправляет выскользнувшую прядь волос за ухо.       Сатору сворачивает в более скромный переулок — на аллее становится не протолкнуться из-за людей — и незаметно меняет их местами, чтобы Хиномэ не шла по наледи у крыши, присыпанного крошевом сбитого снега.       — Спасибо, — Хиномэ замечает.       — Не за что. Так что ты пишешь?       Годжо смотрит, как под её осторожно вышагивающими сапожками звонко хрустит наст.       — Это... — неуверенно роняет она, но всё-таки продолжает: — учебно-методическое пособие.       — А... — Сатору моргает, осмысляя, и тянет как бы понимающе: — А-а-а-а...       Потом добавляет:       — Погоди, я не понял.       Чешет пальцем щёку, поправляет очки и смотрит на Хиномэ.       — Образовательные учебники?       — Да... — соглашается медленно.       И тишина.       — Мне из тебя всё клещами, что ли, вытягивать?!       — Я же сказала да!       — Но я ни черта не понял! Ты можешь как-то поподробнее? — и причитает: — Ну и ну, нашёлся человек, способный сойтись в схватке с Мегуми.       — Какой схватке?       — Молчаливой, очевидно. Так что насчёт учебников? — напоминает Сатору. — Пособие?..       — Да, но... не только, — она недолго молчит, раздумывая. — Ты, наверное, и сам знаешь. Большинство данных не просто устарело, они не соответствуют нынешним реалиям. И бесполезны.       Сатору медленно кивает. Ждёт, чувствуя, что разговор сейчас примет спонтанный, но основательный оборот.       — Ранги совсем не отражают уровень угроз, — она качает головой, глядя под ноги. — К примеру, однажды на совместном задании... — Хиномэ прерывается резко и ведёт подбородком к плечу, смотрит на Сатору. — Извини. Тебе это интересно? Ты ведь и так обо всём этом знаешь...       — Нет! То есть да, — он нетерпеливо кивает. — Мне капец как интересно, продолжай.       Годжо опять замедляет их обоих. Так отчаянно хочется услышать её мнение, Хиномэ ведь совсем не говорит о себе.       — На одном из заданий я сопровождала студента. Он хорошо справился, — кивает Хиномэ, — самостоятельно изгнал первый ранг, но потом в отчётах прошла переоценка. По масштабам разрушения проклятый дух подходил под первый уровень, но из-за большого количества проклятой энергии и не слишком типичных техник позже ему был присвоен особый уровень. И выходит так, что...       Хиномэ раздосадованно хмурится, качая головой.       — Что твой студент изгнал особый уровень. И его тоже можно повысить.       — Да, — чуть погодя, отвечает Хиномэ, разглядывая меж переулков вдалеке высокую мерцающую ёлку. — Как итог, в одной категории особого ранга у нас молодые, непримечательные духи, не познавшие расширение территории. И Сукуна, в одиночку перебивший всех магов в эпоху Хэйан.       Сатору молчит. Приподнимает локоть, когда Хиномэ коротко проскальзывает ступнёй по снегу.       — Студенты пытаются втиснуть свою уникальность в узкие категории, а потом понятия не имеют, что с этим делать дальше. Детям нужна улучшенная система сопровождения. Нужна система психологической поддержки, которая начинается не с первого выхода на миссию, а с первого дня в колледже, — говорит Хиномэ. — Необходимо расширить не только категории рангов, но и пересматривать сами миссии: критерии допуска с учётом техник, уровни угрозы, структуру команд. Протоколы экстренного реагирования тоже лучше бы переработать. Это ведь... война, и дети... продолжают на ней умирать.       Сатору окончательно останавливается, вынуждая и Хиномэ сделать то же самое. Обходит и встаёт напротив.       — Сколько ты это писала? Одна, что ли? Оно готово?       Хиномэ слабо кивает.       — Последние два года, — Сатору на это удивлённо вздёргивает бровь. — Сейчас я стараюсь добавлять и описывать каждого нестандартного высокоуровневого духа, которого встречаю. Разумеется, это может тянуться бесконечно, но это поможет студентам хотя бы в развитии понимания разных техник и их гибкости. По большей части, это готово, но... старейшины отклоняют.       — Ты посылала это верхушке?       — Конечно, — удивляется Хиномэ. Стоя на месте, она выводит носком сапога узор по рассыпчатому снегу. — Я лишь думала, может, хотя бы часть внедрят к старым образовательным системам, но им пока многое не нравится из написанного...       Годжо замечает, что другая её рука спрятана в кармане пальто: виднеется краешек оголённой кожи. Свободной рукой он ощупывает её ладонь, которой она придерживается за его локоть, — разумеется она ледяная, как он раньше не подумал? Сатору невозмутимо суёт её руку к себе в карман, совсем немного наслаждаясь нарастающей паникой на её лице.       — У меня, — тихо шепчет Хиномэ и смотрит на него большими глазами исподлобья, — перчатки есть. В карманах. Забыла надеть.       — А, — говорит Сатору, вынимая свою руку, чтобы Хиномэ могла высвободить и свою. — Наденешь?       Хиномэ стремительно выуживает перчатки, кося на него из-под ресниц. Только она успевает натянуть эти перчатки, Годжо обхватывает её руку и невозмутимо суёт обратно себе в карман, двигаясь с места. Цуно тяжело вздыхает, и он отворачивает голову, сжимая в смехе губы. Интересно, Хиномэ считает это бесцеремонностью или бесцеремонной заботой?       — Не трать время на то, чтобы исправлять что-то и отправлять им, — Сатору возвращается к теме. Он всё-таки должен сказать об этом. — Верхушка всё равно не одобрит.       Хиномэ тут же поражённо вскидывает голову.       — Ты так думаешь?       — Я в этом уверен.       Она долго смотрит ему в лицо и только кивает.       — Не расстраивайся. Старейшины... не будут ничего менять, пока не возникнет острой необходимости. Старики уж больно консервативны.       Он не может понять, опечалена ли она, но вероятнее всего. Хорошего в этой новости мало.       — Можно мне потом глянуть?       — Конечно.       — Просто учи этому и... всему, что считаешь нужным. На самом деле, ты можешь показать это директору, он, я думаю, даже разрешит это внедрить в Токийской школе втихую. Яга условно под верхушкой... но не переживай, он разделяет наши мнения. Можешь ему доверять, он, так сказать... свой.       Хиномэ немного улыбается.       — Вот теперь это точно звучит как заговор.       Сатору улыбается в ответ, но смотрит с грустью.       Дети продолжают умирать. Простая истина, всегда живущая в нём, теперь беспрерывно звучит в голове её голосом.       Он старается придать своему тону развесёлости:       — Как тебе Юта-кун и Юджи-кун?       Хиномэ тихонько смеётся, будто вспоминая что-то, а глядит куда-то вдаль.       — Славные дети. Такие разговорчивые и дружелюбные. Здорово, что они есть друг у друга.       — Да... — говорит Сатору и, не зная, как подвести к нужному руслу, просто вываливает: — Старейшины хотели казнить их обоих.       Опечаливать её ещё больше не хотелось, и Хиномэ таковой не выглядит — кажется, она просто в тихом ужасе. Даже для него это не тот случай, в котором хотелось бы отшутиться.       — И казнь Юджи не отменена в полной мере. Скорее, приостановлена.       Она смотрит на него долго-долго и будто даже хочет заглянуть за очки.       — Ты — причина приостановки?       — Только отчасти. Так что... старейшины и правда не те люди, Хиномэ, которые заинтересованы в прекращении смертей. Но не переживай, можно в любой момент просто перебить их, — весело возвещает он, — только на их место могут прийти такие же. Но есть выход!       — Какой выход?       — Ты уже к нему пришла! Я бы хотел с помощью знаний и образования реформировать мир шаманов. Снизу вверх. Ты только представь, клоп, новое поколение магов. И я уверен, оно не будет уступать в силе нам.       Он, как видно, сказал что-то душераздирающее, раз Хиномэ идёт, в изумлении приоткрыв рот и смотрит на него, словно видит впервые. Даже под ноги не глядит.       — Это... твоя мечта? — осторожно, почти шёпотом, спрашивает она. А Годжо совсем не ожидал перевода внимания на себя.       Озадаченный, он путается взглядом в её волосах.       Что есть мечта?       И впрямь: мечта ли это, его заветное желание, стремление, что приведёт его к высшей радости? Станет ли он по-настоящему счастлив в той или иной степени, исполнись это?       Сатору, кажется, сам не может докопаться до истины. Мечта — такое человечески личное, относящееся к сокровенным глубинам «я», только лишь к нему. Дарящее сладостное предвкушение воплощения этой иллюзии в реальность, мечта происходит из стремления обрести что-то; а он разве мечтает хоть о чём-то для себя? Думает ли он о сильном поколении каждый день, грезит ли об этом, видит во сне? Нет, скорее — просто медленно к этому движется. Выходит, спроси его кто, в чём его мечта, Годжо и не знает, что ответить без шутовства.       О чём ему было мечтать; окружённому всеми материальными благами с детства, ему достаточно было лишь изъявить желание — и всё самое лучшее оказывалось у его ног.       Кажется, в почти божественном его всемогуществе не осталось места для простой, ничем не обоснованной человеческой мечты.       Сатору пытается вспомнить: он хоть когда-то мечтал о чём-то, должно ведь быть хоть что-то?       Он, бывало, хотел в самом раннем детстве, чтобы от него все отвязались: с обязанностями, с которыми он должен безукоризненно справляться, будучи молодым господином, с ролью будущего главы клана, с тошнотворными клановыми традициями, от которых и продыху не было. Чуть погодя, ему порой хотелось погонять на велосипедах с другими детьми на улице, порубиться с ними в грохочущих игровых автоматах, и чтобы никто не глядел на него взглядом, возлагаемым сотни и сотни надежд и требований — так обычно смотрели в клане. Ещё позже, уже подростком, он жаждал постичь расширение территории.       Это и были мечты? Сатору не знает, никто не объяснил ему этого, так что выводы он делал как-то сам, наугад. В доме разговоры велись о другом, более возвышенном и важном.       Сила — абсолютна. Возможности — безграничны. Мир под его рукой — и в то же время бесконечно далёк. Желания сгорают прежде, чем успевают оформиться.       Его не воспитывали мечтать, его воспитывали выполнять обязательства, прилежно учиться, чтобы поскорее освоить техники.       Ведь на доску, испещрённую чёрно-белыми клетками, впервые за четыреста лет восходит король. Король этот в защите не нуждается — король способен в одночасье сожрать все фигуры на шахматной доске, подмять под себя все кланы и вернуть наконец свой собственный на главенствующее место.       «Какая скука», — неприязненно думал Сатору, бесцельно бродя по Киото призраком, когда в очередной раз слинял из родового поместья. В одиночестве — с местными детишками не завязалось: одни его ужасно боялись, а другие считали заносчивым выпендрежником. Ну, не больно и хотелось.       Возможно, клановые наставники не зря зудели ему в уши и были правы: ему не нужны друзья — его всё равно никогда не поймут; не нужны радости за пределами клана, ведь у него и так есть всё; и юность... Юность ему тоже не нужна.       Конечно, нет — юность требует ошибок, а ему не прощали даже несовершенства.       Его учили послушанию и уважению к старшим, но первостепенно — учили делать всё во благо клану. Продлилось это недолго. Он слишком быстро осознал свою силу и прислушался к очевидному: никто не может помыкать им и диктовать условия. Если он хочет, он делает — всё донельзя просто. В клане стали опасаться его своевольного нрава, его чудовищной силы. Его самого.       Кроме того, в поместье ему не просто надоело — он упёрся в потолок собственной силы и захотел поступить в магический колледж. Пришлось согласиться на гэмпуку — вполне удовлетворяющие условия на тот момент.       Это оказалось лучшим решением. В колледже он всё же обрёл то, чего, как Сатору думал, не обретёт никогда. Юность и друзья; самые яркие, ничем не замутнённые улыбки; солнечные лучи, бликующие на стёклах в общажных комнатах, сладости из автоматов; чувство плеча рядом; понимающие, хоть и уставшие после миссий взгляды. Сугуру, по кирпичику возлагающий в нём понимание и терпеливость к другим людям, не устающий объяснять ему, почему правильно так и никак иначе, и как неправильно. Сёко, никогда не пренебрегающая засветить ему подзатыльник за дело, и плевать она хотела на его происхождение и на то, что он может раздавить её одним пальцем, — они все знали, что этому не бывать.       У него всё же получилось. Пусть и продлилось так недолго.       Значение его жизни всегда было очевидно, сродни тому, какое значение может быть у превосходного орудия, на потеху себе же почему-то обременённого эмоциями и чувствами; и как бы ни воротил он нос в детстве от его непринятия, его значение останется неизменным. Но Сатору всё же избрал для себя ещё одну цель, более человечную. Теперь много-много лет пытается ей следовать.       В конце концов, сильные дети — звучит хорошо, верно? Живые дети, не лишённые при этом своей юности, — звучит ещё лучше.       Он верил, что это поколение придёт — обязательно придёт, — но это будет когда-то потом, в будущем, которое пока так тяжело ему представить. Он не готов сейчас и не знает, будет ли готов когда-либо — сбросить с плеч бремя ответственности, возложенное на него. Он хотел воспитать их цельными и самостоятельными, и чтобы никто из этих детей не оставался один на один со своей мощью в недвижимой пустоте, как остаётся он.       И пусть так, даже если он сможет, если воспитает сильное поколение, Сатору ясно осознаёт: на него это уже никак не повлияет. Возможно, его вообще уже не будет. Это их будущее, не его.       Выходит, его высшая цель, мечта, его миссия, как ни назови, по сути, является подготовкой мира к своему собственному уходу? Что, воспитав поколение, способное обойтись без него, он так узаконит возможность своего исчезновения?       Освобождения ли?       — Мечта? — тянет Сатору. — Не знаю.       Люди часто, говоря о свободе, сравнивают её с птицами и небом, полным ветра. Вырваться из квартирной клетки, проломить потолок. Вспорхнуть, расправив крылья, устремиться далеко ввысь, разрезая собой облака, и быть свободным. Но сколько из этих людей задумываются о том, что и небесная высь для самих птиц — лишь ограничивающий их полёт предел? Ведь побывав под лазурным куполом неба однажды, Сатору с горечью понял: кажется, это лишь очередная, пусть и такой высокая граница; и даже там он не обрёл свободы.       — Смысл, — отвечает Сатору. Перед глазами отпечатывается взгляд с фиолетовыми радужками, добродушный и ничем не отягощённый — таким Сатору его и запомнил. Кажется, что эти глаза улыбаются, и Сатору улыбается им в ответ. — В этом есть смысл.       Юному Сугуру, так старательно взращивающему в нём нравственные ориентиры, понравился бы этот ответ. Скоро год со дня его смерти.       Смысл преподавания ли это или уже давно смысл его существования — Сатору не уточняет во благо себе.       Что-то в этом жалит его; что-то не сходится, как две бракованные детальки одного пазла с уже затёртыми от усилия краями. Но он совсем не хочет размышлять, что именно.       — Что-то случилось? — осторожно спрашивает Хиномэ. — Ты так резко погрустнел...       Всё-то она видит!       Раскрыв диких размеров глаза, тревожно глядит за ним. Да так внимательно, будто он сейчас сиганет с крыши от невысказанного горя или ещё что похуже.       Обычно она смотрит нечитаемо и невозмутимо или спокойно-мягко; и смотрит она так почти на всё. К примеру, она оглядывает его так, и Сатору радуется. Этой мягкости. А потом она переводит такой же взгляд на мусорный бачок.       Он спускает очки на переносицу, привычно глядя поверх, и упирается ответным взглядом ей в лицо. Хиномэ смотрит терпеливо ещё долгие секунды, потом недоверчиво и, когда он медленно тянет губы в улыбочке, хмурится над его придурковатостью прежде, чем отвести взгляд. Хотя улыбается он совершенно искренне.       — Конечно, случилось кое-что... — невинно начинает он.       — Ну, началось, — горестно вздыхает Хиномэ и говорит быстро, не давая ему вклиниться: — Скажи лучше... как ты думаешь... у тебя это получится?       — Разумеется, Хиномэ, и не у меня, а у нас! Ты что, сомневаешься? Сама посуди: я ищу сильных детей, а ты их учишь, — заявляет он радостно. — Это просто великолепный план, Хино-чан, потому что я жуть какой херовый учитель!       Хиномэ, посмеиваясь, утыкается взглядом под ноги. И ещё долго улыбается, над чем-то думая. Развеселела.       — Ну или просто... — шепчет он маниакально и, дождавшись, пока она вскинет голову, безумно улыбается, — мы с тобой устроим переворот и убьём весь Совет старейшин.       Хиномэ поскальзывается так внезапно и размашисто, что даже хват о руку Сатору в их общем кармане не смог удержать её.       Он ловит её свободной рукой, удерживая на месте, с такой концентрацией, будто на кону чья-то жизнь. Но от резкого разворота на льду его и самого ведёт в сторону. Подчиняющий пространство, он мог без труда предотвратить всё это, но впервые за долгое время сознательно — пусть и на удивление самому себе — отдаётся воле физики.       Совсем как обычный человек.       С глухим стуком Годжо обрушивается на одно колено перед ней и замирает в позе, напоминающей то ли эпичное падение, то ли преднамеренное преклонение. Воздух вырывается из его лёгких громким «Уф!», но вместо замешательства по лицу расползается широкая, беззастенчивая ухмылка, когда он поднимает голову. Хиномэ, склонившись, держит его за плечи — неужели пыталась удержать? — и смотрит на него сверху вниз с секундным испугом. Этот испуг совсем растворяется, заменяясь смесью недоумения и затаённого веселья.       С десяток секунд висит тишина. Думается, каждый пытается выдать наиболее смешной комментарий к произошедшему.       Хиномэ быстренько смотрит по сторонам. И снова — ему в лицо. Давит в себе смех.       — Кхм-кхм, — застенчиво откашливается. Неуверенно предлагает: — Желаешь ли ты стать рыцарем и принести обеты?       — Да, желаю всем сердцем, — быстро, в показательной взволнованности говорит Сатору, склоняя голову строго, а сам чуть не захлебывается в смехе.       Хиномэ тут же снимает обе руки с его плеч и выпрямляется, взирая на него свысока. Черты её лица и жесты терпят метаморфозы так резко, что Сатору поражённо моргает, удобнее опираясь на колено. Она чуть откидывает голову, ведёт подбородком вверх и на выдохе принимает отстранённый, но полный торжественного величия вид.       Привычно мягкий её голос застилается церемониальными нотами, немного холодными, как подмёрзшая сталь:       — Клянись же перед Богом и людьми, всем миром и самим собой: быть храбрым, верным слову, защищать тех, кто не может защитить себя сам, и до последнего вздоха служить делу добра и справедливости.       Она делает выверенные паузы, и Годжо с упоением поглядывает снизу вверх: единственное место в ней, нетронутое холодом важности, — глаза. В них теплится неприкрытое веселье. Она смотрит на него и пытается не смеяться, пока его собственные плечи страшно сотрясаются беззвучным смехом.       Лёгкость, как при парении по восходящим потокам воздуха, разливается по голове, груди и сердцу. Порывистая радость вытесняет пустоту.       — Клянусь!       Взглядом, преисполненным величием, она обводит присыпанную снегом землю в поисках какой-нибудь коряги или ветки, но поблизости ничего нет, а потому она поднимает руку.       — Во имя твоей доблести, — медленно произносит она и легонько опускает ребро ладони ему сначала на одно плечо, потом на другое, имитируя касание меча, — и вопреки моей чудовищной неуклюжести...       Она будто и впрямь вспоминает давно забытые слова. Если бы она заявила ему, что бессмертна и что парочку веков назад проводила акколады, возводя над плечами воинов тяжёлое лезвие меча, он бы, наверное... поверил.       — Я посвящаю тебя в рыцари. Да будет меч твой служить справедливости, руки — защищать слабых, а сердце — неукоснительно верным своим обетам. Да обретёшь ты славу в веках... — последние слова слетают с её губ с кристальной чистотой и искренней убеждённостью и возносятся в поднебесье не то священным пророчеством, не то неоспоримым благословением, заставляя его замереть, на мгновение забыть о шутке. Она словно провидит незримую нить судьбы, подлинно знает о грядущих битвах и жертвах, о том, что имя его и впрямь будет воспето в легендах, но цена тому окажется столь высока, что слава эта станет ему саваном и вечным памятником.       — А теперь поднимайся, о рыцарь, — говорит Хиномэ и добавляет мягче, — пока не промочил колено и... — сбивчивая пауза, а потом паникующее: — О, Боже. Сатору... Быстро вставай!..       Сбитый с толку такой быстрой переменой её тона, Годжо улыбается и вскидывает голову.       Щёки у неё заалели; он и прежде видел, что они чуть покраснели от холода, но парочку секунд назад точно не были настолько пунцовыми.       Она смотрит куда-то вдаль, поверх него, хлопая ресницами.       — Что такое? — он медленно ведёт головой, но Хиномэ вдруг обхватывает его затылок.       — Н-не оборачивайся!.. Нас, кажется, снимают. Вдруг они выложат это в интернет, и тебя узнают.       Он удивлённо посмеивается, не слишком понимая, что уж тут страшного, узнай его кто. Успокаивающе обхватив её запясться, он всё-таки таки осторожно оглядывается.       Их и впрямь снимают. Трое пожилых женщин стоят через дорогу с телефонами в руках — так далеко, что их умилённо-недоуменные улыбки он видит только благодаря Шести Глаз.       Руки Хиномэ соскальзывают с затылка, а брови надламываются в тяжёлом страдании.       — Поднимайся скорее. Кажется, прохожие решили, что ты делаешь мне предложение, а я мучаюсь с ответом, — скорбно шепчет она, и Годжо заливается неконтролируемым смехом, поворачиваясь обратно.       — Что немыслимо, Хиномэ! Разве ты мучалась бы с ответом?       Она молчит, тянет его за плечи.       Первого брошенного на Хиномэ взгляда в своё время было достаточно, чтобы понять, что она не любитель быть в центре внимания, как минимум.       Всё-таки он отчасти воспитывал Мегуми. И этот колючее, сквозящее в каждом движении тела и микромимике «не приближайся, оно опасно, оно укусит», ему знакомо. Просто Хиномэ это мастерски скрывает.       Второй взгляд выявил: она интроверт до мозга костей, чьё представление об идеальном вечере включает в себя книгу, полное одиночество и гарантированное отсутствие в радиусе километра любого другого человека, способного на звукоизвлечение.       А все последующие взгляды внесли окончательную ясность: Хиномэ, чёрт возьми, ненавидит, когда на неё долго смотрят, когда кто-то с ней говорит, когда кто-то дышит в её сторону или трогает, когда кто-то существует рядом и проявляет признаки осознанной жизнедеятельности — в общем, всё, что так или иначе связано с вынужденной коммуникацией с незнакомыми людьми.       Ладно, может быть, Сатору чуток и гиперболизирует.       Просто в ней есть эта отточенная, тщательно сконструированная годами система самообладания. Это она помогает ей стоически переносить контакт с человеком. Мягкая интонация, спокойный взгляд, аккуратные ответы. Человек, не воспитывающий Мегуми, никогда бы не заметил, что за всей этой безукоризненной учтивостью скрывается явное желание свернуться где-нибудь в угол или забиться в собственную тень и больше никогда ни с кем не разговаривать.       Хорошо, может, он снова перебарщивает.       Но всё же считает, что распознал два её жизненных кредо: избегать людей во что бы то ни стало. И быть вежливой и дружелюбной, если прижало.       Разговаривать первой? Нет. На кого-то смотреть? Нет. Быть замеченной? Упаси Господи. У неё даже нет социальных сетей — Сатору допытывался. На что получил растерянную улыбку и почувствовал себя дебилом, спросившим глупость. Помимо уже добытого номера телефона и электронной почты для работы — ничего нет. И он с мольбой уговорил её завести мессенджер, пока они шли в кафе, потому что писать ей на почту или номер телефона... нет, это просто уморительно. Там даже нет нужных ему стикеров.       Он видит, как ей неловко и стыдно; откровенно говоря, она могла бы просто удрать, но стоит и так умоляюще тянет его за плечи, пытаясь поднять, будто если оставит его здесь, он прямо тут и испустит дух — или от переохлаждения, или от общественной жалости.       — Ты уверена, что церемония окончена? — хитро прищуривается Сатору, вновь обхватывая её руки. — Мне кажется, нас прервали...       — Окончена!       — И я теперь точно рыцарь? Прям точно?       — Д-да, точно. Точно! Вставай уже, прошу тебя.       Он не может долго издеваться над ней, когда она так встревоженно смотрит. Сатору поднимается, намеренно кряхтя, и вздыхает дряхлым старцем, поднимающимся со смертного одра.       — Пентюх, — тут же комментирует она с улыбкой, а сама стремительно прячется за него от камер с широко раскрытыми глазами.       — Это я-то пентюх?       Он прочищает горло, намереваясь обернуться к пожилым дамам и выкрикнуть что-то вроде: «Всё пучком, приходите на свадьбу!», просто чтобы посмотреть, как Хиномэ взорвётся от стыда, когда это всё-таки выложат в сеть. А он наложит на это трогательную музыку и будет показывать ей снова, и снова, и снова...       — Сатору, — в панике вскрикивает Цуно, — ты... не вздумай! — его намерения она расшифровывает беспощадно быстро.       Случается очередная небольшая битва взглядов. В её глазах тысяча строгих запретов, и все они молчаливо восстают против его простого, уютно устроившегося в самодовольстве «вздумаю».       Он смеётся. А потом смех перерастает в раскатистый хохот: Хиномэ расправляет плечи, одним движением накидывает капюшон на голову и поддёргивает шарф до самого носа, походя на ассасина, и пускается наутек по заснеженной мостовой. Маленькими, но шустрыми прискоками, поскальзываясь через каждый шаг.       — Стой! Коленки расшибёшь! — кричит он, но не уверен, что способен расслышать её ответ из-за собственного смеха. Бежит следом. Ветер молодой, но такой настойчивой зимы треплет волосы и шумит в ушах.       До школьного поля они добираются быстро.

***

      Абсолютно тихо.       Даже ветер угомонился. Небо уже тёмное, но ровное, без единой пасмурной полосы.       Сатору обводит взглядом общажный корпус — вдалеке горит свет. Разумеется, те ещё не спят.       Луна высока и щедра на разлившееся по земле посеребренное свечение. Одинокая и маленькая, она как вырезанная изо льда и подвешенная в выси неба, усыпанного дрожащими звёздами. Небо кажется наспех продырявленным булавкой.       Он запрокидывает голову к небу да так и оставляет. Теперь, по правде, время хотелось притормозить или хотя бы потянуть. Хиномэ покажет территорию, а больше причин задерживать её он не придумал. Сатору косит взглядом вбок.       Чёрными-пречёрными кажутся теперь её волосы — впитали всю ночь. Она приглаживает пальцами чёлку за виски и вдруг тоже оглядывает его, только быстро. И отчего-то улыбается, сразу уводя взгляд. Не так, как обычно, а так, будто бы нашла в нём что-то смешное.       — Что?       Глаза у неё округляются — не ожидала, что он уставился на неё. Сатору наконец опускает подбородок.       — Да нет, ничего.       Сатору полностью разворачивается к ней и дёргает головой наверх.       — Этот светильник тебе не по вкусу?       Она медлит, прежде чем оглядывает небо. Заявляет благосклонно:       — Пойдёт.       — У Хиномэ-чан завышенные требования?       — Это ведь вы начали сравнивать луну со светильником, Годжо-сан.       — Почему нет, клоп-чан? — Сатору прячет ладони в карманах, улыбаясь, и принимается бесцельно нарезать круги вокруг Хиномэ. — И то, и другое рассеивает свет, — по-мальчишески пинает камень ребром ботинка, запуская его в ближайших куст.       — Луна отражает свет от солнца. Светильник — вообще электричество. Поток электронов, преобразующий энергию в фотонное излучение. Их объединяет только то, что вы, Годжо-сан, назвали их одним и тем же. Я начинаю?       Он лыбится, довольный тем, сколько слов за один подход проговорила Хиномэ. И кивает.       — Твоя территория ведь не начнёт меня там рубить и жечь, приняв за противника? — уточняет он. — Не забудь скрыть гарантированное попадание, а то я с перепугу и свою могу раскрыть.       Хиномэ насмешливо приподнимает брови.       — Что? Было бы немножечко нелепо, если б я помер, потому что Хино-чан запамятовала.       Она поднимает руку, цепляя средний палец за указательный, и он ошарашенно замирает. Это его собственный жест. Но она повторяет это же действие и с другой рукой, соединяя их вместе, а мизинцы и безымянные пальцы сплетает между собой.       Это действительно очень похоже на его печать. Только в две соединённые руки.       Сатору выпрямляется в волнительном ожидании.       — Интересное сравнение, — задумчиво роняет Хиномэ и чуть улыбается. — Я подумала, что ты догадался.       В момент, когда оглушительное осознание — острое, звенящее, как треск льда под ногами, после которого непременно должен следовать провал в ледяную воду, — настигает его, Хиномэ прикрывает глаза.       — Расширение территории, — всё меркнет вокруг, всё застывает — воздух, простор под ногами и звёзды, и всё рисуется заново одним её голосом и наполняется тихим гулом безмолвной мощи. — Равновесие.