— Мистер Пиастри, не желаете ли Вы попробовать чего-нибудь новенького?

Вечер пятницы выдался подозрительно тихим. Оскар, растянувшись на огромном бежевом диване, лениво скользил взглядом по строкам научной фантастики на экране планшета. Кондиционер мерно гудел, наполняя комнату прохладным воздухом. Абсолютный покой. Ландо исчез в недрах квартиры минут сорок назад, бросив на ходу короткое: «Я в ванную». Однако в его голосе тогда прозвучала та самая нотка звенящей, искусственной бодрости, которая обычно предшествовала либо гениальному кругу в квалификации, либо какой-то грандиозной глупости. А учитывая, что до ближайшей трассы были сотни километров, сейчас за закрытой дверью вершилась какая-то выдающаяся глупость. Сначала он не придал этому значения, погрузившись в сюжет произведения. Но тишина начала давить. Слишком долго. Из ванной не доносилось ни шума льющейся воды, ни фальшивого пения хитов двухтысячных, ни привычного грохота пластиковых флаконов о кафель. Ничего. Только гудящая, зловещая пустота, совершенно не свойственная присутствию Норриса на квадратный метр. И тут тишину разорвал звук. Высокий, звенящий металлический лязг о кафельную плитку. Как будто на пол уронили хирургический инструмент. Следом донеслось сдавленное, яростное шипение: «Блять! Сука скользкая!». Мгновенно отложив планшет на прохладную кожаную подушку дивана, Оскар поднялся. Инстинкты, наточенные на поиск любых аномалий, включились на полную. Ноги бесшумно пересекли коридор, ступая по гладкому, прохладному паркету; он замер у приоткрытой двери. Из щели тянуло перегретым, спертым воздухом. Пахло вовсе не морским бризом геля для душа. В нос ударила тяжелая смесь химически-сладкой отдушки лубриканта и терпкого, нервного человеческого пота. Сцена, открывшаяся ему, была достойна кисти современного абсурдиста. Ландо сидел на краю белоснежной ванны в одних боксерах, нелепо спущенных до середины бедер. Спина напряжена, плечи ссутулены в позе максимальной концентрации — словно он голыми руками пытался перерезать нужный провод на взрывчатке. Рядом, на бамбуковой табуретке, опасно балансировал его макбук. На светящемся экране какой-то серьезный мужчина в очках, похожий на университетского профессора, что-то увлеченно демонстрировал на полупрозрачном пластиковом макете человеческого таза. На глянцевом белом полу, в луже света от диодных ламп, валялся открытый тюбик смазки, а сам Ландо, залитый густым румянцем от шеи до самых кончиков ушей, отчаянно пытался подцепить с пола длинный, тонкий металлический стержень. На его лице застыла гримаса, в которой смешались мученичество святого и паника школьника, пойманного директором с сигаретой в туалете. — Ландо? — спокойный и ровный голос Оскара прозвучал в гулкой акустике ванной комнаты неожиданно громко, отразившись от плитки. Норрис дернулся так, словно по нему пустили ток. Ноутбук опасно накренился на табуретке, грозясь свалиться. Судорожно схватив стержень, он попытался спрятать его за спину, но скользкая от смазки железка снова выскользнула из дрожащих пальцев и со звоном покатилась прямо к ногам Оскара, остановившись у самых его пальцев. — Оскар! Какого черта ты подкрадываешься?! — вскрикнул Норрис, голос которого предательски дал петуха, сломавшись на высокой ноте. Он инстинктивно скрестил руки на паху, словно этот детский жест мог хоть как-то спасти его тотально проваленную миссию. Медленно, с неподдельным, чисто научным интересом Оскар опустил взгляд на пол. Тонкий, изящно изогнутый металлический прутик из хирургической стали зловеще блестел в свете ламп. Наклонившись, он поднял его двумя пальцами, ощутив неожиданный холод металла и липкость смазки. Закругленный кончик. Плавный изгиб. Расширение у основания для надежного хвата. Неизвестная переменная, требующая немедленного анализа. Взгляд метнулся к ноутбуку, где продолжало беззвучно идти видео. Переведя невозмутимый взгляд на Ландо, Оскар увидел, как тот втянул голову в плечи. Он выглядел точь-в-точь как провинившийся новичок, ожидающий вердикта суровых стюардов после откровенного нарушения технического регламента. — Что это? — спокойно спросил Пиастри, взвешивая прутик в руке. Предмет оказался довольно легким. — Ничего! — выпалил Ландо слишком быстро. — Это… для чистки ушей! Новинка! Японская! Очень хай-тек, Оззи! Оскар молча поднял бровь. Затем указал кончиком влажного стержня сначала на экран с анатомическим макетом мочеполовой системы, а затем — прямо на прикрытый руками пах Норриса. — Для чистки ушей, говоришь? — переспросил он ровным, убийственно логичным тоном. — И в какое именно ухо ты собирался это вставлять, дорогой? Ландо издал страдальческий стон и закрыл лицо руками. — Ну все, смейся! Давай! Твой парень — поехавший извращенец! — почти простонал он сквозь пальцы. — Макс клялся, что это просто феерические ощущения. Что там внутри целая сеть нервных окончаний, и если все сделать правильно, можно улететь в стратосферу! Я всего лишь хотел попробовать! Мне было просто интересно! Он осекся, прикусив язык, но было поздно. Воспоминание уже накатило жаркой, удушливой волной. Достаточно было произнести имя Макса, и мозг услужливо выбросил на поверхность всю цепочку: от того дурацкого разговора в паддоке до их ванной комнаты, где он сейчас сидел с голым задом и пылающими ушами. Началось всё, разумеется, с Ферстаппена. Тот разливался соловьем после Гран-при в Монако, когда они вдвоём застряли в узком коридоре чужого моторхоума, пережидая очередной наплыв журналистов. Макс, привалившись к стене и лениво попивая энергетик, вдруг — без предисловий, без контекста, без малейшего предупреждения — выдал монолог о «самом недооцененном удовольствии в истории человечества». Ландо тогда думал, речь пойдет о каком-нибудь новом симуляторе или, на худой конец, об экзотическом блюде. Ферстаппен же с невозмутимостью человека, обсуждающего прогноз погоды, начал описывать процесс введения тонкого металлического стержня в мочеиспускательный канал. Ландо стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как лицо проходит все стадии термоядерной реакции: от бледного недоумения через алый шок к багровому, удушливому ужасу. Он не мог вставить ни слова. Макс говорил с будничной уверенностью, из-за чего перебивать казалось невежливым, а слушать — физически невыносимым. Когда Ферстаппен дошел до описания «ощущения, которое начинается где-то в основании члена, а заканчивается прямо за глазными яблоками», Норрис выдавил из себя хриплое «Ага, круто, слушай, мне пора» и буквально выбежал на улицу. Он решил, что забудет этот разговор. Навсегда. Вычеркнет, сотрёт, запечатает в капсулу и выбросит в Марианскую впадину. Мозг отказался подчиняться. Уже тем же вечером, сидя на диване в их с Оскаром пустой квартире, Ландо поймал себя на том, что его большой палец завис над поисковой строкой браузера. Кисти дрожали, а во рту пересохло. Он вбил два слова — «urethral sounding» — и нажал «Enter» с таким выражением лица, с каким сапёры перерезают провода. Ссылки обрушились водопадом. Форумы, медицинские статьи, магазины с оборудованием. Каждый заголовок казался личным оскорблением его здравому смыслу. Первое видео он открыл на чистом упрямстве. «Просто узнаю больше об этой дичи и забуду навсегда», — пообещал он сам себе с убежденностью человека, который клянётся, что съест только одну чипсину. Крупный план. Чужие пальцы, густо залитые чем-то прозрачным и тягучим. Тонкий прутик из стали, блестящий в студийном свете. Ладони медленно подносят его к самому кончику. Ландо перестал дышать. Смотрел, не моргая, как растягивается крошечное отверстие. Как ледяной металл касается влажной, розовой, до неприличия уязвимой плоти. Его собственный пах свело скручивающим спазмом — тело среагировало раньше сознания, выбросив в кровь порцию адреналина. Крышка макбука захлопнулась с хлопком. Ноутбук полетел на соседнюю подушку. Норрис вскочил на ноги, нервно вытирая мокрые ладони о джинсы. — Нет. Нет, нет, нет. Абсолютно, категорически, исключено. Десять минут под ледяным душем. Температура тела рухнула, зубы стучали, пальцы на ногах побелели от холода. Но перед закрытыми веками всё равно стоял этот стержень, уходящий вглубь живой, беззащитной ткани. Этот образ не подчинялся логике; его невозможно было смыть водой, вытрясти из головы бегом или забить работой. Он существовал где-то на границе страха и чего-то ещё, чему Ландо отказывался давать название. Он вылетел из квартиры на пробежку. Десять километров по бетонной набережной. Мозг отчаянно переключался на баланс тормозов, износ резины, углы атаки антикрыла — привычные, безопасные данные, которые всегда заземляли. Подсознание же, как испорченный проигрыватель, крутило одну и ту же дорожку: металл, влажная кожа, медленное, гипнотическое погружение. Снова. И снова. И снова! Ночной ветер резал уши, пульс стучал в висках. Норрис гнал себя, пока лёгкие не начали гореть, пока икроножные мышцы не свело судорогой, пока майка не прилипла к мокрой спине. Пытался выбить этот скользкий, стальной блеск из черепа через физическое истощение. Не сработало. На обратном пути, тяжело дыша и опираясь ладонями о колени на пешеходном переходе, он поднял голову. Прямо над перекрестком вспыхнул гигантский цифровой баннер. Реклама новой коллекции часов из полированной стали. Ничего лишнего: только макро-съемка корпуса и браслета. Но объектив камеры скользил по металлу так интимно и медленно, что Ландо невольно замер. Тонкая стальная игла секундной стрелки замерла в кадре, а затем плавно двинулась по кругу, вычерчивая идеальную линию. Следом камера взяла сверхкрупный план: стальной штифт, безупречно гладкий, холодный, входил в узкое звено браслета. Гладкое входило в гладкое. Сталь скользила по стали без малейшего сопротивления, с отчетливым, едва уловимым механическим щелчком. Ландо застыл. Взгляд зафиксировался на точке входа штифта. У Ландо пересохло в горле. Вибрация собственного тела — сбивчивое сердцебиение, стянутые мышцы пресса — вдруг синхронизировалась с этим бесконечным механическим движением на экране. Он смотрел, как штифт утопает в пазе, как металл заполняет пустоту, и перед глазами вставал совершенно иной образ: блеск хирургической стали, влажная кожа и ощущение наполненности, которое он так отчаянно пытался стереть из памяти. Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри, где-то в самой глубине, снова начинает пульсировать знакомое, липкое возбуждение. Реклама часов. Часов, которые отсчитывают время до того момента, когда он снова окажется в их с Оскаром квартире. — Да блять, — процедил Норрис сквозь стиснутые зубы. — Ладно. Досмотрю и закрою тему навсегда. Развернувшись и не дожидаясь зеленого сигнала, Ландо почти бегом бросился в сторону дома. В ушах, вместо городского шума, стоял лишь отчетливый, сухой щелчок входящего в паз металла. Дома было всё так же тихо и пусто. Оскар ещё не вернулся с тренировки. Ландо скинул кроссовки в коридоре и прошёл прямо в спальню. Задёрнул шторы. Проверил замок — дважды. Сел на край кровати, водрузил ноутбук на колени и сделал рваный, глубокий вдох. Включил видео с самого начала. Мысленно приказал себе: не закрывать, не убегать, не отводить взгляд. Досмотреть. Смотрел. Не моргая. Видел, как аккуратно, почти трепетно, двумя пальцами раздвигают уретру. Как кончик стержня слегка проворачивают, прежде чем ввести, — словно вкручивают ключ в замок, подбирая правильный угол. Видел, как полированный металл исчезает внутри, миллиметр за миллиметром, тягуче, мучительно медленно. Его фокус впервые сместился с самого инструмента на реакцию тела, которое его принимало: как каменеют мышцы живота, как подрагивает ствол, насаженный на сталь, как по бледной коже внутренней стороны бёдер проступает мелкая, колючая испарина. Он слышал дыхание парня на записи — прерывистое, сбивающееся, превращающееся в длинные, бессвязные выдохи. Это был не крик боли. Это был звук человека, который сдаётся чему-то, что больше его. Стержень погрузился до самого расширения у основания. Парень издал протяжный, низкий стон. Это было ошеломляюще. Ландо сглотнул, чувствуя, как пересохший язык прилипает к нёбу. И тут до его сознания дошёл один простой факт. Его собственная рука уже лежала на паху. Она переместилась туда сама — он не давал команды, не принимал решения. Пальцы просто оказались там, где их требовало тело. Член, ещё час назад сжимавшийся от одной мысли об этой манипуляции, теперь стоял — горячий, тяжело пульсирующий, туго натягивающий ткань джинс. На тёмном дениме проступило влажное, постыдное пятно. Ландо уставился на свою ладонь, лежащую поверх этого пятна, и впервые за весь вечер не почувствовал страха. Только жажду. Облизав пересохшие губы, он дрожащими пальцами потянул за язычок молнии. Высвободил член из плена ткани — тот лёг в ладонь тяжело, горячо, пульсируя в такт ускорившемуся сердцебиению. Первое движение было осторожным, почти робким: медленное скольжение вниз, потом вверх, большой палец задержался на уздечке, размазывая выступившую влагу. Ландо не отводил взгляда от экрана. На записи началась обратная фаза: стержень медленно выходил, скользя по внутренним стенкам, и с каждым миллиметром извлечения тело на экране выгибалось сильнее, стоны становились выше, отчаяннее. Ландо подстроил ритм своей руки под этот ритм. Его бёдра сами начали подаваться навстречу ладони, приподнимаясь от матраса, ноги разъехались шире. Дыхание сбилось окончательно, превратившись в рваные, короткие вдохи через приоткрытый рот. Он смотрел, как парень на экране снова вводит стержень — на этот раз быстрее, увереннее. Как его свободная рука ложится на напряжённый живот, пальцы впиваются в собственную кожу. Как он кончает — густо, мощно, с хриплым, срывающимся вскриком, и стержень всё ещё остаётся внутри, раздвигая судорожно сжимающиеся стенки, и семя выбивается мимо полированного металла, стекая по нему горячими, белесыми потёками. Норрис выгнулся на смятых простынях. Мир вспыхнул белым шумом под зажмуренными веками. Он кончил, закусив костяшку собственного пальца — до острой боли, до красных следов зубов на коже, — чтобы не заорать на всю квартиру. Слава богу, пустую квартиру. Оргазм ударил с такой силой, что на несколько секунд перед глазами погасло всё: свет, тени, собственные руки. Осталось только биение пульса в ушах и тёплая, густая влажность на животе. Он лежал, раскинувшись на мокрых простынях, и долго, тяжело дышал. Потолок над ним медленно возвращался в фокус. Комната пахла его собственным телом — потом, семенем и стыдом, который парадоксально мешался с диким, неуправляемым послевкусием удовольствия. Щёки горели. Сердце не унималось. И именно тогда, в этой тишине, в этом запахе, на этих мокрых простынях, сквозь медленно рассеивающийся белый шум в голове, проступила кристально ясная мысль: Он хочет попробовать. Не на видео. На себе. Он заказал этот чёртов стержень на следующее утро. Набор из хирургической стали в матовом чехле. Экспресс-доставка. Перехватил посылку у курьера лично, прижав коробку к груди, как контрабанду, и спрятал в дальний угол ящика для носков. Голос Оскара вернул его из лихорадочного флэшбека обратно на ледяной кафель ванной. — Макс? — Пиастри нахмурился, обрабатывая данные. — Ферстаппен советует тебе совать железки в член? Мир определенно сошел с ума. — Блять! Неважно! — Ландо убрал руки от лица, щеки пылали. — Я просто хотел… разнообразия. Я все по инструкции делал! Но даже начать не успел! Руки в смазке, эта хрень скользкая, она выпала, и тут ты! Стоя посреди ванной, Оскар молча вертел в руках прутик. Шок от столкновения с абсолютно новой, неизученной областью человеческой деятельности смешивался с чисто инженерным недоумением. — Нет, ты правда хотел засунуть это… туда? — он аккуратно ткнул кончиком прутика в воздух. — Добровольно? Ради удовольствия? — Ну да! Говорят, это приятно! — Ландо посмотрел на него с вызовом. — А ты что, никогда не слышал? — Нет, Ландо. Я как-то пропустил этот раздел в учебнике по биологии, — абсолютно серьезно ответил Пиастри. Ситуация была настолько нелепой, что его мозг, привыкший к логике и порядку, временно завис. Положив инструмент на край раковины, он развернулся и молча вышел. Норрис остался сидеть, чувствуя, как внутри все обрывается. Ушел. Он не кричал, не смеялся. Он просто ушел. Это было хуже всего. Неужели он настолько его оттолкнул этой идеей? Ледяной комок страха подкатил к горлу. Идиот. Полный идиот. Спустя пару минут, показавшиеся вечностью, тишину квартиры разорвал крик из спальни. — Ландо, блять, и долго мне тебя ждать?! Ландо вздрогнул, сердце подпрыгнуло кверху. — А? — крикнул он в ответ, не веря своим ушам. — Что? — Быстро тащи свою задницу сюда, Норрис! — голос Оскара звучал не сердито, а… словно приказ. С теми самыми нотками, от которых у Ландо обычно подкашивались ноги. — И свою японскую ухочистку прихвати! И смазку! Ландо моргнул. Потом еще раз. На его лице расплылась медленная, недоверчивая, абсолютно счастливая улыбка. Схватив прутик, тюбик смазки и захлопнув ноутбук, он сунул его под мышку и помчался в их спальню. В комнате горел только ночник, заливая пространство мягким янтарным светом. Оскар сидел на кровати, опираясь спиной о изголовье. На коленях лежал его собственный ноутбук, а пальцы с бешенной скоростью бегали по тачпаду и клавиатуре, даже не глядя на вошедшего Ландо. — Изучаю матчасть, — буркнул Пиастри, словно зная, что Ландо ничего не понимает. — Если уж ты решил заняться членовредительством, то давай делать это по науке, а не как обезьяна с гранатой. Так… ага… стерильность… угу… сфинктер… понятно. Читая быстро, он выхватывал суть, переключаясь между вкладками с медицинскими схемами и кричащими заголовками с БДСМ-форумов. Лицо его было серьезным, сконцентрированным. Ландо стоял рядом, прижимая к груди свои «сокровища», и чувствовал, как по телу разливается теплое обожание. Он не осудил. Нет, наоборот. Оскар принял вызов. Его Оззи хочет сделать всё так, чтобы ему не было больно. — Ложись, — скомандовал Оскар. — На спину. Ноги согни и разведи. И сними ты эти трусы, ради всего святого. Норрис торопливо стянул скомканную ткань боксеров и отшвырнул их на ковер. Забравшись на прохладные простыни, он послушно принял требуемую позу, чувствуя себя невероятно уязвимым, но до одури возбужденным. Пиастри продолжал гипнотизировать текст, лишь изредка хмуря брови и беззвучно проговаривая сложные термины. Ландо сходил с ума. Нервная система, перегруженная адреналином и жестким стояком, искрила от нехватки тактильного контакта. Ландо хотел внимания. Прямо сейчас. — Мистер Инженер, — протянул Норрис капризным, тягучим тоном, намеренно растягивая гласные. — А Вы не думаете, что Ваш клиент уже заждался? Я, вообще-то, лежу здесь в полной боевой готовности и жду начала тестов. Оскар замер. Пальцы остановились над клавиатурой. Он медленно поднял голову, посмотрев на Ландо поверх крышки ноутбука. В его глазах полыхнул такой темный, обещающий расправу огонь, что Ландо сглотнул. — Не заждался, — обманчиво ровно произнес Оскар. — Но если тестируемый образец продолжит отвлекать инженера от изучения техники безопасности, первая процедура начнется с применения армированного скотча. В качестве надежного кляпа. Мы друг друга поняли? Ландо охотно кивнул, плотно сжав губы. С резким щелчком захлопнув ноутбук, Оскар отложил его в сторону. Подхватив с одеяла металлический прутик и найденный Норрисом антисептик, он неторопливо поднялся с матраса. — Жди. Я помою руки и продезинфицирую этот твой… японский инструмент. Уйдя в ванную, он оставил Ландо лежать с колотящимся о ребра сердцем. Это было не страшно. Это было весело. И очень, очень горячо. Через минуту Оскар вернулся. Его руки были влажными, а прутик блестел. Опустившись на колени между разведенных ног Ландо, он взял смазку. — Ну что ж, юный экспериментатор. Посмотрим, как глубоко ведет эта кроличья нора. В клинических рекомендациях сказано, что требуется избыточное количество смазки. — Больше, чем команда вливает в мою коробку передач за весь гоночный уик-энд? — не удержался от дурацкой шутки Ландо, нервно хихикнув. Оскар замер. Пальцы, сжимающие пластик, остановились. Он медленно, с показательной усталостью покачал головой, проглатывая тяжелый вздох. Лицо его выражало тихое: «Господи, почему я люблю этого придурка». — Да, Норрис. Значительно больше. Выдавив на ладонь щедрую порцию геля, он растер ее, а потом еще одну попытался нанести на сам стержень. — Будет холодно, — предупредил он, и прохладный гель тут же коснулся головки члена Ландо. Тот вздрогнул от прикосновения уверенных, теплых рук. — А теперь слушай и выполняй. Глубокий вдох. Ландо послушно набрал полную грудь воздуха. Оскар уверенно перехватил основание его члена левой рукой, слегка потянув плоть вверх — строго выпрямляя анатомический канал, как требовали чертовы схемы на форумах. Правой рукой он поднес блестящий, истекающий прозрачной каплей кончик стержня прямо ко входу в уретру. Замер. На долю секунды весь мир сузился до этой точки. До блеска металла, до напряженного ожидания, до стука собственного сердца в ушах. — Выдыхай, — шепнул Пиастри. — Медленно. На выдохе Ландо он совершил первое движение. Металл коснулся слизистой. Ощущение было непередаваемым. Холодно. Скользко. Абсолютно инородно. Словно в самую интимную, самую уязвимую часть тебя вторгается что-то из другого мира. Ландо затаил дыхание, глядя широко раскрытыми глазами, как первый сантиметр блестящего прутика исчезает внутри него. — Стоп, стоп, подожди, — пролепетал он. — Мне кажется, я чувствую его у себя в горле. Это нормально? Оскар оторвал свой сосредоточенный взгляд от процесса и посмотрел ему в лицо. На его губах промелькнула тень улыбки, которую он тут же подавил. — Ландо, он вошел всего на один сантиметр. Анатомически это невозможно. Не драматизируй, принцесса. — Я не драматизирую! Я ощущаю этот вкус! Вкус поражения и плохих решений! Оскар тяжело вздохнул. В этом вздохе было все: смирение с неизбежностью, тщетность борьбы с хаосом по имени Ландо Норрис и бездна нежности. — Просто дыши. Я продолжаю. Еще один выдох, и еще один сантиметр. Теперь ощущение изменилось. Это больше не было похоже на просто касание. Теперь появилось чувство наполнения. Гладкий, твердый стержень раздвигал его изнутри, создавая странное, щекочущее давление. Ему начинало нравиться. О, боже. — Ох… — выдохнул Ландо. — Это… странно. Чувствую, как он поворачивает внутри. Хотя ты его не поворачиваешь. Он сам себе там маршрут прокладывает что ли? На автопилоте? — Он следует по естественному изгибу, — машинально поправил Пиастри, продолжая медленное движение. Одновременно его левая рука, державшая основание члена, начала мягко поглаживать ствол, успокаивая, разгоняя кровь, добавляя к странному внутреннему ощущению привычное внешнее тепло. — Не больно? — в голосе Оскара проскользнула нотка искреннего научного удивления. — Нет. Просто… холодно и твердо. И очень… заполнено. Как будто у меня теперь кость в члене. Я как морж. Привет, я Ландо-морж. У-у-у-у! — Норрис даже попытался изобразить звук моржа, за что тут же получил легкий шлепок по бедру. — Сосредоточься, морж. Мы входим в опасный поворот. Когда прутик вошел наполовину, Оскар, освоившись, начал экспериментировать. Не просто толкал внутрь, а стал слегка прокручивать его между пальцами, создавая внутри Ландо щекочущее, вибрирующее ощущение, расходящееся волнами. Одновременно с этим левая рука стала двигаться еще активнее. — Ммм… — Ландо выгнулся, упираясь пятками в матрас. — Оскар… это… вот оно. — «Оно»? — хмыкнул Оскар. — Мы тут занимаемся серьезной наукой. Требую более точных данных. Погрузив стержень глубже, до самого основания, он почувствовал, как Ландо под ним напрягся и тут же обмяк, издав тихий стон. Глаза его расширились. — Вот! — выдохнул он. — Я чувствую! Там… глубоко! Как удар током, только приятный! Оскар понял, что двигается в нужном направлении. Теперь, когда прутик был полностью внутри, начиналась настоящая игра. Он стал двигать стержнем вверх-вниз. Не вынимая до конца, а лишь дразня, скользя холодным металлом по горячим, чувствительным стенкам канала. И при каждом движении вниз он слегка подкручивал его, целясь в ту самую точку, про которую только что прочитал. Левая рука, скользкая от смазки, ритмично двигалась по стволу, создавая безумный контраст ощущений. Ландо начал задыхаться. — Оскар! Да! Вот так! — Нравится, когда я так делаю? — голос Пиастри был низким, в нем слышался азарт исследователя. — А так? Чуть изменив угол, он надавил сильнее. Ландо вскрикнул от удовольствия. — Да… пожалуйста… еще…бляять. — Какой хороший мальчик, — прошептал Оскар, наклонившись к его уху. — Принимаешь все до конца. Темп нарастал. Оскар, неожиданно для себя, вошел во вкус. Ему нравилось, как тело Норриса отзывается на каждое микродвижение пальцев, как он может управлять его стонами, меняя угол всего на миллиметр. Нравилось, как этот металлический стержень стал продолжением его руки, позволяя трогать Ландо там, где он никогда бы и не подумал его трогать. Ландо был на грани. Бедра дергались, он скулил, вцепившись в простыни. — Я сейчас… я сейчас кончу… Оскар, я не могу… с этой штукой… — Можешь, — жестко сказал Оскар, его хватка на члене стала крепче. — Кончай. Прямо так. Я держу его. Давай, Ландо. Покажи мне всего себя. Ускорив темп, он совместил вращение стержня с мощным толчком внутрь. Ландо закричал. Это был дикий крик, в котором смешались облегчение, стыд и абсолютный восторг. Оргазм, построенный вокруг этой твердой, холодной оси, был острее, глубже, интенсивнее всего, что он когда-либо испытывал. Тело билось в конвульсиях, мышцы сжимались, пытаясь вытолкнуть и поглотить инородный предмет одновременно. Семя густыми толчками выплеснулось на руку Оскара, на живот, на блестящий металл. Когда мышечные конвульсии наконец отступили, Ландо безвольно рухнул на смятые подушки. Грудная клетка ходила ходуном, заглатывая воздух; в ушах стоял тяжелый, монотонный гул разогнанной крови. Тягучее чувство инородного металла внутри все еще сводило с ума, посылая по нервам остаточные искры. Оскар, тяжело опираясь одной рукой о матрас, молча выждал, пока рваный ритм дыхания Норриса хоть немного выровняется. Лишь убедившись, что спазмы прекратились, он начал извлекать стержень с ювелирной осторожностью, миллиметр за миллиметром. Тщательно вытерев пальцы и блестящую сталь заготовленными салфетками, Пиастри отбросил инструмент на тумбочку. Он тяжело опустился на матрас рядом и властным, но бережным движением сгреб полностью обессиленного, липкого от пота, геля и семени Ландо в свои объятия, прижимая его спину к своей груди. — Ну что, — хрипло прошептал Оскар, оставляя влажный, долгий поцелуй на мокром от испарины виске Норриса. Тепло его губ резко контрастировало с остывающим потом на коже. — Эксперимент признан удачным? Ландо лениво повернул голову на чужом плече. На его расслабленном лице блуждала сытая, пьяная от эндорфинов ухмылка. Глаза смотрели расфокусированно, но в них читалось обожание. — Ты лучший, — сипло выдохнул он, едва ворочая языком. — Просто, блять, лучший. — Я в курсе, — Оскар погладил его по спутанным волосам. — Но в следующий раз, Норрис, если тебе вдруг взбредет в голову засунуть себе в задницу светящуюся гирлянду или лампочку, сначала поставь в известность меня. Я, как минимум, проверю напряжение сети и заземление. Ландо расхохотался. — Договорились, папочка, — промурлыкал он, устраиваясь удобнее в кольце родных рук. — Пиздец, как люблю тебя!