Зависимость

      Зал заседаний на верхнем этаже главного офиса компании всегда казался Чимину местом, где высасывают кислород. Стены, обитые звукоизоляционными панелями, огромный стол из темного полированного дерева и панорамные окна, за которыми расстилался Сеул, — всё это должно было внушать трепет и статус, но вызывало лишь глухое чувство тревоги.       Сегодня здесь было людно. Помимо семерых участников группы, за столом сидели верхушка руководства, креативные директора, менеджеры и главы департаментов маркетинга. Воздух был пропитан запахом крепкого кофе и дорогих парфюмов, которые смешивались в тяжелую, удушливую взвесь.       — Мы не можем позволить себе просто «хороший» камбэк, — голос Бан Шихека звучал веско, заполняя собой всё пространство. — Мировой рынок перенасыщен. Фанаты ждут от вас не просто музыки, а откровения. После последнего перерыва ожидания находятся на критической отметке. Если мы не ударим в самое сердце, мы начнем терять позиции.       Чимин сидел, вжавшись в спинку кожаного кресла. Его ладони, спрятанные под столом, были влажными и холодными. Он чувствовал, как воротник рубашки давит на кадык, хотя он специально выбрал одежду посвободнее. Взгляд парня был прикован к глянцевой поверхности стола, в которой отражались потолочные лампы. Они казались ему холодными глазами, следящими за каждым его вдохом.       Справа от него Намджун внимательно делал пометки в своем блокноте. Его лицо было сосредоточенным, брови слегка сдвинуты к переносице — лидер уже просчитывал риски и возможности. Слева Тэхён задумчиво вертел в руках ручку, его взгляд блуждал по лицу выступающего менеджера. Остальные участники тоже были вовлечены: Хосок изредка кивал, Джин сохранял профессиональную серьезность, а Чонгук внимательно изучал графики, выведенные на огромный экран.       — Нам нужна концепция «уязвимости», — продолжал креативный директор, перелистывая слайд презентации. — Мы хотим показать обратную сторону славы. Темные углы души, страхи, зависимости от чужого мнения. Визуально это будет очень эстетично, но эмоционально — на грани.       Слово «зависимость» резануло Чимина по ушам, словно скальпель по стеклу. Он непроизвольно сжал пальцы в кулаки. Ему казалось, что все в этой комнате сейчас обернутся и посмотрят на него. Что они увидят его насквозь — его дрожащие руки, его помутневший взгляд, его вечную нужду в чем-то, что поможет просто дожить до вечера.       Юнги, сидевший напротив, почти не двигался. Его поза была расслабленной лишь на первый взгляд. Сложенные на груди руки и цепкий, холодный взгляд, направленный на экран, выдавали в нем крайнюю степень сосредоточенности. Юнги редко говорил на таких собраниях первым, он предпочитал слушать, впитывать и анализировать. И сейчас он анализировал не только слова руководства, но и атмосферу за столом.       Чимин чувствовал на себе этот взгляд. Ему казалось, что Юнги видит, как под тонкой тканью рубашки бьется его сердце — слишком быстро, слишком неровно.       — Чимин-а, — внезапно обратился к нему директор, и парень вздрогнул, едва не задев стол коленями. — Твои сольные партии в этот раз должны быть особенно нежными, но надтреснутыми. Мы хотим, чтобы фанаты почувствовали твою боль. Ты готов к такой нагрузке?       Чимин поднял глаза. На мгновение ему показалось, что стены конференц-зала начали медленно сдвигаться, уменьшая пространство до размеров клетки. Голоса людей превратились в неразборчивый гул.       — Да, — голос прозвучал тише, чем он планировал, и он поспешно откашлялся, стараясь придать ему твердости. — Да, конечно. Я сделаю всё, что нужно.       Он снова опустил голову, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот. Обсуждение двинулось дальше — цифры, даты, локации для клипов, бюджеты. Миллионы долларов, брошенные на алтарь их будущего успеха. Ответственность давила на плечи бетонной плитой. Чимин чувствовал, что еще немного, и он просто задохнется здесь, среди этих успешных людей и их грандиозных планов.       В его кармане лежала пачка. Он чувствовал её вес через ткань брюк. Это было единственное, что давало ему призрачную надежду на то, что, когда это собрание закончится, он сможет нажать на кнопку «пауза» в своей голове.       Гул голосов в конференц-зале становился всё громче, превращаясь в плотный звуковой барьер. Обсуждение перешло в ту стадию, когда творческие амбиции сталкивались с холодным расчётом индустрии. Это был самый сложный этап — договориться о том, как именно они будут «поражать» мир в этот раз.       — Мы не можем использовать те же приемы, что в прошлом году, — настаивал один из продюсеров, нервно постукивая пальцем по планшету. — Зритель стал искушённее. Нам нужны новые визуальные решения, более сложные вокальные структуры. На кону не просто позиции в чартах, на кону — репутация компании как лидера инноваций.       Чимин слушал это и чувствовал, как внутри всё сжимается от невыносимого напряжения. Музыкальная индустрия виделась ему сейчас огромным безжалостным механизмом, огромной мясорубкой, в которую они добровольно бросали свои жизни, чтобы на выходе получить идеальный продукт. Чтобы поразить фанатов, им нужно было прыгнуть выше головы, которая и так уже кружилась от бесконечного давления.       Намджун пытался вклиниться в поток требований руководства, защищая интересы парней:       — Мы понимаем важность момента, но график, который вы предлагаете, на грани человеческих возможностей. Если мы хотим качества, нам нужно время на проработку концепции, а не просто гонка за дедлайнами.       Разгорелся спор. Представители маркетинга твердили о «золотом окне» для релиза, хореографы требовали больше часов в зале, а продюсеры — безупречного звучания. Каждый тянул одеяло на себя, и в этом хаосе мнений индивидуальность каждого из участников группы словно стиралась, превращаясь в рабочую единицу.       Чимин смотрел на экран, где мелькали графики ожидаемой прибыли и охватов в соцсетях. Ему казалось абсурдным, что их чувства, их пот и их страхи можно было измерить в процентах и кривых линиях. Цена ошибки была слишком высока. Один неверный шаг, одна фальшивая нота или неудачное интервью — и машина индустрии могла дать сбой, утягивая их всех на дно.       Особенно тяжело было найти компромисс в визуальной части. Руководство требовало чего-то «шокирующего, но коммерчески привлекательного».       — Мы должны заставить их плакать, — холодно произнесла женщина из креативного отдела. — Мы должны показать такую степень искренности, которая напугает и притянет одновременно.       Юнги прищурился, и Чимин заметил, как на его шее напряглась жилка. Юнги ненавидел, когда из искренности делали товар, но он молчал, понимая правила игры.       Атмосфера в зале накалилась до предела. Участники переглядывались: Джин выглядел непривычно хмурым, Хосок кусал губы, обдумывая сложность новых постановок. Каждый понимал: чтобы «поразить», им придется в очередной раз вывернуть себя наизнанку. И этот процесс «выворачивания» начинался прямо здесь, в этом душном зале, под прицелом выжидающих взглядов начальства.       Для Чимина этот спор звучал как приговор. Он понимал, что следующие месяцы станут для него персональным адом, где от него будут требовать совершенства, которого он в себе больше не чувствовал. Каждое слово о «новом уровне» и «мировом господстве» ложилось камнем в его карман, придавливая к земле.       Споры в зале перешли в ту стадию, когда вежливость сменяется профессиональной агрессией. Каждому было что сказать, и каждый считал, что именно его видение поможет группе удержаться на вершине. Обсуждение концепции превратилось в поле битвы смыслов.       — Я считаю, что нам нужно больше агрессии в битах, — Юнги наконец подал голос, и его низкий, чуть хриплый тембр заставил присутствующих притихнуть. — Если мы говорим об «уязвимости», то она не всегда должна быть плаксивой. Иногда это ярость. Иногда это желание всё разрушить.       — Но мы не можем уйти в чистый хип-хоп, — возразил Намджун, потирая переносицу. — Нам нужен баланс. Мелодичность должна остаться, чтобы передать ту самую хрупкость, о которой говорил директор. Фанаты должны сопереживать, а не только чувствовать наш напор.       Хосок активно жестикулировал, предлагая идеи для перформанса:       — Мы можем использовать ткани! Полупрозрачные декорации, которые будут символизировать преграды между нами и миром. Движения должны быть рваными, как будто мы пытаемся вырваться из кокона. Это визуально подчеркнет борьбу.       Джин и Чонгук вставили свои замечания по поводу вокальных гармоний, Тэхён предложил добавить в клип элементы сюрреализма и арт-хауса. Дискуссия напоминала кипящий котел: идеи сталкивались, отвергались и трансформировались. Руководители отделов записывали каждое слово, кивали, спорили о бюджетах на эти нововведения.       В этом шумном потоке мнений только один человек оставался пугающе тихим.       Чимин сидел неподвижно, уставившись в одну точку перед собой. Обычно он был тем, кто обращал внимание на каждую деталь — от длины рукавов сценического костюма до угла наклона головы в моменте танца. Но сейчас он словно выключился из процесса. Его молчание было плотным, почти осязаемым.       Он слышал их голоса, но они казались ему звуками с другой планеты. Юнги бросал на него короткие, колючие взгляды, ожидая, когда Чимин вступит в разговор. Намджун пару раз оборачивался к нему, надеясь на поддержку своего предложения по поводу структуры трека. Но Чимин молчал.       Его пальцы под столом продолжали методично перебирать край рубашки. В голове стоял гул, заглушающий реальность. Он чувствовал, как внутри него растёт ледяная пустота. Ему было нечего предложить этой концепции, потому что его собственная «уязвимость» уже давно переросла в нечто большее, чем просто тема для альбома. Она стала его кожей, его дыханием, его проклятием.       Споры становились всё громче. Хосок уже спорил с хореографом о сложности переходов, Намджун пытался отстоять метафору в тексте заглавной песни.       — Чимин, ты сегодня удивительно молчалив, — заметил один из менеджеров, и в зале на секунду повисла пауза. — Ты обычно самый придирчивый к деталям. У тебя есть возражения по поводу хореографии Хосока?       Все взгляды снова скрестились на нём. Чимин почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Ему хотелось крикнуть, чтобы они перестали на него смотреть, но вместо этого он лишь сильнее сжал кулаки под столом, стараясь не выдать дрожь в плечах и только мотнул головой.       Он был здесь единственным, кто не участвовал в созидании этого будущего. Он просто ждал, когда его отпустят.       Голоса коллег и руководства теперь доносились до Чимина словно через толстый слой ваты. Он видел, как шевелятся их губы, как Намджун эмоционально взмахивает руками, отстаивая структуру второго куплета, но смысл слов ускользал. Чимин находился в состоянии пугающей абстракции. Ему казалось, что его сознание отделилось от тела и теперь равнодушно наблюдает за этим бледным, осунувшимся парнем в дорогом кресле со стороны.       Внутренности сковывал холодный спазм. Каждая минута в этом зале была подобна пытке. В голове крутилась только одна навязчивая мысль: «Ещё немного. Просто досиди. Не упади. Не расплачься». Его тошнило от запаха собственного пота, который, как ему казалось, отдавал горечью и застарелым дымом.       Намджун, заметив состояние друга, слегка коснулся его локтя под столом. Это прикосновение подействовало как электрический разряд, на секунду вернув Чимина в реальность.       — Чимин-а, ты согласен с тем, что нам стоит сделать акцент на современном танце в интро? — тихо спросил лидер, стараясь привлечь его к диалогу так, чтобы это не выглядело подозрительно для начальства.       Чимин медленно повернул голову. Глаза его были затуманены, зрачки расширены.       — Да, — прошептал он, едва шевеля губами. — Да, хён. Я согласен с тобой. Как скажешь.       Ему было всё равно. Пусть хоть заставят его танцевать на битом стекле — лишь бы эта встреча закончилась.       — Пак Чимин, — внезапно раздался голос директора Бан Шихека. Он смотрел прямо на него, поверх своих очков. — Я вижу, ты сегодня не в духе. Обычно ты споришь со мной больше всех, когда речь заходит о качестве звука. Твои вокальные партии в этом концепте — ключевые. Ты понимаешь, что от тебя потребуется максимум эмоционального диапазона? Мы планируем выделить тебя, чтобы задать тон всему альбому.       Вопрос директора требовал развернутого ответа, профессиональной отдачи, но Чимин чувствовал, что его словарный запас исчерпан. Он сглотнул вязкую слюну, ощущая, как по позвоночнику стекает холодная капля пота.       — Я понимаю, господин директор, — ответил он, глядя в стол. — Я сделаю всё возможное. Я буду готов к записи. Не беспокойтесь о моей части.       Он чувствовал на себе тяжелый, испытующий взгляд Юнги. Мин сидел напротив и не сводил с него глаз уже несколько минут. Юнги не был обманут этой маской покорности; он видел, как Чимин судорожно сжимает край своей рубашки, как побелели его губы. Но Чимин не мог позволить себе встретиться с ним взглядом. Если он сейчас посмотрит на Юнги, его защита окончательно рухнет, и он просто развалится на куски прямо здесь, на глазах у всех.       Обсуждение перешло к логистике мирового тура, и Чимин снова провалился в свою личную темноту. Он считал удары сердца, которые гулко отдавались в висках, и ждал спасительного финала.       Как только директор произнес финальное «на сегодня всё», Чимин не стал дожидаться, пока коллеги начнут подниматься или обсуждать услышанное. Он не стал собирать бумаги, не посмотрел на Намджуна и даже не кивнул Юнги. Каждая секунда промедления казалась ему смертельным приговором.       Он резко отодвинул тяжелое кресло — ножки противно скрипнули по паркету — и почти выбежал из конференц-зала. В спину полетели удивленные взгляды, но ему было плевать. В голове пульсировало одно слово: «бежать».       Чимин ворвался в ближайший общественный туалет и с силой захлопнул за собой дверь кабинки, но тут же понял, что не может там находиться — стены давили, вызывая приступ клаустрофобии. Он выскочил к раковинам.       Его накрыло. Паническая атака, которую он сдерживал последние два часа, наконец вырвалась на волю. Воздух в легких словно превратился в раскаленный свинец — он вдыхал, но кислород не доходил до крови. Грудь сдавило невидимым обручем, сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать.       — Дыши… Чимин, дыши… — прохрипел он, хватаясь пальцами за край холодного мрамора раковины.       Руки тряслись так сильно, что он едва смог включить кран. Ледяная вода ударила по ладоням, но он почти не почувствовал холода. Он начал судорожно умываться, зачерпывая воду горстями и буквально втирая её в лицо. Рубашка на груди и воротник мгновенно намокли, прилипая к коже неприятным холодным грузом, но это было даже хорошо — физический дискомфорт немного отвлекал от ментального ада.       Чимин поднял голову и посмотрел в зеркало. Отражение напугало его самого. Лицо было бледным, почти землистого оттенка, под глазами залегли глубокие тени, а сами глаза блестели от подступающих слез и неконтролируемого ужаса. Губы посинели, а капли воды стекали по подбородку, смешиваясь с холодным потом.       Он выглядел как человек, который только что заглянул в бездну.       — Соберись… — прошептал он своему отражению, вцепляясь в край раковины до хруста в суставах. — Ты — Пак Чимин. Ты должен вернуться. Ты должен…       Он попытался сделать глубокий вдох, но вместо этого из груди вырвался судорожный всхлип. Тело пробила крупная дрожь. Он чувствовал себя ничтожным, слабым и абсолютно сломленным под грузом ожиданий индустрии, группы и самого себя. Внутри всё кричало о том, что он не справится, что «перерождение» станет его концом.       Чимин снова и снова плескал воду в лицо, пытаясь смыть этот липкий страх, пытаясь заставить свои руки перестать дрожать. Он смотрел в свои зрачки, пытаясь найти там хоть каплю прежней уверенности, но видел только пустоту и потребность в дыме, который выжжет эту боль хотя бы на мгновение.       Юнги не сводил глаз с Чимина с того самого момента, как они вошли в зал. Он знал Чимина слишком долго и слишком хорошо, чтобы купиться на его показное спокойствие или короткие, сухие ответы. Пока остальные участники спорили о битах и графиках, Юнги фиксировал каждую микрореакцию младшего.       Он видел, как Чимин то и дело сжимал ладони в замок, как его костяшки белели, а плечи едва заметно, но беспрерывно подрагивали. Это не была обычная усталость от недосыпа или стресса перед камбэком. Это был тихий, внутренний распад. Чимин всегда был эмоциональным, но сегодня его молчание было тяжелым, словно свинцовым. Он вздрагивал от каждого резкого звука — будь то щелчок ручки Намджуна или чей-то громкий смех в конце стола.       Когда Чимин сорвался с места и почти выбежал из зала, едва директор закончил фразу, Юнги даже не удивился. Он лишь на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как внутри ворохнулось нехорошее предчувствие.       — Куда это он так рванул? — удивленно спросил Джин, провожая взглядом захлопнувшуюся дверь. — У нас же еще должны были быть замеры для костюмов.       — Наверное, в туалет, или менеджер что-то срочное скинул, — пожал плечами Чонгук, потягиваясь в кресле. — Он в последнее время постоянно куда-то спешит.       Юнги молчал. Он медленно поднялся, собирая свои вещи со стола. В отличие от остальных, он не верил в «срочные дела». Он видел, как Чимин побледнел перед уходом, и как его зрачки расширились от едва скрываемой паники. Юнги чувствовал эту дрожь физически, даже через расстояние в несколько метров.       Для всех остальных Чимин оставался трудоголиком, который просто слишком сильно переживает за результат. Но для Юнги он был открытой книгой, в которой страницы начали тлеть с краев. Мин чувствовал, что младший находится на грани, за которой следует либо глубокий обморок, либо нервный срыв.       Он не стал ничего объяснять мемберам. Просто накинул на плечо сумку и направился к выходу, стараясь сохранять внешнее спокойствие. Его интуиция вопила, что нужно идти следом, но не давить, не напугать еще сильнее.       Проходя мимо двери в уборную, Юнги замедлил шаг. Из-за двери не доносилось ни звука, кроме шума льющейся воды. Он остановился на секунду, прислушиваясь. Тишина была пугающей. Юнги знал этот тип тишины — когда человек пытается заглушить свой крик, просто вцепившись зубами в собственное запястье.       Он не вошел внутрь. Он понимал, что сейчас Чимину нужно пространство, чтобы просто умыться и надеть маску обратно. Но Юнги не собирался оставлять его одного. Он знал, куда Чимин пойдет дальше. Ему нужно было место, где нет камер и лишних глаз.       Юнги развернулся и пошел в сторону лифтов, ведущих к парковке. В его голове складывался пазл из странного поведения Чимина за последние недели: скрытность, резкие смены настроения и этот запах, который Чимин пытался замаскировать парфюмом, но который Юнги узнал бы из тысячи.       Юнги почти догнал его у лифтов, но двери закрылись прямо перед его носом. Металлическое полотно отрезало его от Чимина, оставив лишь цифры на табло, стремительно бегущие вниз. Мин выругался сквозь зубы. Его инстинкт самосохранения за других всегда работал лучше, чем за себя, и сейчас он буквально физически ощущал чужую тревогу.       Он обернулся и увидел, как из конференц-зала начали выходить остальные участники. Они выглядели расслабленными после долгого совещания, обсуждая планы на вечер.       — Юнги-хён, ты чего тут застыл? — спросил Хосок, поправляя сумку. — Видел Чимина? Он промчался мимо так, будто за ним черти гонятся.       — Спешит, наверное, — коротко бросил Юнги, стараясь не выдать своего беспокойства.       — У него опять куча дополнительных тренировок, — вклинился в разговор Тэхён, проверяя что-то в телефоне. — Он мне утром говорил, что хочет прогнать хореографию еще раз до захода в студию. Он в последнее время совсем себя не бережет.       Остальные согласно закивали. Для них резкое исчезновение Чимина не было чем-то из ряда вон выходящим. В коллективе привыкли, что Пак — самый строгий критик по отношению к самому себе. Если он чувствовал, что не дотягивает до идеала, он мог исчезнуть на часы в репетиционном зале или уехать на встречу с преподавателем по вокалу, бросив лишь короткое: «Скоро буду».       — Чимин всегда в движении, — добавил Намджун, подходя к группе. — Наверное, поехал на примерку или к менеджеру. У него график забит плотнее, чем у нас всех вместе взятых.       Мемберы привыкли к этой «вечной спешке». Она была удобной ширмой. Если Чимин убегал, все списывали это на трудоголизм. Никто не лез в душу, потому что знали: он вернется с результатом. Никто не замечал, что за этой спешкой скрывается желание спрятать дрожащие руки и затравленный взгляд.       Юнги смотрел на своих друзей и чувствовал глухое раздражение. Как они могли не видеть? Как они могли не заметить ту серую тень, что залегла в складках его рубашки, ту судорожность, с которой он хватал воздух в коридоре?       — Да, — холодно отозвался Юнги, нажимая кнопку вызова второго лифта. — Вы идите, я вспомнил, что кое-что забыл в машине.       Он не стал дожидаться их реакции. Он знал, что Чимин не поехал на тренировку. Тренировки требуют дыхания, а у Чимина сейчас его не было. Юнги чувствовал, что младший ищет не зал, а укромный угол, где можно наконец-то перестать быть «идеальным айдолом».       Лифт мягко тронулся вниз, к подземной парковке. В замкнутом пространстве кабины Юнги наконец позволил себе нахмуриться. Он знал Чимина слишком долго. Тот не просто спешил. Он спасался бегством.       Подземная парковка встретила Юнги гулким эхом и запахом бетона, резины и сырости. Здесь всегда было прохладно, а ряды дорогих автомобилей в полумраке напоминали спящих зверей. Юнги не пошел к своей машине. Он остановился, прислушиваясь, и почти сразу уловил едва заметный звук в самом дальнем секторе, где обычно парковались служебные фургоны и редко бывали люди.       Это был звук чиркающей зажигалки. Один раз, второй, третий. Словно кто-то никак не мог поймать искру из-за того, что пальцы не слушались.       Юнги двинулся на звук, ступая мягко и почти бесшумно. За широкой бетонной колонной, прислонившись спиной к холодной стене, сидел на корточках Чимин. Он всё ещё был в той самой мокрой после умывания рубашке, которая теперь, на сквозняке парковки, выглядела жалко и неуютно.       Чимин курил. Но это не было похоже на расслабленный перекур. Его действия были пропитаны лихорадочной нервозностью. Он держал сигарету так крепко, словно это была единственная нить, связывающая его с реальностью. Когда он подносил её к губам, пальцы заметно дрожали, а затяжки были короткими и частыми, рваными.       Юнги остановился в нескольких метрах, наблюдая. Он видел, как Чимин свободной рукой судорожно перебирает край своей штанины, как он низко опустил голову, пряча лицо за упавшими прядями волос. Пепел падал прямо на его дорогие ботинки, но он этого не замечал.       Чимин затянулся глубоко, зажмурившись, и выпустил густое облако дыма, которое тут же подхватил холодный поток воздуха. В этом жесте было столько отчаяния, что у Юнги на мгновение перехватило дыхание. Это не была привычка — это был способ не взорваться прямо здесь, на бетонном полу.       Чимин то и дело оглядывался, вздрагивая от каждого шороха в вентиляционных трубах. Он выглядел как затравленный зверек, который нашел единственную нору, чтобы зализать раны. Юнги видел, как тот нервно стряхивает пепел — слишком резко, слишком дергано. Каждый его вдох был борьбой, и только сигаретный дым, казалось, давал ему временное право дышать.       Юнги молча смотрел на него. Его сердце сжалось от странной смеси гнева и жалости. Он видел перед собой не мировую звезду и не своего коллегу, а просто маленького, замерзшего парня, который пытался выжить в мире, требующем от него быть богом.       С каждой новой затяжкой мир вокруг Чимина переставал вращаться с безумной скоростью. Тяжелый, терпкий дым заполнял легкие, принося с собой долгожданное оцепенение. Это было похоже на то, как если бы кто-то выкрутил ручку громкости в его голове на минимум. Голоса директоров, шум обсуждений, бесконечные цифры чартов — всё это отодвигалось за плотную серую завесу.       Чимин закрыл глаза, подставляя лицо сквозняку, и почувствовал, как по венам разливается вкрадчивое, обманчивое тепло. Никотин медленно, но верно делал свою работу, расслабляя спазмированные мышцы плеч и шеи. Это была его маленькая эйфория — не яркая и кричащая, а тихая, сумеречная.       На мгновение ему стало абсолютно всё равно, что будет завтра. Ему стало плевать на предстоящую запись и на то, что он пропустил примерку костюмов. В этом облаке дыма он был просто человеком, а не продуктом индустрии. Сердце, которое еще пять минут назад готово было вырваться из грудной клетки, замедлило свой бег. Дрожь в пальцах сменилась приятной тяжестью.       Он сделал глубокий, жадный вдох, задерживая дыхание. В голове слегка зашумело, пространство парковки на секунду поплыло, и в этом легком головокружении Чимин нашел свое спасение. Это была иллюзия свободы, крошечный островок покоя посреди океана стресса. В эти минуты он не чувствовал себя ничтожеством, не чувствующим концепцию; он просто растворялся в ощущении невесомости, которое дарил ему табак.       Лёгкость наполнила тело, стирая ощущение мокрой, липкой рубашки. Ему казалось, что если он сейчас встанет, то сможет просто улететь прочь от этого бетонного здания. Он наслаждался этой минутой «вне системы», позволяя себе просто быть, просто дышать, пусть даже этот воздух был отравлен.       Тишину парковки нарушил негромкий звук шагов. Совсем близко.       Чимин вздрогнул всем телом, едва не выронив сигарету. Он резко обернулся, и его сердце, только что успокоившееся, снова совершило болезненный кувырок. В нескольких шагах от него, прислонившись к бетонной опоре и засунув руки в карманы, стоял Юнги.       Взгляд старшего был нечитаемым — холодным и в то же время пугающе внимательным.       Внутри у Чимина всё оборвалось. Из всех людей на свете он меньше всего хотел, чтобы его видел именно Юнги. Юнги, который всегда был для него эталоном прямолинейности и внутренней силы. Юнги, который презирал слабость, но при этом видел людей насквозь.       — Хён… — голос Чимина сорвался, превратившись в жалкий шепот.       Он инстинктивно попытался спрятать руку с дымящейся сигаретой за спину, но было уже поздно. Дым предательски вился над его плечом, выдавая его с головой. Чимин почувствовал, как к лицу приливает жар стыда. Он сидел здесь, на грязном полу парковки, в мокрой рубашке, пойманный с поличным как провинившийся подросток.       Это было позорно. Это было жалко. Его «идеальный» образ, который он так тщательно выстраивал годами, рассыпался в прах под этим спокойным, тяжелым взглядом. Ему хотелось провалиться сквозь этот бетон, исчезнуть, лишь бы не видеть разочарования в глазах хёна. Он замер, боясь даже вздохнуть, чувствуя, как эйфория мгновенно испаряется, оставляя после себя лишь горький привкус пепла и ледяной ужас разоблачения.       Юнги не двигался. Он просто стоял и смотрел, как Чимин пытается слиться с бетонной стеной. В полумраке парковки Пак выглядел почти прозрачным — тонкие запястья, выпирающие ключицы под мокрой рубашкой и это затравленное выражение глаз.       Чимин шморгнул носом. Звук получился громким и до ужаса беззащитным в этой огромной бетонной пустоте. Сквозняк, гуляющий по нижнему уровню здания, был безжалостным: Чимин мелко дрожал, и это не была только нервная дрожь — его тело банально замерзало. Мокрая ткань рубашки, которой он так усердно вытирал лицо в туалете, теперь липла к коже ледяным панцирем.       Юнги вздохнул. В этом вздохе не было злости, скорее — горькое осознание того, насколько всё зашло далеко. Он медленно отлепился от колонны и подошёл ближе. Чимин инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая нотации, крика или, что хуже всего, холодного презрения.       Вместо этого он почувствовал, как Юнги начал стягивать с себя свою объемную черную толстовку.       — Надень, — коротко бросил Юнги.       — Хён, не надо, я... — начал было Чимин, но Юнги перебил его одним взглядом.       — Я сказал: надень. Ты синий весь. Совсем мозги выкурил? Если ты сляжешь с пневмонией перед записью, Намджун тебя сам придушит, чтобы не мучился.       Юнги подошёл вплотную и, не дожидаясь, пока Чимин сообразит, что делать, просто накинул тяжелую ткань ему на плечи. Толстовка была огромной, еще сохранившей тепло тела старшего. Она мгновенно окутала Чимина, отсекая его от внешнего мира.       Чимин послушно просунул руки в рукава, чувствуя себя маленьким ребенком, которого кутают перед прогулкой. Его пальцы всё ещё подрагивали, когда он застегивал молнию до самого подбородка. Плотный хлопок ощущался как броня — надежная и теплая.       Юнги стоял перед ним в одной футболке, игнорируя холод, и его взгляд смягчился. Он видел, как Чимин буквально прячется в его вещи, как он пытается сжаться внутри этой черной ткани, чтобы стать незаметным.       — Сигарету выкинь, — негромко добавил Юнги, кивнув на зажатый в пальцах окурок. — Ты выглядишь жалко, Пак Чимин. И мне это чертовски не нравится.       Чимин не ответил. Он лишь сильнее уткнулся носом в высокий воротник, ощущая, как его начинает бить крупная, очищающая дрожь. Стыд никуда не делся, но к нему примешалось что-то еще — странное, колючее чувство благодарности за то, что его не бросили здесь одного.       Как только молния застегнулась до самого верха, Чимина накрыло волной тепла. Толстовка Юнги была не просто одеждой — она была его личным пространством, крепостью, в которую не было доступа внешнему миру. Ткань, плотная и мягкая, казалась Чимину намного тяжелее своего веса, и эта тяжесть странным образом заземляла, не давая сознанию снова улететь в пугающую абстракцию.       Но самым важным был запах.       От воротника, в который Чимин уткнулся носом, пахло Юнги: смесью его горьковатого парфюма с нотками сандала, слабым ароматом кофе, который тот пил литрами, и едва уловимым запахом студийного оборудования — старого пластика и озона. Это был запах стабильности. Запах человека, который всегда знал, что делать, даже когда мир рушился.       Этот аромат подействовал на Чимина сильнее любого успокоительного. Он зажмурился, вдыхая его полной грудью, и почувствовал, как комок в горле наконец начинает рассасываться. Внутри огромной толстовки он чувствовал себя в безопасности, словно Юнги не просто дал ему вещь, а поделился своей силой.       Холод парковки больше не кусал кожу через мокрую рубашку. Чимин чувствовал, как тепло Юнги, сохранившееся в волокнах ткани, медленно переходит к нему, согревая не только тело, но и озябшую душу. Ему было комфортно. Впервые за весь этот бесконечный, выматывающий день он почувствовал, что может просто стоять и не бояться следующей секунды.       Он чуть глубже спрятал ладони в длинные рукава, касаясь пальцами мягкой изнанки. Ему хотелось остаться в этом моменте навсегда — скрытым от камер, от глаз менеджеров, от ожиданий миллионов людей. Здесь, в тени Юнги и его вещей, он снова мог быть просто Чимином, которому позволили согреться.       Юнги смотрел на Чимина, который буквально утопал в его толстовке, и чувствовал, как внутри него завязывается тугой узел тревоги. Он молчал, но в его голове мысли неслись с бешеной скоростью. Как профессионал, он видел то, чего Чимин в своём состоянии эйфории или паники просто не замечал.       Завтра запись.       Юнги знал каждую ноту новой песни «Reset» наизусть. Партия Чимина была самой сложной — высокой, летящей, требующей безупречного контроля дыхания и кристальной чистоты звука. Каждая затяжка сейчас была ударом по связкам. Юнги почти физически чувствовал, как едкий дым оседает на нежном горле младшего, заставляя ткани отекать.       «Завтра он не возьмёт эту ноту», — пронеслось в голове Юнги. Он представил, как в студии Чимин будет снова и снова пытаться вытянуть звук, как его голос начнёт хрипеть, давать петуха, и как это добьёт его и без того расшатанную психику.       Но пугало Юнги не только это. Музыка — это дисциплина, а курение для вокалиста такого уровня — это манифест саморазрушения. Он видел, что Чимин не просто балуется; он ищет в этом спасение, которого не находит в танцах или поддержке мемберов. Это был тревожный сигнал: Чимин срывается. Его внутренний стержень, всегда такой гибкий и прочный, начал давать трещины.       Юнги боялся того момента, когда Чимин не выдержит давления. Когда на записи, под пристальным взглядом продюсеров, он просто бросит наушники и выйдет из студии, чтобы больше не вернуться. Или, что еще страшнее, когда он доведет себя до такого истощения, что его голос навсегда потеряет ту магическую окраску, ради которой миллионы людей готовы были слушать их часами.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь со своим голосом? — негромко спросил Юнги, и его голос в пустоте парковки прозвучал почти болезненно. — Завтра в студии ты будешь хрипеть. Ты не выдержишь нагрузку, Чимин. Ты сорвёшься прямо на записи.       Он видел, как Чимин вздрогнул, но не ответил. Юнги было страшно — по-настоящему страшно за этого парня, который сейчас казался ему тонким льдом, готовым треснуть под первым же уверенным шагом.       Чимин медленно поднял голову, встречаясь со взглядом Юнги. В его глазах еще плескались остатки той затуманенной эйфории, но слова хёна полоснули по животу холодом реальности. Он видел, как Юнги напряжен, как сжаты его челюсти — старший всегда переживал за результат их работы больше, чем за собственное здоровье.       — Хён... я справлюсь, — Чимин постарался, чтобы его голос звучал твердо, но предательская хрипотца всё же проскользнула между связками. Он сглотнул, чувствуя сухость в горле. — Я знаю свой предел. Завтра я буду в норме. Я распеваюсь по два часа, ты же знаешь. Голос меня не подведет.       Юнги лишь горько усмехнулся. Он хотел сказать, что никакая распевка не вытравит запах гари из легких за одну ночь, но промолчал. Он видел, что Чимин сейчас держится на честном слове, и лишнее давление может окончательно его сломать.       — Посмотрим, — коротко ответил Юнги. — Езжай домой. Тебе нужно спать, а не дышать пылью парковки.       Чимин кивнул, кутаясь в толстовку. Он потянулся к замку, чтобы снять её и вернуть владельцу, но Юнги уже развернулся, направляясь к своей машине.       — Оставь себе, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Вернешь, когда перестанешь дрожать как осенний лист. И только после стирки.       Юнги сел в свой автомобиль, и через мгновение звук мотора заполнил парковку. Он уехал, оставив Чимина одного в полумраке. Парень остался стоять, прижимая ладони к животу поверх черного хлопка. Ему было страшно подвести группу, страшно подвести Юнги, но сейчас, в этой кофте, которая пахла не сигаретами, а спокойствием, он верил — или очень хотел верить — что завтра всё действительно будет хорошо.       Процесс записи новой песни всегда был похож на хирургическую операцию вперемешку с медитацией. Студия «Genius Lab» и главные звукозаписывающие комнаты компании превращались в изолированные от мира капсулы. Здесь не существовало времени — только ритм, частоты и бесконечные дубли.       Все начиналось с «чернового» трека. Сначала в наушниках артиста звучал сухой бит и гайд-вокал, набросанный продюсерами. Воздух в студии всегда был сухим и специфическим — из-за работы мощных серверов и систем вентиляции, которые должны были работать бесшумно. Повсюду тянулись толстые черные кабели, мерцали мониторы с графиками звуковых волн, а за толстым звуконепроницаемым стеклом сидел звукоинженер, чьи пальцы виртуозно порхали над микшерным пультом.       Запись — это изнурительный труд. Это не просто «спеть красиво». Это значит пропеть одну и ту же строчку пятьдесят раз, меняя акцент на гласных, добавляя чуть больше «воздуха» в припев или делая атаку звука более агрессивной. Продюсеры требовали безупречности: каждая буква должна была быть четкой, каждый вдох — уместным.       Микрофон в студии — самый честный и безжалостный судья. Он улавливал всё: малейшее дрожание голоса, сухость в горле, даже слишком громкий стук сердца, если вокалист стоял слишком близко. В наушниках голос звучал непривычно громко и детально, обнажая каждую несовершенную деталь, которую обычный слушатель никогда бы не заметил.       Для вокал-лайна это было время эмоционального истощения. Чтобы песня «жила», им приходилось вызывать в себе нужные чувства снова и снова. Если трек был о боли, они должны были захлебываться этой болью перед микрофоном, пока звукорежиссер не скажет заветное: «Окей, этот дубль в корзину, берем следующий». Воздух в вокальной кабине быстро становился спертым, несмотря на кондиционеры, а литры выпитой воды комнатной температуры едва спасали связки. Это был момент абсолютного одиночества человека перед черной сеткой микрофона, где любая фальшь — и в нотах, и в чувствах — приравнивалась к поражению.       Прежде чем отправиться в студию, Юнги всё же заехал в департамент стиля на примерку — ту самую, которую он пропустил вчера, сорвавшись за Чимином на парковку. В полупустом ателье компании он стоял перед зеркалами, пока портные ловко обкалывали булавками полы его пиджака для клипа. Юнги смотрел на своё отражение отсутствующим взглядом, едва ощущая прикосновения рук к ткани. Его мысли были далеко от фасонов и выточек. Как только последний замер был снят, он на ходу набросил куртку и поехал в студию.       Юнги привык контролировать всё. В те времена, когда группа только начинала, он сам часами просиживал за сведением, выверяя каждый децибел. Сейчас, когда у них была целая команда лучших звукоинженеров мира, его старая привычка никуда не делась. Он приехал на запись значительно раньше назначенного времени, хотя по графику его очередь была почти последней.       В студии было тихо и прохладно. Мин расположился в глубине комнаты управления, на широком кожаном диване позади кресла звукорежиссёра. Он натянул капюшон на голову и приготовился слушать. Для него это было важно — слышать, как каждый участник проживает свою партию. Это помогало ему понять общую картину песни, которую он сам помогал создавать.       Юнги внимательно наблюдал за мониторами, где бежали дорожки аудиосигнала. Он замечал малейшие заминки, чувствовал, когда кто-то из парней не дотягивал эмоцию или, наоборот, переигрывал. Его присутствие создавало незримое давление, но все знали: если Юнги кивнул после твоего дубля — значит, это действительно хит. Однако за этой маской холодного профессионала скрывалось личное беспокойство. Он то и дело проверял время на часах, ожидая вокальную часть. Он ждал Чимина, хотя его имя в списке записи стояло гораздо позже.       Атмосфера в комнате управления постепенно наполнялась гулом. Приехали Намджун, Хосок, Джин и Чонгук. Вместе с ними подтянулись старшие менеджеры и пара ассистентов, которые постоянно сновали туда-сюда с бумажными стаканчиками кофе и распечатками текста.       Юнги, не снимая капюшона, наблюдал за этой суетой из своего угла. Он чувствовал, как в помещении становится тесно и шумно.       — Чимина и Тэ всё ещё нет? — Намджун оглядел присутствующих, поправляя очки. Он выглядел немного напряженным — как лидер, он всегда следил за дисциплиной в дни записи.       — Тэхён-а, кажется, ещё в пути, — ответил один из менеджеров, проверяя планшет. — А вот до Чимина я не дозвонился, хотя он должен был закончить с примеркой час назад. Наверное, телефон в раздевалке оставил.       — Опять он за своё, — вздохнул Джин, присаживаясь рядом с Юнги. — Вчера убежал, сегодня опаздывает. Юнги, ты его последним видел, он хоть живой был?       Юнги едва заметно напрягся, но голос его остался ровным:       — Был живой. Просто вымотанный.       Чонгук в это время активно обсуждал с менеджером детали графика на завтра.       — Если мы закончим сегодня до полуночи, успеем ли мы заехать в зал? — спрашивал макнэ, на что менеджер лишь страдальчески закатил глаза:       — Чонгук-а, дай нам хотя бы песню записать. Сначала звук, потом мышцы.       Хосок ходил из угла в угол, напевая под нос свою партию и пританцовывая в такт невидимому ритму. Он всегда был «зажигалкой», но даже его энергия сегодня казалась немного искусственной — все понимали важность заглавного трека.       Время шло. Кофе в стаканах остывал. Звукоинженер уже настроил оборудование и теперь скучающе крутил ручку гейна на пульте. Чимина и Тэхёна по-прежнему не было, и это отсутствие ощущалось как пустой стул в середине комнаты. Юнги чувствовал, как внутри него растет раздражение, смешанное с липким страхом. Он знал: если Чимин опаздывает — значит, он пытается привести себя в порядок. Или, что хуже, окончательно в нем тонет.       Тишина ожидания была нарушена резким звуком открывающейся двери. В студию, почти ввалившись, влетел Тэхён. Он выглядел так, будто одевался на бегу: копна растрепанных волос, один край рубашки небрежно заправлен в брюки, а в руках он сжимал наполовину пустой стакан с ледяным латте.       — Простите! Пожалуйста, простите! — затараторил он, едва переводя дух и отвешивая короткие поклоны всем присутствующим. — Я... я честно ставил будильник. Даже два! Но, кажется, мой телефон решил, что сегодня выходной, или я просто научился выключать их во сне, не приходя в сознание.       — Тэхён-а, ты как всегда, — добродушно проворчал Джин, хотя в его голосе слышалось облегчение. — Мы уже думали, что ты решил начать сольную карьеру в мире снов.       — Извините, — Тэхён виновато улыбнулся, присаживаясь на свободный край дивана и делая большой глоток кофе. — На примерке задержали, потом эта пробка на мосту... я правда старался.       Намджун посмотрел на него строго, но без настоящей злости. Он привык к специфическому ритму жизни Ким Тэхёна. Лидер перевел взгляд на часы — массивный цифровой циферблат над пультом неумолимо отсчитывал минуты.       — Ладно, Тэ, раз ты здесь — готовься, пойдешь третьим, — Намджун снова обернулся к менеджеру. — А что с Чимином? Прошло пятнадцать минут. Это уже не просто «задержка».       Менеджер Седжин нахмурился, в третий раз набирая номер Пака. Он отошел к окну, прижимая трубку к уху. В комнате повисла тяжелая пауза. Юнги чувствовал, как у него начинает ныть затылок от напряжения. Он знал, что Тэхён действительно мог проспать — это было в его духе, это было «по-человечески». Но Чимин... Чимин, который приходил на репетиции за час до начала, который был воплощением пунктуальности и самоконтроля, опаздывал на запись заглавного трека.       — Не берет, — глухо произнес менеджер, возвращаясь к столу. — И на примерке сказали, что он ушел оттуда сорок минут назад. Сказал, что едет прямо сюда.       — Может, в пробке застял? — предположил Чонгук, поглядывая на Юнги, который сидел подозрительно тихо. — Сеул сегодня стоит намертво.       — В пробке можно ответить на звонок, — отрезал Юнги. Его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Мы не можем ждать вечно. Давайте начинать запись тех, кто здесь. Время студии стоит бешеных денег, а наше — еще дороже.       Намджун кивнул, соглашаясь с логикой Юнги, хотя в его глазах застыло беспокойство. Атмосфера в студии изменилась. Легкий флер утренней сонливости и шуток Тэхёна испарился, уступив место тревожному ожиданию. Все начали расходиться по своим позициям, но каждый из них то и дело поглядывал на входную дверь.       Чимина не было. И это отсутствие теперь не казалось «привычной спешкой». Оно пахло бедой, которую Юнги уже ощущал вчера на парковке, и которую теперь начинали чувствовать остальные.       Работа над новой песней, которую они назвали коротким и резким словом — «Reset», началась в атмосфере предельной концентрации. Это был трек, сочетающий в себе тяжелые басовые линии и пронзительные, почти кричащие вокальные вставки. Песня о моменте, когда ты доходишь до дна и единственное, что остается — это нажать кнопку перезагрузки, стерев себя прежнего.       Первым в кабину зашел Намджун. Его рэп-партия была фундаментом. Он стоял перед микрофоном, широко расставив ноги, и его голос — глубокий, с характерным рокотом — заполнял наушники присутствующих. Он читал о давлении ответственности, о том, как трудно не сломаться под весом собственной короны. Звукоинженер фиксировал дорожку за дорожкой: основной голос, даблы, акценты. Намджун был профессионалом — он выдавал нужную эмоцию с третьего дубля, но продолжал работать, пока каждый слог не стал бить точно в цель.       За ним последовал Джин. Его задача была самой сложной в плане передачи светлой грусти. «Reset» требовал от него перехода с мягкого субтона на мощный, открытый вокал.       — Больше отчаяния в конце фразы, Сокджин-а, — просил продюсер через интерком. Джин кивал, прикрывал глаза и снова запевал, вытягивая ноты, которые, казалось, вибрировали в самом воздухе. Его голос в этой песне звучал как последний вдох перед погружением под воду.       Тэхён принес в трек свою фирменную густую темноту. Его бархатный баритон идеально ложился на минорные аккорды. Он записывался долго, пробуя разные варианты прочтения строчки «Я забыл свое имя». Он шептал, почти рычал, и в итоге они выбрали вариант, от которого по коже бежали мурашки. Тэхён выглядел полностью погруженным в себя, его взгляд был расфокусирован — он жил в этой музыке.       Хосок и Чонгук работали тандемом над динамическими частями. Чонгук, как всегда, поражал стабильностью. Его вокал был острым и чистым, словно лезвие скальпеля. Он записывал свои адлибы один за другим, не зная усталости, добиваясь того самого «коммерческого» блеска, который делает песню хитом. Хосок же добавил треку нерва — его ритмичные вставки в куплетах создавали ощущение бега с препятствиями.       Юнги слушал всё это, не пропуская ни одного звука. Он делал пометки в своем блокноте, иногда переглядываясь со звукоинженером. «Reset» получался мощным, сырым и пугающе честным. Но в этом идеальном пазле не хватало самого главного фрагмента — той самой «надтреснутой нежности», которую должен был принести Чимин.       К четырем часам дня основные партии были закончены. Воздух в студии был перегрет от работы аппаратуры и напряжения людей. Все были вымотаны, но довольны результатом. Однако общее молчание становилось всё более гнетущим. Осталась только часть Юнги и… его совместный бридж с Чимином.       Когда пришла очередь Юнги, в студии воцарилась тишина особого рода. Все знали: когда Мин заходит в кабину, воздух вокруг него будто застывает. Он снял толстовку, оставшись в простой черной футболке, и медленно прошел за стекло. Его движения были расчетливыми, почти механическими, но внутри бушевал шторм.       Чимина всё ещё не было. Прошло уже несколько часов. Телефон Пака по-прежнему молчал, и это молчание било по нервам Юнги сильнее, чем любой шум.       Юнги надел наушники, поправил микрофон и жестом показал звукоинженеру, что готов. Как только в ушах раздались первые такты «Reset» — тяжелые, бьющие в виски басы — он закрыл глаза. Его партия была острой, злой и предельно искренней. Он читал о том, как трудно сжигать мосты, когда ты сам стоишь на них.       — «Стирай до костей, пока не останется только правда...» — его голос звучал низко, с той самой фирменной хрипотцой, которая пробирала до костей.       Он записывался с одного дубля, почти не делая пауз. Юнги вкладывал в каждое слово всё своё раздражение, весь свой страх за Чимина, всю свою усталость. Для него эта запись была способом выплеснуть то, что он не мог сказать словами. Его рэп не просто ложился на бит — он вгрызался в него.       За стеклом Намджун и Хосок обменялись короткими взглядами. Они видели, что Юнги сегодня «в ударе», но это был опасный драйв, рожденный из тревоги.       — Еще раз припев, Юнги-я, — раздался голос продюсера. — Нужно чуть больше агрессии в финале.       Юнги кивнул, вытирая пот со лба. Он чувствовал, как пересыхает в горле, но не просил воды. Он хотел закончить свою часть как можно быстрее, чтобы иметь право сорваться с места и поехать искать этого невыносимого мальчишку. Каждая строчка, которую он произносил, казалась ему посланием, которое Чимин должен был услышать, но которого здесь не было, чтобы воспринять.       Когда последняя дорожка была записана, Юнги не стал выходить сразу. Он остался стоять перед микрофоном, тяжело дыша и глядя на пустую вокальную кабину напротив — ту, где должен был стоять Чимин. Ощущение незавершенности песни давило на него физически. Без голоса Чимина «Reset» была лишь красивым каркасом без души.       Юнги вышел в холл, его лицо было бледным и непроницаемым. Он взял свой стакан с водой, но руки едва заметно дрожали.       — Всё ещё тишина? — спросил он у менеджера Седжина, не глядя ему в глаза. — Да, Юнги. Тишина.       В этот момент дверь студии с грохотом распахнулась, ударившись о стопор, заставив всех присутствующих вздрогнуть.       На пороге стоял Чимин.       Он выглядел так, будто только что пробежал марафон через зону боевых действий. Его обычно идеально уложенные волосы были взъерошены и торчали в разные стороны, пряди слиплись от пота. Лицо было пугающе бледным, почти серым, а глаза — лихорадочно блестящими и покрасневшими. На нем была объемная куртка, которую он нервно сжимал у горла.       — Я... я здесь, — выдохнул он, едва переводя дыхание. Его голос звучал сипло, намного хуже, чем вчера. — Простите. Пожалуйста, простите меня.       Менеджер Седжин подскочил к нему, его лицо выражало смесь облегчения и ярости:       — Чимин! Где тебя носило? Мы оборвали тебе телефон! Прошло четыре часа!       — Я был на примерке... — затараторил Чимин, пятясь назад под тяжелыми взглядами мемберов. — Там всё затянулось, мастер долго подгонял костюм для заглавки, а потом... потом я попал в ужасную пробку. Телефон разрядился, я не мог позвонить, я... я бежал от самого перекрестка, чтобы быстрее...       Оправдания звучали нелепо и рвано. Все знали, что от ателье до студии даже в самый жуткий час пик можно добраться быстрее, а в каждой машине есть зарядное устройство. Чимин врал, и врал неумело, путаясь в словах. Он избегал смотреть на Юнги, который застыл у пульта, сжимая стакан с водой так сильно, что костяшки пальцев побелели.       — Ты хотя бы понимаешь, что мы почти закончили без тебя? — голос Намджуна был тихим, но в нем слышался металл. — Мы ждали только твою часть.       — Я сейчас всё сделаю, — Чимин судорожно начал стягивать куртку, его руки заметно дрожали. — Я готов. Я распевался в машине. Я запишу всё с первого раза, обещаю.       Он выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок или расплачется прямо здесь. От него исходил странный, едва уловимый шлейф — смесь резкого парфюма, мяты и чего-то едкого, что он так отчаянно пытался скрыть за спешкой. Он суетился, ронял вещи, пытался казаться бодрым, но эта бодрость была натянута, как струна, которая вот-вот лопнет.       — Живее, Чимин, у нас мало времени, — бросил продюсер, возвращаясь к мониторам. — Заходи в кабину. Юнги, ты останься, нужно переписать бридж вместе.       Чимин кивнул, не поднимая головы, и бросился к стеклянному боксу. В этот момент Юнги как раз выходил из него. Они столкнулись прямо в узком дверном проеме.       Чимин врезался плечом в грудь Юнги и на мгновение замер, затаив дыхание. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Юнги почувствовал, как от Чимина исходит жар, словно у того была лихорадка. Но сильнее всего ударил запах. Несмотря на все усилия Чимина замаскировать его, Юнги, который сам курил годами, мгновенно уловил тяжелый, застоявшийся запах дыма, который пропитал кожу и волосы младшего.       Юнги схватил его за локоть, удерживая на месте. Его взгляд впился в расширенные зрачки Чимина.       — Примерка, значит? — процедил Юнги так тихо, чтобы слышал только Пак. Чимин дернулся, пытаясь высвободиться, его глаза наполнились паникой.       — Хён, пусти... мне надо записываться... — прошептал он, умоляюще глядя на старшего.       Юнги медленно разжал пальцы. Он видел, как Чимин буквально влетел в вокальную кабину, словно спасаясь от преследования. Сердце Юнги пропустило удар. Он понял, что Чимин не просто курил сигареты, чтобы успокоиться. В его движениях было слишком много хаотичной энергии, а в глазах — пугающая пустота.       Мин поправил футболку и медленно вошел вслед за ним. Им предстояло записать самую эмоциональную часть песни вместе, и Юнги не знал, хватит ли у него сил не сорваться на крик прямо перед микрофоном.       В вокальной кабине воцарилась удушливая тишина. Юнги стоял у одного микрофона, Чимин — у другого, напротив. Между ними было меньше метра, но казалось, что их разделяет пропасть.       Чимин выглядел странно. Несмотря на то что в студии было довольно жарко от работающей аппаратуры, он стоял, плотно застегнутый на все пуговицы, пряча руки в длинных рукавах. Его пальцы, выглядывающие из ткани, беспрестанно перебирали край стойки микрофона. Он старался не смотреть на Юнги, сосредоточив взгляд на тексте, который знал уже наизусть.       — Начинаем с бриджа, — раздался голос продюсера в наушниках. — Чимин, твоя очередь. Дай нам ту самую надтреснутую эмоцию, о которой мы говорили. Поехали. Заиграл минус. Чимин сделал глубокий вдох — Юнги услышал, как этот вдох получился судорожным, с легким хрипом в глубине легких.       — «Я смываю следы... в этой мертвой воде...» — запел Чимин. Первая строчка прозвучала неуверенно. На второй его голос предательски дрогнул, сорвавшись на фальшивую ноту. Он замолчал, закусив губу.       — Стоп, — оборвал продюсер. — Чимин, что с голосом? Слишком много песка. Ты распевался?       — Да... простите, еще раз, — Чимин судорожно сглотнул.       Второй дубль был не лучше. Он пел, словно через силу, его связки были зажаты, а дыхания не хватало на длинные фразы. Юнги видел, как по виску Чимина стекает пот. Руки младшего дрожали так сильно, что лист с текстом в его руках начал мелко шелестеть, и этот звук поймал чувствительный микрофон.       — Чимин, расслабься! Ты звучишь так, будто тебя душат, — в голосе продюсера появилось раздражение. — Юнги, попробуй вступить вторым голосом, может, это его поддержит.       Они начали снова. Юнги читал свою часть низко, почти шепотом, пытаясь создать опору для вокала Чимина. Он видел, как Чимин зажмурился, пытаясь вытолкнуть из себя звук, как вздулись вены на его шее. В какой-то момент Чимин поднял руку, чтобы поправить наушник, и рукав его кофты задрался, обнажая бледное запястье. Юнги заметил, как сильно пульсирует жилка на его руке.       Чимин сбился на середине фразы и закашлялся — сухим, надсадным кашлем, который никак не мог остановить. Он согнулся пополам, прижимая ладонь к груди.       — Я... я сейчас... одну минуту... — прохрипел он, не поднимая глаз.       Юнги смотрел на него сверху вниз, и внутри него всё переворачивалось от смеси гнева и невыносимой боли за этого парня. Чимин разрушал себя прямо здесь, под прицелом микрофонов, и самым страшным было то, что он продолжал пытаться играть роль «идеального вокалиста», когда от него осталась лишь тень.       Звукоинженер нажал на паузу, и в наушниках воцарилась давящая тишина. Продюсер что-то раздраженно объяснял ассистенту за стеклом, отключив микрофон обратной связи. Чимин стоял, не шевелясь, уставившись в пол, его плечи мелко дрожали.       Юнги понял: если сейчас не вмешаться, Чимин просто рассыплется на куски.       — Эй, — негромко позвал Юнги. Чимин не поднял головы. — Посмотри на меня.       Юнги подошел вплотную и, нарушая все границы личного пространства, положил руки на плечи младшего. Через плотную ткань кофты он почувствовал, какой Чимин горячий и одновременно напряженный, как натянутая струна.       — Послушай, — голос Юнги стал низким и мягким, каким он бывал только в моменты крайней необходимости. — Забудь про продюсера. Забудь про микрофон. Здесь только я и ты. Ты слышишь мой ритм? Просто подстройся под него.       Чимин наконец поднял глаза — в них была такая бездонная усталость и отчаяние, что у Юнги на секунду перехватило дыхание.       — Я не могу, хён... голос... он не слушается, — прохрипел Чимин.       — Слушается. Ты просто пытаешься петь «правильно», а в этой песне нужно петь «больно». У тебя этой боли сейчас через край, Чимин-а. Просто выплесни её в меня. Я подхвачу.       Юнги не отпускал его плеч, пока дыхание Чимина не стало чуть ровнее. Когда продюсер снова включил связь, Юнги подал знак рукой. Они начали запись. Строчки давались с огромным трудом. Чимин срывался, голос хрипел, иногда он просто замолкал, закусывая губы до крови, но Юнги был рядом — он направлял его взглядом, кивками, своим присутствием. В итоге, после десятков мучительных дублей, им удалось записать тот самый бридж. Он звучал сыро, надрывно и пугающе реально. Это не было идеальное пение, но это был «Reset».       Когда они вышли из звукозаписывающей кабины в общий холл, Чимин попытался сразу проскочить к выходу, на ходу натягивая куртку. Но Юнги, который был быстрее, преградил ему путь. Остальные уже разошлись или обсуждали что-то в другом конце коридора, так что они остались относительно наедине. Лампы дневного света нещадно высвечивали землистый цвет лица Чимина.       — Стой, — отрезал Юнги. — Теперь поговорим серьезно. Что это было, Чимин?       — Я же сказал, хён, пробки, примерка... — Чимин начал свою заученную мантру, нервно поправляя рюкзак.       — Хватит мне врать! — Юнги сделал шаг вперед, заставляя Чимина вжаться спиной в стену. — Ты опоздал на четыре часа. Ты пришел с голосом, который звучит так, будто ты всю ночь глотал гравий. От тебя несет мятой и дешевым парфюмом так сильно, что глаза слезятся. Что происходит? Ты связался с кем-то? У тебя проблемы?       — Нет никаких проблем! — выкрикнул Чимин, и его голос сорвался на хрип. — Я просто устал. Я не робот, Юнги-хён! Я не могу быть идеальным всегда.       — Усталость не заставляет руки дрожать так, что ты не можешь держать лист с текстом, — Юнги сверлил его тяжелым, проницательным взглядом. — Ты что-то принимаешь? Или ты просто решил уничтожить свою карьеру за один вечер?       Чимин молчал, его губы дрожали. Он выглядел как человек, загнанный в угол, который вот-вот либо упадет на колени, либо бросится в атаку.       Чимину казалось, что стены холла смыкаются вокруг него. Давление со стороны Юнги, этот его рентгеновский взгляд, пробирающий до самых потаенных страхов, — всё это было невыносимо. Ему жизненно необходим был воздух. Любой, даже пропитанный смогом и холодом.       — Не здесь, хён. Пожалуйста, — выдавил из себя Чимин и, не дожидаясь ответа, рванул к выходу на служебную лестницу, ведущую на задний двор студии.       Юнги последовал за ним тенью. Когда они вышли на улицу, вечерний Сеул встретил их колючим ветром. Чимин сразу отошел к парапету, его пальцы судорожно нырнули в карман куртки. Он выудил пачку и зажигалку с такой скоростью, словно от этого зависела его жизнь.       Чик. Чик. Огонек вспыхнул, освещая его впалые щеки и лихорадочный блеск в глазах. Чимин затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул в сумерках. Он выдохнул густое облако дыма прямо в холодный воздух, даже не пытаясь отвернуться от Юнги.       Юнги стоял в паре шагов, скрестив руки на груди. Его лицо превратилось в каменную маску разочарования. Он молчал, и это молчание было громче любого крика. Он просто сверлил Чимина взглядом, фиксируя, как тот жадно, почти болезненно курит, как его плечи постепенно опускаются, а лицо приобретает то самое выражение ложного спокойствия, которое так пугало Юнги вчера на парковке.       — Значит, теперь это твое решение всех проблем? — наконец произнес Юнги, и его голос был холоднее ветра.       Чимин застыл с сигаретой у губ. Его задело не само замечание, а тот тон, которым это было сказано — тон учителя, отчитывающего безнадежного ученика.       — А у тебя есть решение получше, хён? — огрызнулся Чимин, не оборачиваясь. — Ты всегда такой правильный. Ты всегда знаешь, как надо. А я — нет! Я просто хочу, чтобы эта долбаная музыка в моей голове хоть на минуту замолчала!       Юнги сделал шаг ближе, его голос стал опасно тихим:       — И как, помогает? Судя по тому, что я слышал в кабине, музыка не просто молчит — она умирает вместе с твоими связками. Ты хоть понимаешь, что превращаешься в тень?       — Да что ты понимаешь?! — Чимин резко развернулся. Его лицо исказилось от гнева и обиды. — Ты не имеешь права меня судить! Ты не знаешь, как это — когда ты каждый день просыпаешься с чувством, что ты недостаточно хорош! Что «Reset» — это не песня, а приговор!       Чимин посмотрел на наполовину выкуренную сигарету. Ярость захлестнула его. Он с силой прижал окурок к подошве своего дорогого ботинка, чувствуя кожей жар, а затем, не глядя, швырнул его прямо на асфальт под ноги Юнги.       — К черту всё это. К черту тебя, хён! — выкрикнул он.       Он развернулся и почти бегом бросился к своей машине. Юнги остался стоять на месте, глядя на дымящийся окурок у своих ног. Он видел, как Чимин прыгнул за руль, как взревел мотор и как машина, визжа шинами, сорвалась с места, скрываясь в темноте города.       В салоне автомобиля было душно, но Чимина колотило. Он вцепился в руль так, что пальцы онемели.       — Черт! Черт! Черт! — выкрикивал он, нанося резкие удары ладонями по рулевому колесу. Каждый удар отдавался болью, но он её не замечал. Его трясло от осознания того, что он только что наговорил Юнги. Юнги, который вчера его согрел. Юнги, который сегодня вытянул его на записи. Чимин чувствовал себя последней мразью, но яд внутри него требовал выхода.       Он бросил быстрый взгляд на соседнее сиденье, где лежал его рюкзак. И тут его взгляд упал на аккуратно сложенную черную ткань, лежащую сверху.       Толстовка. Та самая, которую Юнги накинул на него вчера.       Чимин затормозил на светофоре и на мгновение закрыл глаза, уронив голову на руль. Он ведь постирал её. Всю ночь он следил, чтобы она высохла, чтобы от неё не пахло сигаретами, чтобы вернуть её сегодня в идеальном состоянии как знак того, что он ценит заботу хёна. Он возил её с собой весь день, на примерку, в пробках... и в итоге в этой безумной спешке и ссоре он просто забыл её отдать.       Чувство вины накрыло его новой волной. Он хотел быть благодарным, а в итоге швырнул сигарету под ноги единственному человеку, которому было не всё равно.       Путь домой превратился в размытую ленту огней. Чимин вел машину на автопилоте, едва осознавая реальность: огни встречных авто расплывались в длинные неоновые полосы, а звуки города казались приглушенными, словно он находился под водой. Сознание плыло. То ли от пережитого стресса, то ли от того «тумана», в который он добровольно погружал себя последние недели, чтобы не чувствовать боли.       Когда он наконец переступил порог своей квартиры, тишина обрушилась на него всей тяжестью. Чимин не стал включать свет. В полумраке прихожей он скинул обувь и, пошатываясь, дошел до дивана, сжимая в руках рюкзак. Он вытащил из него толстовку Юнги.       Она была чистой, пахла кондиционером для белья, но Чимину казалось, что в самих волокнах ткани всё еще живет та невидимая сила и спокойствие, которые исходили от старшего на парковке. Ему было невыносимо холодно — знобило изнутри, от самого сердца. Дрожащими руками он стянул с себя куртку и снова надел черную толстовку.       Как только молния скользнула вверх, Чимин почувствовал, как его накрывает странное, болезненное облегчение. Он буквально зарылся лицом в высокий воротник, сворачиваясь калачиком на диване. Ткань касалась его кожи, и в этом тактильном контакте было больше смысла, чем во всех словах, сказанных в студии.       В этой одежде он чувствовал себя защищенным от самого себя. Это была единственная вещь в его жизни, которая не требовала от него быть «айдолом». Он вдыхал запах чистоты, сквозь который его воображение всё равно рисовало терпкий аромат сандала и кофе. Чимин закрыл глаза, и в этом тумане усталости и вины ему на мгновение показалось, что Юнги всё еще рядом, что он не швырял в него окурок и не кричал.       Ему было комфортно. Так комфортно, что впервые за долгое время он провалился в тяжелый, беспробудный сон, не нуждаясь в дополнительном допинге. Толстовка стала его спасательным кругом в океане, где он уже давно шел ко дну.       Сон Чимина был рваным, наполненным обрывками фраз и тенями, но даже в этом забытьи его разум возвращался в ту точку отсчета — холодную, залитую безжизненным светом люминесцентных ламп парковку.       Он помнил, как стоял там, на грани полного эмоционального коллапса. В тот вечер воздух казался густым, как клейстер, и каждый вдох давался с трудом. Чимин отчетливо воскрешал в памяти момент, когда Юнги подошел к нему. В глазах старшего не было той привычной колючей иронии; в них отражалось что-то пугающе мягкое, почти осязаемая печаль.       Чимин вспомнил, как Юнги снимал толстовку. Движения были скупыми, будничными, но для Чимина они выглядели как акт величайшего милосердия. Когда тяжелая, еще хранящая жар чужого тела ткань опустилась на его продрогшие плечи, мир вокруг перестал существовать. Остался только этот черный хлопок и ощущение, что его — разбитого, грязного от собственных мыслей и запаха дешевого табака — решили прикрыть от мира.       «Надень. Ты синий весь».       Эти слова крутились в голове Чимина бесконечным рефреном. Юнги не спрашивал, что случилось. Он не читал нотаций. В тот вечер он просто увидел, что Чимину холодно — физически и внутренне — и отдал единственное, что могло согреть.       Лежа сейчас в темноте своей квартиры, Чимин сильнее сжал пальцами рукава. Он вспоминал, как Юнги тогда смотрел на него — не как на коллегу, не как на «золотой голос» компании, а как на человека, который вот-вот рассыплется в прах. И эта забота, выраженная в простой вещи, пугала Чимина больше, чем любой гнев. Потому что гнев он заслужил, а такую тихую, безоговорочную поддержку — нет.       Он вспомнил, как Юнги уходил, не оборачиваясь, оставляя за собой шлейф уверенности. В тот вечер Чимину казалось, что эта толстовка — временное убежище. Но теперь, прижимаясь щекой к мягкой ткани, он понимал: этот жест стал его проклятием. Он привязал его к Юнги крепче, чем любые контракты или общие песни. Юнги дал ему тепло, которое Чимин теперь боялся потерять больше, чем саму жизнь, и именно поэтому сегодняшний срыв на парковке ощущался как предательство самого святого, что у него осталось.       Юнги стоял неподвижно, глядя на то место, где только что исчез за поворотом автомобиль Чимина. Звук взвизгнувших шин всё еще вибрировал в ушах, смешиваясь с гулом ночного города, но здесь, на парковке, воцарилась противоестественная, мертвая тишина.       У его ног лежал окурок — смятый, раздавленный с такой яростью, будто Чимин пытался уничтожить не просто тлеющий табак, а само присутствие Юнги в своей жизни.       — Идиот, — выдохнул Юнги в пустоту, и его голос прозвучал надтреснуто.       Он медленно опустился на корточки, глядя на этот жалкий остаток сигареты. В голове не укладывалось, как они дошли до этой точки. Юнги привык к капризам, к усталости, к нервным срывам перед камбэком — это было частью их работы. Но то, что он видел сегодня в глазах Чимина, не было просто усталостью. Это была глухая, беспросветная оборона. Чимин возводил стены быстрее, чем Юнги успевал находить в них трещины.       Юнги вспомнил тот вечер, когда отдал ему толстовку. Тогда ему казалось, что он протягивает руку тонущему. Он видел хрупкость Пака, его беззащитность перед холодом и собственными демонами. Он думал, что этот жест станет мостом, по которому они смогут пройти к честному разговору.       «Я облажался», — подумал Юнги, поднимаясь и вытирая лицо ладонями.       Он почувствовал себя беспомощным. Он — Мин Юнги, который привык препарировать эмоции и укладывать их в четкие ритмы и рифмы, — совершенно не понимал, что делать с живым, кровоточащим человеком, который отталкивает любую помощь. Его пугало это преображение: из нежного, стремящегося к совершенству Чимина в этого ершистого, пахнущего гарью и ложью незнакомца.       Самым страшным было осознание того, что Чимин перестал ему доверять. Тот бросок сигареты под ноги был не просто жестом психоза — это был разрыв связи. Юнги чувствовал, как внутри него растет холодное предчувствие катастрофы. «Reset» — песня об очищении, но Чимин, кажется, решил очиститься не от боли, а от всех, кто пытался его от этой боли спасти.       Он постоял еще немного, глядя на ночное небо, затянутое смогом, а затем медленно пошел к своей машине. Он знал, что завтра им придется делать вид, что ничего не произошло. Впереди были недели репетиций, съемок и фальшивых улыбок. Но Юнги уже понимал: та версия Чимина, которую он знал и оберегал, исчезла в дыму этой парковки.