Зависимость

      Месяц превратился в бесконечный цикл паранойи и скрытого наблюдения. Юнги вел собственное расследование, превратившись в тень Чимина. Он изучил каждый препарат, который упоминал младший, он тайком проверял его мусорные корзины, он созванивался с тем самым «врачом» из Итэвона, угрожая ему связями и судом, если тот еще раз продаст Чимину хоть одну дрянь.       Юнги пытался действовать мягко: он приносил Чимину чистую воду, заставлял его есть горячую еду и проводил в его квартире по несколько часов, просто сидя рядом и работая за ноутбуком. Но прогресс был призрачным. Чимин научился виртуозно прятаться. Он стал тише, покорнее, но Юнги видел, как за этой покорностью скрывается ломка, которую младший научился маскировать под обычную усталость.       Это был месяц жизни на два фронта. В компании Юнги играл роль спокойного наставника, уверяя мемберов, что Чимин «восстанавливается». А в четырех стенах квартиры Пака он вел войну с демонами, которые становились всё сильнее.       Спустя четыре недели Намджун зажал Юнги в углу студии.       — Хён, ты обещал, что он пойдёт на контакт, — Намджун выглядел измотанным. — Но он до сих пор не обедает с нами. Он не смотрит в глаза. Он выполняет движения на репетициях, но он как робот. Ты уверен, что справляешься? — Юнги сжал челюсти.       — Он закрылся, Джун. Это глубокая депрессия. Ему тяжело признать, что он был слаб перед нами. Дай мне еще немного времени. Я усилю меры, буду оставаться у него на ночь чаще.       Юнги чувствовал, как земля уходит из-под ног. Чимин действительно перестал идти на контакт даже с ним. Он принимал заботу Юнги, но между ними выросла стеклянная стена. Чимин перестал спорить, он просто молча кивал, а в его глазах Юнги видел только одно: желание, чтобы все поскорее ушли и оставили его наедине с его «спасением».       Состояние Чимина превратилось в зыбучие пески. Грань между реальностью и наркотическим туманом окончательно стерлась. Дни сливались в бесконечное полотно из вспышек света в танцевальном зале и вязкой тишины дома. Ему было «плохо так, что уже хорошо» — то пограничное состояние, когда тело перестает ощущаться своим, а боль становится чем-то далеким и несущественным.       В этом хаосе у него остался единственный якорь. Та самая черная толстовка Юнги, которую хён отдал ему на парковке много недель назад, когда всё только начиналось. Чимин не вернул её тогда, не вернул и позже. Она стала его коконом. Когда действие очередной дозы начинало идти на спад и мир вокруг становился колючим и холодным, Чимин забирался в эту толстовку с головой.       Она пахла Юнги — едва уловимым ароматом горького кофе, студийной пыли и чего-то родного, напоминающего о временах, когда всё было просто. Для Чимина эта вещь стала единственной связью с миром живых. Пока он был в ней, ему казалось, что Юнги всё еще рядом, что он не осуждает, а просто молча защищает его от всего мира.       В этой толстовке было невероятно комфортно спать. Чимин, страдающий от хронической бессонницы, только в ней мог провалиться в подобие отдыха. Она была на несколько размеров больше, длинные рукава полностью скрывали его мелко дрожащие пальцы и свежие следы на сгибах локтей.       Он зарывался лицом в высокий воротник, вдыхая остатки чужого запаха, и на мгновение ему казалось, что он снова в безопасности. Толстовка стала его любимой вещью, почти второй кожей. Он надевал её дома, он ходил в ней по квартире, и постепенно она стала его несменным атрибутом, скрывающим не только тело, но и душу.       День съемок клипа наступил внезапно. Чимин был настолько дезориентирован из-за очередной бессонной ночи и утренней дозы, призванной «собрать» его для камер, что действовал на автопилоте. Когда менеджер постучал в дверь гримерки, чтобы вызвать его на площадку для первой сцены, Чимин просто встал и пошел.       Он вышел к декорациям прямо в этой самой черной кофте Юнги. Он настолько привык к ней, она настолько срослась с его чувством комфорта, что он просто забыл её снять и заменить другой — сценической.       Юнги, стоявший у мониторов, замер. Он сразу узнал свою вещь. Выцветший принт на спине, характерный излом капюшона — это была его старая кофта. Но больше всего его поразило то, как Чимин в ней выглядел: он казался в ней совсем маленьким, потерянным ребенком, который пытается спрятаться в одежде взрослого. Чимин стоял посреди павильона, моргая от яркого света софитов, и явно не понимал, почему на него все смотрят. Он просто выпал из реальности, забыв, где заканчивается его личное убежище и начинается работа.       Съемки клипа превратились в изнурительный марафон. Чимин двигался как во сне. Его координация подводила, он постоянно путал углы поворота и запаздывал на долю секунды, ломая общую синхронность. Режиссер раз за разом кричал «Стоп!», и вся группа была вынуждена возвращаться на исходные позиции.       Парни обливались потом под тяжелыми софитами, их усталость росла с каждым часом. Юнги не сводил с Чимина глаз. Он видел, как тот бледнеет, как его движения становятся всё более вялыми, несмотря на лихорадочный блеск в глазах. Каждый раз, когда музыка смолкала, Чимин виновато опускал голову, кутаясь в (уже в его) толстовку, которую он всё же отказался снимать, заявив стилистам, что «ему так теплее репетировать». К семидесятому дублю атмосфера на площадке накалилась до предела.       На съемочной площадке повисла душная, наэлектризованная тишина. После двенадцатого неудачного дубля одной и той же связки музыка резко оборвалась. Менеджер, обычно спокойный и выдержанный, сорвался. Его крик разрезал пространство павильона, заставив техперсонал вздрогнуть.       — Чимин! Ты издеваешься над нами?! — Седжин быстрыми шагами вышел в центр кадра, его лицо раскраснелось от ярости. — Посмотри на часы! Люди работают четырнадцать часов без перерыва! Из-за твоей «рассеянности» мы стоим на месте уже три часа! Ты вообще здесь? Ты в сознании?!       Чимин замер. Он стоял, опустив голову так низко, что капюшон толстовки Юнги почти полностью скрывал его лицо. Его плечи мелко дрожали. Он хотел что-то ответить, оправдаться, сказать, что свет софитов прожигает ему мозг, а пол уходит из-под ног, но слова застряли в горле. Он просто хватал ртом воздух, чувствуя, как паника ледяной волной накрывает его изнутри.       — Ты подводишь группу! Ты подводишь компанию! — продолжал греметь менеджер, подходя к нему вплотную. — Если ты не можешь собраться, так и скажи, и мы найдем способ закончить это без тебя! Ты ведешь себя как дилетант, а не как артист мирового уровня!       Чимин еще сильнее сжался, его пальцы судорожно вцепились в края толстовки Юнги, ища в ней ту самую защиту, которую она дарила ему ночью. Он был на грани обморока или истерики.       — Хватит.       Голос Юнги прозвучал негромко, но в нем было столько стали, что Седжин мгновенно замолчал и обернулся. Юнги медленно вышел из тени за камерами, его взгляд был ледяным и опасным.       — Хватит орать, Седжин-ним, — Юнги встал между менеджером и Чимином, физически закрывая младшего своей спиной. — Ты видишь, что он не в порядке. Криками ты не заставишь его мышцы работать лучше. Он болен, у него истощение. Мы закончим эту сцену, но только после того, как он посидит пять минут.       — Юнги, у нас график! — попытался возразить менеджер, но осекся под тяжелым взглядом рэпера.       — График не стоит его жизни, — отрезал Юнги. Он обернулся к Чимину и, понизив голос до едва слышного шепота, положил руку ему на плечо. — Дыши, Чимин-а. Просто дыши. Я здесь. Никто больше не скажет тебе ни слова.       Чимин поднял на него глаза, полные слез и немого обожания. В этот момент для него во всем мире существовал только Юнги — его единственный защитник, его щит и его последняя надежда.       Часы на стене студии показывали три часа ночи. Гулкое эхо шагов техперсонала постепенно затихало — основную часть группы и остальных мемберов Намджун, по настоянию Юнги, распустил. На площадке остались только дежурный оператор, пара осветителей и они двое.       Чимин сидел на высоком режиссерском стуле, утопая в огромной черной толстовке Юнги. Его лицо в свете единственного оставшегося прожектора казалось алебастровым, а под глазами залегли тени цвета переспелой сливы. Его трясло — не то от холода кондиционеров, не то от подступающей ломки, которую он так отчаянно пытался скрыть за стеной молчания.       — Хён… — его голос был едва слышным шелестом. — Почему ты не уехал с ними? — Юнги, который в это время проверял мониторы, медленно обернулся. Он выглядел не менее измотанным, но в его позе не было той хрупкости, что сквозила в каждом движении Чимина.       — Потому что нам нужно закончить этот дубль, Чимин-а. И потому что я не оставлю тебя здесь одного в таком состоянии. —  Чимин судорожно сглотнул. Вина, копившаяся в нем неделями, наконец прорвала плотину. Он закрыл лицо ладонями, и Юнги увидел, как задрожали его худые пальцы.       — Ты ненавидишь меня, да? — всхлипнул Чимин. — Я знаю, что ненавидишь. Я испортил всё. Смену, твой отдых… Ребята смотрят на меня так, будто я — обуза. И ты… ты должен злиться больше всех. Я заставил тебя врать им. Я заставил тебя торчать здесь до утра, глядя на то, как я лажаю дубль за дублем.       Он поднял на Юнги взгляд, полный такого первобытного страха и отчаяния, что у Юнги на мгновение перехватило дыхание. Чимин действительно верил, что его единственный якорь сейчас оборвется. Он ждал крика, ждал порицания, ждал, что Юнги развернется и уйдет, оставив его в этой темноте.       — Я не ненавижу тебя, глупый, — Юнги подошел ближе и присел на корточки прямо перед стулом Чимина, чтобы их глаза были на одном уровне. — Если бы я тебя ненавидел, я бы не стоял сейчас здесь. Я злюсь, это правда. Но я злюсь не на тебя. Я злюсь на то, что ты довел себя до состояния, когда не можешь отличить реальность от своего тумана. — Юнги протянул руку и аккуратно поправил капюшон на голове Чимина.       — Мы снимем эту сцену. Только ты и я. Без лишних глаз. И если тебе нужно будет сделать сто дублей — мы сделаем сто дублей. Просто посмотри на меня, Чимин. Не на камеру, не на менеджера. Смотри только на меня.       Чимин смотрел на него, и в его затуманенном сознании билась только одна мысль: он готов сделать что угодно, лишь бы Юнги продолжал так смотреть на него — с этой суровой, но бесконечной преданностью, которая была сильнее любой зависимости.       В павильоне приглушили все вспомогательные источники света, оставив лишь узкий, холодный луч, направленный в центр площадки. Декорация представляла собой минималистичную комнату с одной-единственной металлической перекладиной и зеркальным полом. По сценарию это была финальная сцена клипа — момент противостояния и одновременно болезненного единения двух героев.       Юнги скинул куртку, оставаясь в простой черной футболке. Он встал напротив Чимина, и тот невольно затаил дыхание. Сейчас, без лишнего шума и сотен глаз персонала, пространство между ними сжалось до размеров атома.       — Начали! — негромко скомандовал оператор.       Зазвучали первые такты музыки — тяжелые, вязкие биты, которые в тишине пустого зала казались ударами сердца. По задумке хореографа, Юнги должен был удерживать Чимина, не давая ему упасть, в то время как Чимин исполнял ломаные, экспрессивные движения, символизирующие борьбу с внутренними демонами.       Как только Юнги сделал первый шаг и его ладонь жестко легла на талию Чимина, младшего будто прошило разрядом тока. Это не было метафорой — его мышцы непроизвольно сократились, а по коже пробежала крупная дрожь. В тумане наркотического опьянения и физического истощения прикосновения Юнги ощущались гипертрофированно ярко. Там, где пальцы хёна касались ткани его толстовки (которую он так и не снял по просьбе режиссера, решившего, что оверсайз добавит драматизма), Чимин чувствовал почти обжигающий жар.       Юнги рванул его на себя, фиксируя в резком наклоне. Лицо Чимина оказалось в нескольких сантиметрах от лица Юнги. Он видел каждую пору на его коже, чувствовал его спокойное дыхание, которое резко контрастировало с его собственным прерывистым хрипом. Взгляд Юнги был пригвождающим. В нем не было «игры» — была лишь концентрация хищника, оберегающего свою добычу.       В следующей связке Юнги должен был перехватить руку Чимина за запястье. Когда его холодные, мозолистые от игры на пианино пальцы замкнулись именно на том месте, где под рукавом скрывались свежие порезы, Чимин вскрикнул внутри себя. Но это была не только боль. Это было странное, извращенное чувство защищенности. Ему казалось, что через этот контакт Юнги вкачивает в него свою силу, свою трезвость, свою непоколебимую волю.       Чимин закинул голову назад, закрывая глаза, и на мгновение полностью отдался в руки Юнги. Весь мир — с его камерами, графиками, менеджерами и таблетками — перестал существовать. Остался только этот ритм и ощущение чужих рук, которые не давали ему рассыпаться на куски. Каждый раз, когда их тела сталкивались в танце, Чимина «било током». Его мозг, измученный химией, интерпретировал это как единственное доказательство того, что он всё еще жив.       Он двигался так, как не двигался за весь съемочный день. Это была грация отчаяния. Юнги вел его, направлял, буквально перемещал его тело в пространстве, когда чувствовал, что Чимин начинает заваливаться. Это было похоже на интимный разговор в полной тишине, где каждое касание было признанием.       Когда музыка стихла, Юнги не сразу отпустил его. Он продолжал держать Чимина за плечи, глядя, как тот пытается восстановить дыхание. Чимин стоял, пошатываясь, и его сердце колотилось о грудную клетку так сильно, что ему казалось — Юнги слышит этот грохот через свои ладони.       — Снято! — выкрикнул оператор. — Это было чертовски круто. Чимин-а, откуда в тебе это взялось?       Чимин не ответил. Он не мог говорить. Он просто смотрел на Юнги, чувствуя, как внутри него всё выжжено этим странным электричеством, оставившим после себя лишь горькое осознание: он окончательно и бесповоротно пропал.       Холодный предрассветный туман окутал парковку студии, превращая фонари в тусклые, размытые пятна. Съемочная группа уже разошлась, и только пара машин сиротливо стояла у бетонных блоков. Тишина после многочасового музыкального грохота казалась оглушительной и почти болезненной.       Чимин, едва волоча ноги, вышел через служебный вход. На нем всё еще была та самая толстовка, пропитанная его потом и запахом студии. Он не пошел к своей машине. Вместо этого он завернул за угол, в самую густую тень, где камеры наблюдения не доставали до слепых зон. Его тело ломало. Электрический заряд, полученный от близости Юнги в кадре, испарился, оставив после себя лишь серую, липкую пустоту и нарастающий зуд под кожей.       Он дрожащими руками достал из кармана помятую пачку. Но это не были обычные сигареты. Он выудил самокрутку, скрученную второпях еще утром. Зажигалка сработала не сразу, высекая лишь искры, которые подсвечивали его мертвенно-бледное лицо. Наконец, кончик затлел, и густой, специфический запах — сладковатый, тяжелый, с химическим подтоном — поплыл в сыром воздухе.       Чимин затянулся так глубоко, что его легкие обожгло, и прислонился затылком к шершавой стене. Он закрыл глаза, ожидая, когда мир снова станет мягким и податливым.       — Ты думаешь, я не отличу запах табака от этой дряни?       Голос Юнги раздался совсем рядом, из темноты. Чимин вздрогнул, едва не выронив самокрутку, и испуганно распахнул глаза. Юнги стоял в паре метров, прислонившись к капоту своей машины. Он не уехал. Он ждал. Его лицо было скрыто козырьком кепки, но Чимин кожей чувствовал его тяжелый, разочарованный взгляд.       — Хён... — Чимин попытался спрятать руку за спину, как в их прошлую встречу на парковке, словно пойманный школьник, но было поздно. Дым предательски вился вокруг него. — Я просто... мне нужно было немного расслабиться. После съемок. У меня всё тело болит.       Юнги медленно подошел к нему. В этом тусклом свете он казался судьей, выносящим окончательный приговор. Он не стал вырывать самокрутку, не стал кричать. Он просто остановился в шаге от Чимина, вдыхая этот отравленный воздух.       — Это не сигареты, Чимин-а, — Юнги произнес это почти шепотом, и в этом шепоте было больше боли, чем в любом крике. — Ты обещал мне, что завяжешь. Ты клялся, что те таблетки — это предел. А теперь ты стоишь здесь и куришь синтетику, чтобы просто не чувствовать, как тебя трясет.       — Я не могу иначе! — вдруг выкрикнул Чимин, и его голос сорвался на хрип. — Ты видел, как я танцевал сегодня? Только благодаря этому я не упал! Ты сам сказал, что сцена была крутой! Это всё благодаря ей! Она дает мне силы быть тем, кем ты хочешь меня видеть!       — Мне не нужен твой суррогат, — Юнги резко шагнул вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Мне нужен ты. Настоящий. Даже если ты будешь лежать пластом и не сможешь поднять руки.       Чимин смотрел на него, и по его щекам потекли слезы, оставляя дорожки на гриме, который он так и не смыл. Он затянулся в последний раз, судорожно и жадно, а потом бросил окурок на асфальт и раздавил его носком кроссовка. Весь его боевой запал исчез, оставив лишь безграничную усталость.       Чимин стоял, опустив голову, и туман вокруг них казался плотным коконом, отрезающим их от остального мира. Действие химии медленно, вязкой волной начало растекаться по его венам, притупляя острые углы паники, но не стирая стыда. Он чувствовал себя обнаженным под взглядом Юнги, несмотря на объемную толстовку, которая всё еще хранила тепло их недавнего танца.       — Спасибо, хён, — выдохнул Чимин. Его голос был хрупким, как тонкий лед. — Юнги, который уже собирался что-то ответить — возможно, очередную резкую правду — замер. Он молча ждал продолжения, не сводя глаз с дрожащего силуэта младшего.       — За то, что было там, внутри... перед Седжином, — Чимин наконец поднял глаза, и в них, вопреки расширенным зрачкам, на мгновение промелькнула пугающая ясность. — Я стоял там и слышал его крик, но не мог пошевелить ни пальцем. Мне казалось, что если я открою рот, то из меня вырвется только вой. Я видел, как он злится, и понимал, что он прав... Я действительно был никем в тот момент. Просто пустым местом в худи. — Чимин сделал неверный шаг к Юнги, едва не потеряв равновесие, но вовремя ухватился за край его куртки.       — Если бы ты не подошел... если бы не встал между нами, я бы, наверное, просто рухнул там, на глазах у всей команды. Ты единственный, кто не стал требовать от меня «профессионализма», когда я даже дышать забывал. Ты защитил меня не как мембера группы, а как... — он запнулся, подбирая слово, — ...как человека. Которого еще стоит защищать. Хотя я сам в этом уже не уверен.       Юнги чувствовал, как пальцы Чимина судорожно сжимают ткань его куртки. Это не была просто благодарность за сорванную ссору. Это было признание в полной капитуляции. Чимин признавал, что без этой защиты, без этой стены, которую Юнги возвел вокруг него, его бы раздавили в пыль за считанные минуты.       — Ты благодаришь меня за то, что я стал твоим соучастником, Чимин-а, — Юнги накрыл ладонью его руку на своей груди, но не для того, чтобы убрать её, а чтобы почувствовать бешеный ритм пульса младшего. — Ты благодаришь меня за ложь. И это самое страшное.       — Но ты это сделал, — прошептал Чимин, и в его голосе прозвучало нечто похожее на болезненную нежность. — Ты всё еще здесь. Несмотря на то, что я курю эту дрянь у тебя на глазах. Спасибо, что не бросил меня на той парковке... и на этой тоже.       В этот момент Юнги понял, что его защита стала для Чимина новой формой зависимости. Младший цеплялся за него так же отчаянно, как за свои таблетки и самокрутки, и эта эмоциональная привязанность начинала пугать Юнги больше, чем химическая.       Чимин неловко отступил на полшага, его пальцы неохотно соскользнули с куртки Юнги. Холодный воздух тут же заполнил пространство между ними, заставляя младшего поежиться. Он обхватил себя руками, сминая плотную ткань черной толстовки, которая за этот месяц стала его единственным убежищем.       — Извини, хён... — Чимин опустил взгляд на свои носки. — Из-за меня ты застрял здесь до самого рассвета. Я знаю, как ты ценишь свое время и просто возможность поспать. Мне правда жаль, что я выжал из тебя все силы сегодня.       Он замялся, потянув за край воротника, и его голос стал совсем тихим, почти виноватым:       — И... за это тоже извини. Я постоянно в ней. Она, наверное, уже совсем не пахнет тобой, только студийным дымом и мной. Я постираю её завтра. В химчистку сдам, чтобы как новая была. Я верну её тебе в компании, обещаю. Больше не буду забирать твои вещи.       Юнги слушал его, и внутри у него что-то болезненно сжалось. Он смотрел, как Чимин буквально вжимается в этот кусок хлопка, как он ищет в нем спасения, и понимал, что эта вещь — не просто одежда. Это был последний барьер между Чимином и полным распадом.       Юнги сделал шаг вперед. Чимин инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая, что хён просто кивнет и уйдет. Но Юнги не ушел. Он поднял руку и медленно, почти осторожно, взъерошил светлые, влажные от тумана волосы Чимина. Его ладонь задержалась на затылке младшего, даря неожиданное, живое тепло.       — Не надо, — негромко сказал Юнги, и в его голосе впервые за долгое время промелькнула мягкая, едва уловимая улыбка. — Не стирай её. И не возвращай. — Чимин замер, широко распахнув глаза.       — Но хён... это же твоя любимая. Ты в ней «First Love» писал, ты сам говорил...       — Была моя, — Юнги мягко потрепал его по волосам, прежде чем убрать руку. — Теперь она твоя, Чимин-а. Оставь её себе. Считай, что это... мой официальный подарок. Носи её, когда тебе будет холодно. Или когда тебе покажется, что ты один. Просто знай, что эта вещь теперь принадлежит тебе по праву.       Чимин стоял, не смея пошевелиться. Ему показалось, что в этот момент Юнги отдал ему не просто толстовку, а часть своего спокойствия, своего права на защиту. Это был жест абсолютного принятия, несмотря на всё то дерьмо, которое Чимин творил в последнее время.       — Спасибо, — прошептал Чимин, и на этот раз в его голосе не было химии — только чистая, концентрированная благодарность. — Я никогда её не сниму.       Юнги кивнул, развернулся и пошел к своей машине, оставив Чимина стоять в тумане. Он не видел, как младший уткнулся носом в высокий воротник толстовки, пытаясь поймать тот самый родной запах, который теперь принадлежал только ему.       Сев в машину, Юнги не завел мотор сразу. Он положил руки на руль и уставился в лобовое стекло, по которому медленно стекали капли конденсата. Мысли в его голове неслись с бешеной скоростью, и то, к чему он приходил, пугало его до глубины души.       Он видел, как Чимин реагировал на каждое его слово. Он видел этот электрический шок в глазах младшего во время танца, эту собачью преданность в каждом взгляде и то, как жадно он хватался за любую крупицу внимания Юнги.       «Он зависим», — пронеслось в голове Юнги. — «Но теперь не только от препаратов».       Юнги был достаточно взрослым и опытным, чтобы отличить обычную дружбу от чего-то более глубокого и опасного. Чимин всегда был ласковым со всеми мемберами, но то, что происходило сейчас, выходило за рамки привычного броманса. Чимин буквально подпитывался присутствием Юнги. Он использовал его как психологический костыль, как более сильный наркотик, который на время вытеснял потребность в синтетике.       «Может ли быть, что он... влюблен?» — эта мысль ударила Юнги под дых. Он вспомнил, как Чимин зависал, глядя на его руки, как он краснел от простых замечаний и как отчаянно искал одобрения именно у него.       Если это так, то ситуация становилась патовой. Зависимость Чимина от Юнги делала его уязвимым вдвойне. Юнги понимал: любая его ошибка, любой резкий жест или попытка отстраниться теперь могут толкнуть Чимина к краю гораздо быстрее, чем любая передозировка.       Юнги сидел в тишине салона, и только мерный стук капель по крыше машины нарушал его мысли. Он начал прокручивать в голове последние недели, как старую кинопленку, выискивая моменты, которые раньше списывал на действие препаратов.       Теперь, под другим углом, всё выглядело иначе.       Он вспомнил вечер в студии, когда Чимин пришел «просто посидеть». Юнги тогда был увлечен сведением трека и не обращал на него внимания. Чимин сидел в кресле два часа, не двигаясь, глядя в спину Юнги. Тогда рэпер подумал, что младшего просто накрыло очередной дозой «успокоительного», и он впал в ступор. Но сейчас он вспомнил взгляд Чимина, когда тот наконец обернулся — это был взгляд человека, который боится моргнуть, чтобы видение не исчезло.       А случай в ресторане? Чимин тогда едва прикоснулся к еде, но когда Юнги случайно задел его плечом младший выронил палочки. Его лицо мгновенно вспыхнуло, а дыхание сбилось. Юнги тогда еще грубо спросил: «Опять руки трясутся? Совсем координацию потерял?». Чимин лишь покорно опустил голову.       — Черт, — выдохнул Юнги, ударив ладонью по рулю.       Он начал анализировать его «зависания». Были моменты, когда Чимин явно был под кайфом: расширенные зрачки, замедленная речь, странная плавучесть движений. Но были и другие моменты. Когда они оставались наедине, Чимин становился пугающе трезвым, но при этом совершенно дезориентированным. Он замирал, если Юнги подходил слишком близко, он затихал, ловя каждое слово, и он... он пах этой чертовой толстовкой.       Зависимость от химии давала ему иллюзию полета. Но Юнги начал понимать, что для Чимина он сам стал чем-то вроде «антидота» и «нового яда» одновременно. Когда Юнги был рядом, Чимину не нужно было принимать, чтобы чувствовать себя живым — его «вштыривало» от одного присутствия старшего. Но как только Юнги уходил, пустота внутри Чимина становилась в разы чернее, и он снова тянулся к порошку или самокрутке, чтобы заглушить тоску по этому теплу.       Это была замкнутая петля. Опасная, болезненная связь, где любовь (или то, что Чимин принимал за неё в своем изломанном состоянии) смешивалась с наркотическим бредом.       Юнги понял: он заперт. У него не было выхода.       Если он сейчас пойдет к Намджуну и расскажет правду — Чимина уничтожат. Его лишат карьеры, его имя смешают с грязью, его исключат из индустрии, которую он строил своим потом и кровью больше десяти лет. В Корее наркотики — это конец пути без права на возвращение. Юнги не мог этого допустить. Он слишком любил этого невыносимого, сломленного парня, чтобы позволить миру растерзать его.       Но если он промолчит...       Чимин может не дожить до конца мирового тура. Его сердце, измученное стимуляторами и эмоциональными качелями, могло остановиться в любой момент. А теперь еще и эта возможная влюбленность... Юнги чувствовал, как ответственность придавливает его к сиденью. Он стал для Чимина единственным Богом, единственным врачом и единственным смыслом.       — Мы должны справиться вдвоем, — прошептал Юнги в пустоту лобового стекла. — Только ты и я. Никаких менеджеров, никаких мемберов.       Он завел мотор. Звук двигателя показался ему рыком зверя, выходящего на охоту. Юнги принял решение. Он не будет просто «наблюдать». Он возьмет жизнь Чимина в свои руки, даже если ему придется стать для него тираном. Он вычистит его кровь от химии, а его сердце... со своим сердцем Юнги разберется позже.       Главное сейчас — не дать ему исчезнуть. Юнги включил передачу и плавно выехал с парковки, бросив последний взгляд в зеркало заднего вида на одинокую фигуру в черной толстовке, всё еще стоящую в тумане.       Юнги не спал остаток ночи. Он сидел в своей студии, но не писал музыку. Перед ним на мониторе был открыт пустой файл, а в голове — четкий, почти военный план. Он понимал, что оставлять Чимина одного в его квартире, где каждый угол напоминал о «кайфе» и где были спрятаны заначки, больше нельзя. Дежурства мемберов провалились, его собственное наблюдение со стороны — тоже. Нужен был тотальный контроль.       Утром, едва солнце коснулось шпилей сеульских небоскребов, Юнги уже стоял у двери Чимина. Он не звонил, не предупреждал. Он просто приложил палец к электронному замку (код он узнал еще в ту ночь, когда Чимин был в забытьи) и вошел.       В квартире стоял тяжелый, спертый запах. Чимин спал на диване в гостиной, прямо в той самой толстовке, свернувшись калачиком. Он выглядел таким хрупким, что Юнги на секунду заколебался. Но потом он увидел на полу рядом с диваном пустой блистер, который Чимин, видимо, выронил перед сном. Колебания исчезли.       — Вставай, — Юнги подошел и резко раздвинул тяжелые шторы. Свет ударил Чимину в лицо. Тот вздрогнул, застонал и попытался натянуть капюшон на глаза, прячась в кокон ткани.       — Хён?.. Что ты здесь делаешь? Еще же рано...       — Собирай вещи, Чимин-а. Самое необходимое. Одежду, средства гигиены, ноутбук. Ты переезжаешь ко мне. — Чимин замер. Он медленно сел, щурясь от света, и недоуменно уставился на Юнги. Его сознание после ночного «успокоительного» всё еще было вязким.       — К тебе? Зачем? Мы же... у нас у каждого свои квартиры. Намджун-хён сказал, что так лучше для личного пространства.       — Плевать, что сказал Намджун, — Юнги подошел вплотную и скрестил руки на груди, возвышаясь над ним. — Твое «личное пространство» убивает тебя. Я сказал компании, что мы начинаем плотную работу над твоим новым сольным проектом. Я официально твой продюсер на ближайший месяц. Чтобы не тратить время на разъезды, ты будешь жить у меня. В гостевой спальне уже пусто.       — Я не хочу, — голос Чимина дрогнул. В нем проснулся страх — страх зависимого, у которого отнимают возможность скрываться. — Юнги-хён, я не могу. Мне здесь удобно. Я... я буду приезжать в студию вовремя, обещаю!       — Это не просьба, Чимин. И не предложение, — Юнги наклонился к нему, и его голос стал опасно тихим. — Или ты сейчас собираешь сумку, или я звоню Седжину и говорю, что нашел у тебя на полу. И тогда твой «сольный проект» превратится в официальное заявление об уходе из группы по состоянию здоровья. Выбирай.       Чимин побледнел. Он смотрел на Юнги и видел в его глазах ту самую сталь, которую невозможно было согнуть. Он понял: его загнали в угол. Но в глубине души, под слоем паники, шевельнулось странное, запретное чувство облегчения. Юнги забирал его к себе. Юнги хотел видеть его двадцать четыре часа в сутки. Юнги... Юнги не отпускал его.       — Хорошо, — прошептал Чимин, опуская плечи. — Я соберусь.       Пока Чимин на ватных ногах ходил по спальне, побросав вещи в чемодан, Юнги не терял времени. Он прошелся по квартире Чимина как профессиональный ищейка. Заглядывал в бачки унитазов, под матрасы, в карманы курток. Он нашел еще две пачки таблеток и маленький сверток с порошком в коробке из-под коллекционных фигурок.       Юнги не кричал. Он просто молча высыпал содержимое в унитаз и спустил воду под испуганным взглядом Чимина, стоявшего в дверях.       — У меня в доме ты не найдешь даже аспирина без разрешения, — бросил Юнги, закрывая чемодан младшего. — Пошли. Машина внизу.       Когда они вышли из квартиры и лифт начал спускаться, Чимин почувствовал, как его охватывает мелкая дрожь. Он уезжал из своего убежища. Впереди была неизвестность в стенах квартиры Юнги — места, которое всегда казалось ему священным и недоступным.       Мин вел машину молча, крепко сжимая руль. Он чувствовал, как Чимин на пассажирском сиденье буквально излучает напряжение. Младший то и дело потирал запястья и кутался в рукава толстовки, избегая смотреть в сторону Юнги.       «Это будет ад», — думал Юнги. — «Для нас обоих».       Он понимал, что как только действие последней дозы окончательно пройдет, начнется настоящая ломка. И тогда Чимин превратится из влюбленного, преданного младшего в измученное существо, которое будет ненавидеть Юнги за каждый час трезвости. Но Юнги был готов. Он уже решил, что станет для Чимина всем: тюремщиком, врачом и, если потребуется, единственным смыслом жизни.       Когда они зашли в квартиру Юнги, Чимин замер на пороге. Здесь всё было пропитано энергией старшего: минимализм, запах дорогой техники и та самая тишина, которая обычно вдохновляла, но сейчас пугала своей необратимостью. — Твоя комната направо, — Юнги поставил чемодан у двери. — Располагайся. Через десять минут жду на кухне. Мы будем завтракать. По-настоящему.       Чимин кивнул, не поднимая глаз. Он зашел в свою новую «камеру» и сел на край кровати. Его сердце колотилось. Он был так близко к Юнги, как никогда раньше, и при этом он никогда не чувствовал себя таким загнанным. Он прижал рукав толстовки к лицу, вдыхая запах Юнги, и прошептал:       — Пожалуйста, хён... только не возненавидь меня за то, что будет дальше.       Кухня в квартире Юнги была такой же строгой и функциональной, как и её владелец. Никаких лишних безделушек, только холодный блеск металла и запах свежезаваренного крепкого кофе. Юнги стоял у плиты, спиной к вошедшему Чимину, и сосредоточенно разбивал яйца на сковороду.       Чимин замер в дверном проеме. Без привычного допинга, который обычно «разглаживал» его реальность, каждый звук казался ему громоподобным: шкварчание масла, стук тарелок, даже собственное дыхание. Его начало знобить. Это была первая стадия — предвестник того ада, который медики называют абстинентным синдромом.       — Садись, — не оборачиваясь, бросил Юнги. — Чимин послушно опустился на стул, пряча руки под стол. Его пальцы жили своей жизнью, выбивая мелкую дробь по коленям.       — Хён, я правда не голоден, — прошептал он, глядя на тарелку с омлетом, которую Юнги поставил перед ним. Еда выглядела аппетитно, но Чимина от одного запаха начало подташнивать. — У меня... желудок еще не проснулся. Может, я просто выпью кофе и пойду в комнату?       — Ты съешь это всё, — Юнги сел напротив, пристально глядя ему в глаза. — Твоему телу нужны ресурсы. Химия выжгла в тебе всё подчистую, Чимин. Если не будешь есть, ты просто упадешь в обморок через пару часов.       Чимин взял вилку, но его рука заметно дрожала. Он беспомощно посмотрел на Юнги, и в его глазах вдруг заблестели слезы. Он понял, что честный путь не сработает. Пришло время для того, в чем зависимые становятся мастерами — для манипуляции.       — Юнги-хён... — голос Чимина стал мягким, с той самой надтреснутой ноткой, которая всегда заставляла окружающих хотеть его обнять. — Мне очень плохо. Правда. Голова так кружится, что я едва вижу тебя. У меня в сумке... в боковом кармане... остались таблетки, которые врач прописал «для адаптации». Если я приму всего половинку, мне станет легче, и я смогу поесть. Пожалуйста. Я же не прошу кайфа, просто чтобы перестало тошнить.       Он потянулся через стол, пытаясь коснуться руки Юнги, заглядывая ему в лицо с той самой преданностью, которую Юнги анализировал ночью.       — Ты же сам сказал, что не хочешь, чтобы я страдал. Позволь мне просто один раз, чтобы я мог работать с тобой сегодня. Я сделаю всё, что ты скажешь. Любую партию запишу с первого дубля. Только помоги мне снять эту боль... Ты ведь мой хён. Ты единственный, кто меня понимает.       Юнги смотрел на него, и на мгновение в его взгляде промелькнула тень сомнения. Чимин выглядел по-настоящему жалко — бледный, с влажными волосами, в его собственной огромной толстовке. Но Юнги знал: это говорит не Чимин. Это говорит вещество внутри него, которое требует подпитки.       — Нет, — отрезал Юнги, не отводя взгляда. — Я обыскал твою сумку, когда ты был в душе. Там ничего нет. А те таблетки, о которых ты говоришь, я выкинул еще в твоей квартире. — Лицо Чимина мгновенно изменилось. Мягкость исчезла, сменившись холодной, острой яростью.       — Ты не имеешь права! — выкрикнул он, вскакивая со стула. Вилка со звоном упала на пол. — Кто ты такой, чтобы решать за меня?! Ты запер меня здесь, как собаку! Ты думаешь, ты спасаешь меня? Ты просто издеваешься! Ты хочешь видеть, как я ползаю перед тобой на коленях?!       — Если это поможет тебе протрезветь — да, я буду смотреть на это, — Юнги даже не вздрогнул. Он продолжал спокойно пить свой кофе, хотя внутри у него всё сжималось от вида страдающего младшего. — Садись и ешь. Или я введу тебе питательный раствор через капельницу. Я не шучу, Чимин. Я взял творческий отпуск в компании для нас двоих. У меня есть время. У тебя — только этот шанс.       Чимин стоял, тяжело дыша, его зрачки были сужены до точек. Он ненавидел Юнги в этот момент. Ненавидел за его спокойствие, за его силу, за то, что тот видел его насквозь. Но вместе с ненавистью в нем пульсировало то самое осознание: он полностью во власти этого человека. И эта власть пугала и возбуждала его одновременно.       Он медленно опустился обратно на стул, поднял грязную вилку и, давясь слезами и тошнотой, начал запихивать в себя омлет, который на вкус казался пеплом.       День тянулся мучительно долго. Чимин метался по гостевой комнате, как запертый в клетке зверь. Физическая ломка перешла в ту стадию, когда каждая мышца начинает болеть так, будто её выкручивают плоскогубцами. Ему казалось, что под кожей ползают тысячи насекомых, а воздух в квартире Юнги стал слишком густым, чтобы им можно было дышать.       Юнги работал в своей домашней студии, дверь в которую была приоткрыта. Он намеренно не закрывался, давая Чимину иллюзию свободы, но при этом контролируя каждый шорох. Около пяти часов вечера у Юнги зазвонил телефон. На экране высветилось «Намджун».       — Да, Джун, — Юнги вышел на балкон, чтобы гость не услышал их разговор, и плотно закрыл за собой стеклянную дверь. — Да, мы работаем. Нет, Чимин спит, он переутомился… Да, я всё контролирую.       Для Чимина этот момент стал сигналом. Мозг, изголодавшийся по дозе, сработал молниеносно. Он знал, что его куртка и ключи от квартиры лежат в прихожей на комоде. Ему нужно было просто выйти, поймать такси и доехать до Итэвона. Там его ждали. Там была легкость. Там была жизнь.       Он на цыпочках, затаив дыхание, выскользнул из комнаты. Шаг, еще один. Половица под его весом предательски скрипнула, но Юнги на балконе стоял спиной, увлеченно споря с лидером о деталях нового трека.       Чимин схватил куртку. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва не уронил ключи. Он уже взялся за дверную ручку, когда за его спиной раздался ледяной голос:       — И куда это мы собрались в таком виде?       Чимин вздрогнул, резко обернулся и прижался спиной к входной двери. Юнги стоял в коридоре, скрестив руки на груди. Он не выглядел злым — он выглядел разочарованным, и это было в тысячу раз больнее.       — Уйди с дороги, хён, — прошипел Чимин. Его лицо было бледным, покрытым испариной, а глаза горели лихорадочным огнем. — Я не твой заключенный. Я иду домой. Мне нужно… мне нужно выйти!       — Ты никуда не пойдешь, — Юнги сделал шаг вперед. — Вернись в комнату.       — Нет! — Чимин сорвался на крик и попытался оттолкнуть Юнги, чтобы прорваться к двери.       Он был слабее Юнги из-за истощения, но адреналин и отчаяние придали ему неожиданную силу. Он вцепился в плечи старшего, пытаясь отшвырнуть его в сторону. Юнги перехватил его руки, и они сцепились в тесном коридоре. Чимин брыкался, кусался, он дышал тяжело и рвано, выкрикивая проклятия.       — Отпусти! Я ненавижу тебя! Ты портишь мне жизнь! — Чимин ударил Юнги кулаком в грудь, но тот даже не поморщился. — Юнги резко развернул его и прижал спиной к стене, блокируя его движения своим телом. Это не было насилием, это было жесткое удержание.       — Успокойся! — выкрикнул Юнги прямо ему в ухо. — Это не ты говоришь, Чимин! Это дрянь внутри тебя хочет на волю! Посмотри на себя! Ты дрожишь как осиновый лист!       Чимин продолжал вырываться, пока силы окончательно не покинули его. Его ноги подкосились, и он начал сползать по стене вниз. Юнги не отпустил его, а опустился вместе с ним, продолжая крепко держать его за запястья. Внезапно ярость Чимина сменилась рыданиями, он уткнулся лбом в плечо Юнги.       — Пожалуйста... хён... мне так больно... — всхлипывал он, содрогаясь всем телом. — Просто один раз. Я больше не попрошу. Помоги мне. Если ты меня любишь, помоги мне... — Юнги почувствовал, как его футболка на плече становится мокрой от слез Чимина. Его сердце разрывалось. Он хотел бы забрать эту боль себе, но знал: если он сейчас сдастся, он убьет его.       — Именно потому, что я люблю тебя, я этого не сделаю, — прошептал Юнги, осторожно высвобождая одну руку, чтобы обнять Чимина за голову и прижать к себе. — Плачь. Ори. Бей меня. Но ты останешься здесь.       Чимин вцепился в футболку Юнги, как утопающий в обломок корабля. В этот вечер он впервые осознал: его единственный путь к спасению лежит через это жестокое, невыносимое присутствие Мин Юнги.       Ночь в квартире Юнги превратилась в поле боя. Как только солнце окончательно скрылось за горизонтом, состояние Чимина резко ухудшилось. Температура подскочила до критической отметки, и то, что начиналось как озноб, превратилось в неконтролируемую лихорадку.       Чимин метался по кровати в гостевой спальне. Толстовка Юнги, которая еще днем была его защитой, теперь казалась ему раскаленным металлом. Он пытался сорвать её с себя, но через секунду его прошибал ледяной пот, и он начинал зубами выстукивать дробь, умоляя вернуть тепло.       — Хён… они здесь… — прошептал Чимин, глядя в пустой угол комнаты расширенными, невидящими глазами. — Скажи им, чтобы они ушли. Они смотрят на мои руки… они хотят забрать их…       Юнги, сидевший рядом на стуле, похолодел. Он понял: начались галлюцинации. Мозг Чимина, лишенный привычного химического костыля, начал рисовать ужасы из подсознания. Чимин внезапно резко сел и начал яростно чесать свои предплечья, раздирая кожу короткими ногтями прямо поверх следов от порезов.       — Прекрати! Чимин, остановись! — Юнги перехватил его руки, но младший брыкался с невероятной, безумной силой.       — Они под кожей! Хён, помоги, они ползают там! Мне нужно их вытащить! — Чимин закричал, и этот звук, полный первобытного ужаса, пронзил тишину квартиры.       Юнги понял, что не сможет удержать его, сидя на стуле. Он скинул обувь и забрался на кровать, придавливая Чимина своим телом. Он обхватил его со спины, сцепляя руки в замок на его груди, фактически взяв его в «кокон».       — Никого нет, Чимин-а. Это только твой мозг. Я здесь. Я держу тебя, — Юнги прижался щекой к его мокрому виску, чувствуя, как тело младшего содрогается в мощных конвульсиях.       Чимин бился в его руках еще около часа. Он то плакал, называя Юнги своим спасителем, то осыпал его проклятиями, обвиняя в том, что тот хочет его смерти. В какой-то момент он затих, и Юнги подумал, что он уснул, но Чимин вдруг обмяк и начал тихо, жалобно скулить:       — Юнги-хён… мне так страшно. Пожалуйста, не уходи. Если ты уйдешь, я просто исчезну. Меня не останется. Только эта пустота…       — Я не уйду, — Юнги сильнее прижал его к себе, игнорируя то, как у него самого затекли руки и как бешено колотится его собственное сердце. — Я буду здесь всю ночь. И завтра. И послезавтра. Столько, сколько потребуется, чтобы ты снова стал собой.       Постепенно дыхание Чимина стало более ровным, хотя его всё еще периодически подбрасывало от резких спазмов. Он инстинктивно прижался спиной к груди Юнги, ища защиты в его тепле. В этом полузабытьи, между бредом и реальностью, Чимин впервые почувствовал не химическую эйфорию, а нечто гораздо более мощное — присутствие человека, который готов был спуститься за ним в самый ад.       Юнги лежал в темноте, глядя в потолок. Он чувствовал каждую дрожь Чимина, каждый его прерывистый вздох. И в этой тяжелой, пропитанной запахом пота и страха ночи, он окончательно осознал: пути назад нет. Теперь они связаны одной цепью, и выживут они либо оба, либо никто.       Серый рассветный свет медленно просачивался сквозь щели в жалюзи, рисуя на полу гостевой спальни длинные, холодные полосы. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь звенящую пустоту и невероятную, парализующую слабость.       Чимин открыл глаза. Голова казалась набитой ватой, а во рту был привкус железа и пепла. Но впервые за долгое время его сознание не было затуманено — оно было пугающе, кристально чистым. Он почувствовал тяжесть чужого тела и тепло, окутывающее его со спины.       Юнги всё еще держал его. Он не ушел. Он спал вполглаза, его дыхание было мерным и щекотало затылок Чимина. Руки старшего, затекшие и тяжелые, всё еще оберегающе покоились на животе младшего, сцепленные в замок.       Чимин боялся пошевелиться. Ему хотелось, чтобы этот момент длился вечность, потому что в этом сером утре, без дыма и таблеток, он чувствовал себя в большей безопасности, чем под любой дозой. Он осторожно повернул голову, глядя на профиль Юнги. Тот выглядел осунувшимся, с темными кругами под глазами — цена, которую он заплатил за эту ночь.       — Хён… — едва слышно прошептал Чимин. Веки Юнги дрогнули, и он мгновенно открыл глаза. В них не было сонливости — только мгновенная настороженность.       — Ты как? Тошнит? — Чимин слабо покачал головой.       — Нет. Просто… очень холодно. И всё болит. Но я здесь. Кажется, я наконец-то здесь. —Юнги облегченно выдохнул и чуть ослабил хватку, но не отстранился.       — Это была паршивая ночь, Чимин-а. Самая паршивая в моей жизни. Но ты справился. — Чимин горько усмехнулся. Он смотрел на свои руки, которые больше не чесались, но выглядели пугающе худыми.       — Знаешь, хён… пока меня штормило, я видел много всякого. Но единственное, что не давало мне окончательно сойти с ума — это твой голос. Я цеплялся за него, как за спасательный круг.       Он замолчал, чувствуя, как внутри него поднимается волна признаний, которые он никогда бы не осмелился произнести в здравом уме. Но сейчас, в этом пограничном состоянии, когда он чувствовал себя почти прозрачным, слова сами сорвались с губ.       — Это странно, да? — Чимин закрыл глаза. — Я зависим от этой дряни, потому что она делает мир терпимым. Но когда ты рядом… когда ты так держишь меня… мне кажется, что мне не нужны таблетки. Мне просто нужен ты. Кажется, я совсем чокнулся, потому что люблю тебя, намного сильнее, чем должен донсэн любить своего хёна. Это, наверное, тоже побочка от ломки, да? Можешь просто забыть это, как бред наркомана.       Юнги замер. Его сердце пропустило удар. Он слушал этот тихий, надломленный голос и понимал, что Чимин говорит это не из-за химии. Химии в нем больше не осталось. Это была правда — голая, болезненная и искренняя. Юнги не отстранился. Напротив, он медленно притянул Чимина еще ближе, утыкаясь носом в его макушку.       — Если это бред, Чимин-а, — прошептал Юнги, закрывая глаза, — то мы будем бредить вместе. А теперь спи. Тебе нужно восстанавливаться.       Чимин улыбнулся — впервые за много недель по-настоящему. Он не знал, что будет завтра, он не знал, примет ли Юнги его чувства всерьез, когда взойдет солнце. Но сейчас, в объятиях своего «антидота», он впервые за долгое время уснул без кошмаров.       Прошла неделя. Неделя, которую оба предпочли бы вычеркнуть из памяти, если бы она не была так важна. Физическая ломка постепенно отпускала: Чимин начал есть, его перестало бросать в холодный пот при каждом шорохе, и он даже начал понемногу делать разминку в гостиной, чтобы вернуть мышцам тонус.       Но психологически он был разбит. Без химического щита реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Чимин стал тихим, пугливым и патологически привязанным к Юнги. Он ходил за ним по квартире хвостиком, боялся оставаться один в комнате дольше чем на пять минут и постоянно проверял, не ушел ли Юнги на работу. Любой звонок в дверь вызывал у него паническую атаку — ему казалось, что это пришли «за ним» из компании или те дилеры из Итэвона.       Юнги понимал: Сеул давит на Чимина. Городской шум, огни, близость старых соблазнов и постоянный риск встретить кого-то из персонала HYBE не давали ему восстановиться ментально.       — Собирайся, — сказал Юнги в субботу утром, когда Чимин вяло ковырял палочками в тарелке.       — Куда? Опять в больницу? — Чимин испуганно поднял глаза.       — Нет. Мы уезжаем. В горы, в дом моего знакомого. Там нет связи, нет папарацци и нет ни единой души в радиусе пяти километров. Только ты, я и чистый воздух.       — Но как же проект? Как же группа? Намджун спросит...       — Намджун знает, что мы уехали «за вдохновением». Я всё уладил. Тебе нужно научиться дышать без маски, Чимин-а.       Они ехали три часа. Чем дальше они отдалялись от Сеула, тем спокойнее становилось лицо Чимина. Он прижался лбом к стеклу, наблюдая, как бетонные джунгли сменяются густыми лесами и туманными склонами гор Канвондо.       Дом оказался небольшим, из темного дерева, спрятанным в глубине сосновой рощи. Когда они вышли из машины, Чимина едва не сбила с ног чистота воздуха. Здесь не пахло выхлопными газами и студийной пылью. Здесь пахло хвоей, мокрой землей и свободой.       Юнги выгрузил сумки и обернулся к Чимину. Тот стоял посреди двора в своей бессменной черной толстовке, выглядя в этом безмолвном пейзаже как инородное тело — маленькое, изломанное, но живое.       — Здесь нет твоих врагов, — Юнги подошел и положил руку ему на затылок. — И твоих «друзей» с таблетками здесь тоже нет. Только горы. Они не будут тебя осуждать. — Чимин закрыл глаза и впервые за долгое время сделал по-настоящему глубокий вдох. Его легкие обожгло холодом, но это была приятная боль.       — Спасибо, хён... — прошептал он. — За то, что увёз меня из того кошмара.       Вечером, когда в камине затрещал огонь, а за окном опустилась густая, непроглядная горная тьма, Чимин сидел на ковре у ног Юнги. Тот читал книгу, а Чимин просто смотрел на пламя, чувствуя, как его внутренние демоны затихают, подавленные этой величественной тишиной. Но он знал: тишина — это еще и время для раздумий. И те слова, что он сказал на рассвете, всё еще висели в воздухе, неозвученные, но ощутимые.       Юнги посмотрел на макушку Чимина.       — О чем ты думаешь? — спросил он тихо.       — О том, что я не хочу возвращаться, — честно признался Чимин. — Там я — Пак Чимин из BTS, которому нельзя ошибаться. А здесь... здесь я просто человек, который выжил благодаря тебе. И я боюсь, что как только мы вернемся, я снова сломаюсь.       — Я не дам тебе сломаться, — голос Юнги был твердым. — Больше никогда. — Чимин обернулся, глядя на Юнги снизу вверх. Свет камина плясал в его глазах.       — Хён... то, что я сказал тогда... про любовь. Ты обещал, что мы будем «бредить вместе». Ты правда так думаешь? Или ты просто спасал меня от психоза?       В маленькой гостиной горного дома время словно остановилось. Только треск поленьев в камине и отдаленное завывание ветра в соснах нарушали тишину. Юнги медленно закрыл книгу и отложил её в сторону. Он долго смотрел на Чимина, который замер у его ног, ожидая ответа так, словно от этого зависело, будет ли он дышать завтра.       — Ты думаешь, я бы привез тебя сюда, если бы это было просто «спасением от психоза»? — Юнги заговорил тихо, и его голос в этой тишине казался густым и обволакивающим. — Чимин-а, я человек, который не делает ничего лишнего. Если бы мне было всё равно, я бы сдал тебя в клинику и забыл об этом через неделю.       Юнги протянул руку и кончиками пальцев коснулся подбородка Чимина, заставляя его смотреть прямо на него. В свете огня лицо Юнги казалось мягче, чем обычно, но взгляд оставался пронзительным.       — То, что ты чувствуешь ко мне... это не побочка от ломки. Это то, что ты прятал за дозами, потому что боялся, что я оттолкну тебя. Боялся, что это разрушит группу. Но правда в том, — Юнги сделал паузу, и его пальцы переместились на щеку Чимина, — что я тоже боялся.       Чимин прерывисто вдохнул. Его глаза расширились.       — Ты... боялся? — прошептал он.       — Боялся того, как сильно ты на меня влияешь, — Юнги горько усмехнулся. — Я привык всё контролировать. Свои чувства, свою музыку, свою жизнь. А потом появился ты со своей вечной потребностью в любви, со своим светом и своей тьмой. И мой контроль полетел к чертям. Я злился на тебя за то, что ты принимаешь эту дрянь, не потому, что это вредит бренду. А потому, что я ревновал тебя к ней. Я ненавидел то, что ты находишь утешение в химии, а не во мне.       Юнги медленно наклонился, сокращая расстояние между ними.       — Я люблю тебя, Чимин-а. И это не бред. Это единственная реальная вещь, которая у нас осталась во всем этом безумии.       Чимин издал звук, похожий на подавленный всхлип, и буквально уткнулся лицом в ладони Юнги. Весь груз последних месяцев, весь страх быть отвергнутым и презренным рухнул. Юнги не отстранился — он притянул его к себе, позволяя Чимину забраться к нему на колени, как тот делал сотни раз в моменты усталости, но теперь всё было по-другому. Теперь в этом не было «дружеской» поддержки.       Чимин поднял лицо, его губы дрожали.       — Тогда... пообещай мне, — прошептал он, вцепляясь в плечи Юнги. — Пообещай, что когда мы вернемся, ты не станешь снова холодным «Мин Юнги». Пообещай, что это не закончится здесь, в горах.       Юнги вместо ответа прикоснулся своими губами к его лбу, а затем — почти невесомо — к его губам. Это не был страстный поцелуй; это была клятва, запечатанная дыханием.       — Я буду твоим антидотом столько, сколько тебе потребуется, — прошептал Юнги ему в самые губы. — А теперь замолчи. Просто слушай огонь.       В ту ночь в горах Чимин впервые за долгое время почувствовал, что он не «исправленный артист» и не «пациент». Он был просто Чимином, которого любят. Впервые за годы он почувствовал себя целым.       Две недели в горах стали для Чимина временем тихой регенерации. Его кожа приобрела здоровый оттенок, а в глазах вместо лихорадочного блеска появилась спокойная глубина. Юнги обустроил в доме импровизированную рабочую зону с парой синтезаторов и ноутбуком. И свершилось то, во что Чимин уже не верил: он начал писать. Не под диктовку стимуляторов, а из той самой болезненной, но честной пустоты внутри.       Он сидел на веранде, закутавшись в толстовку Юнги, и набрасывал текст в блокноте, когда тишину леса разрезал звук мотора. Юнги, который в это время колол дрова за домом, мгновенно насторожился. Через минуту на гравийную дорожку выкатил черный внедорожник. Из машины вышел Намджун. Он выглядел непривычно строго: длинное пальто, жесткий взгляд, никакой улыбки.       — Хён! Чимин-а! — Намджун не стал ждать приглашения. Он подошел к веранде, тяжело дыша. — Прошло две недели. Две недели полной тишины. Компания в панике, съемки клипа на паузе, а вы здесь «ловите музу»? — Юнги вышел из-за угла дома, бросив топор в колоду. Он встал между Намджуном и Чимином, инстинктивно закрывая младшего.       — Я же сказал, что нам нужно время, Джун. Мы работаем над важным материалом.       — Хватит кормить меня этим дерьмом, Юнги! — Намджун сорвался на крик, и Чимин вздрогнул, вжимаясь в кресло. — Я лидер этой группы. Я отвечаю за вас перед Бан-пиди и перед фанатами. Я видел отчеты из клиники в Итэвоне — мои люди проверили это место после того, как Хосок проболтался.       Намджун перевел взгляд на Чимина. В его глазах была не ярость, а глубокое, кровоточащее разочарование.       — Чимин-а... я знаю всё. Я знаю про препараты. Я знаю, почему ты выглядел как призрак. И я приехал не для того, чтобы ругаться. Я приехал, чтобы забрать тебя в реабилитационный центр, официально. Мы не можем больше это прятать под видом «творческого отпуска».       Юнги сделал шаг навстречу Намджуну, его лицо окаменело.       — Он никуда не поедет. Он уже чист. Он восстанавливается здесь, со мной.       — С тобой? — Намджун горько усмехнулся. — Юнги, ты ослеп? Ты не врач. Ты не можешь вылечить его заботой или музыкой. Если это всплывет — группе конец. Я должен доложить в компанию сегодня вечером. Это мой долг.       Чимин медленно встал. Его руки дрожали, но он не стал прятать их в рукава. Он подошел к краю веранды и посмотрел Намджуну прямо в глаза.       — Намджун-хён... — его голос был тихим, но удивительно твердым. — Если ты сейчас доложишь им, ты спасешь репутацию группы, но ты убьешь меня. Не как артиста. Как человека. — Намджун замер, пораженный этой новой, трезвой интонацией в голосе Чимина.       — Дай мне еще две недели, — продолжил Чимин. — Если через две недели я сорвусь хоть один раз — я сам напишу заявление об уходе и поеду в любую клинику. Но сейчас... сейчас Юнги-хён — это всё, что удерживает меня от того, чтобы просто перестать существовать. Пожалуйста. Как лидер... и как брат.       В воздухе повисла тяжелая, гнетущая пауза. Юнги и Намджун смотрели друг на друга — два столпа группы, один из которых был готов нарушить все правила ради любви, а другой — следовать им ради спасения общего дела.       Присутствие Намджуна изменило молекулярный состав воздуха в доме. Если раньше здесь царила хрупкая, почти интимная атмосфера выздоровления, то теперь каждый угол пропитался ощущением экзамена. Намджун не был тираном, но он был лидером — человеком, привыкшим анализировать, оценивать и нести ответственность за последствия.       Он занял маленькую комнату на чердаке. Его условие было жестким: он не вмешивается в процесс, но присутствует при каждом приеме пищи, при каждой рабочей сессии и — что было самым унизительным для Чимина — каждое утро проверяет его зрачки и просит показать руки.       — Это для твоего же блага, — тихо сказал Намджун в первый вечер, когда они втроем сидели за ужином. Тишина была такой тяжелой, что её, казалось, можно было резать ножом. — Если я собираюсь лгать компании, я должен быть уверен на сто процентов, что не покрываю человека, который завтра снова сорвется.       Чимин молча кивнул, не поднимая глаз от своей тарелки. Он чувствовал себя как под микроскопом. В присутствии Намджуна он не мог так открыто искать поддержки у Юнги — он боялся, что лидер сочтет их отношения еще одной формой патологической зависимости, которая «затуманивает разум» Юнги.       Юнги же вел себя подчеркнуто холодно с Намджуном. Он не прощал ему этого недоверия, этого вторжения в их защищенный мир.       — Ты закончил свой допрос? — резко спросил Юнги, когда Намджун слишком долго всматривался в лицо Чимина после обеда. — Мы идем работать в студию. Нам нужно закончить демо.       — Идите, — кивнул Намджун. — Я буду в гостиной. Дверь не закрывайте.       В студии Чимин не мог сосредоточиться. Он чувствовал взгляд Намджуна сквозь стены. Его пальцы путались в клавишах синтезатора, а голос срывался.       — Хён... я не могу, — прошептал Чимин, отодвигая микрофон. — Он смотрит на меня так, будто ждет, когда я оступлюсь. Я чувствую себя преступником, которого временно отпустили под залог. — Юнги подошел к нему сзади и положил руки на плечи. На этот раз он не стал скрываться. Он притянул Чимина к себе, зная, что Намджун может увидеть их через приоткрытую дверь.       — Посмотри на меня, — приказал Юнги. — Намджун приехал сюда, потому что он боится потерять тебя так же сильно, как и я. Просто его страх выражается в контроле, а мой — в защите. Не давай его присутствию разрушить то, что мы построили за эти две недели. Ты чист. Твоя музыка — это твое единственное оправдание перед ним. Спой так, чтобы он понял: тот Чимин, которого он знал раньше, вернулся.       Чимин глубоко вздохнул, закрыл глаза и вцепился в края толстовки Юнги. Он знал, что эти две недели под присмотром Намджуна станут настоящим испытанием на прочность. Либо он докажет, что достоин вернуться на сцену, либо его навсегда спрячут в стенах клиники, лишив единственного человека, который верил в него даже тогда, когда он сам себя ненавидел.       Глубокая ночь в горах всегда сопровождалась абсолютной, почти осязаемой тишиной. Но внутри дома стены были тонкими, а старое дерево отлично проводило звуки. Намджун не спал. Он лежал на узкой кровати на чердаке, глядя в потолок, и прокручивал в голове бесконечные сценарии того, как он будет объясняться с руководством, если Чимин не выдержит.       Вдруг снизу донесся глухой звук — что-то упало, а затем последовал надрывный, приглушенный всхлип. Намджун мгновенно сел, прислушиваясь. Это было в комнате Чимина.       — Я не смогу, хён... я не смогу вернуться в Сеул, — голос Чимина дрожал от неконтролируемого ужаса.       Намджун бесшумно встал и спустился по лестнице, замерев в тени коридора. Дверь в комнату была неплотно прикрыта. В слабом свете луны он увидел Юнги, который сидел на кровати, крепко прижимая к себе содрогающегося Чимина.       — Он смотрит на меня и видит наркомана, — задыхаясь от слез, продолжал Чимин, вцепляясь в пальцы Юнги. — Намджун прав, я — бомба замедленного действия. Каждое утро, когда он заглядывает мне в глаза, я хочу исчезнуть. Я боюсь подвести его, боюсь подвести вас... Хён, я так устал притворяться сильным. Без этой дряни я просто оголенный нерв. Мне кажется, я разобьюсь о первый же микрофон на сцене.       — Ты не разобьешься, потому что я буду стоять за твоей спиной, — голос Юнги был тихим, но в нем звучала такая нежность, от которой у Намджуна перехватило дыхание. — Плевать, что видит Намджун. Плевать на компанию. Если ты не захочешь возвращаться на сцену — мы не вернемся. Я уйду вместе с тобой. Я буду писать музыку только для тебя, в этой глуши, где угодно. Ты для меня — не «айдол», Чимин-а. Ты — моя жизнь.       Чимин затих, его дыхание стало прерывистым.       — Ты правда бросишь всё ради меня? После всего, что я натворил? Хён, я же почти разрушил тебя...       — Ты меня не разрушил. Ты меня разбудил, — прошептал Юнги, и Намджун увидел, как он осторожно целует Чимина в висок, баюкая его, как самое ценное сокровище. — Я никогда не любил музыку так, как люблю тебя. Каждая нота, которую я пишу теперь — это ты.       Намджун стоял в темноте коридора, и его сердце сжималось от противоречивых чувств. Он приехал сюда как судья, как «голос разума», готовый спасать карьеру ценой изоляции друга. Но то, что он видел сейчас, не было «патологией» или «побочным эффектом». Это была любовь такой силы, которая пугала своей жертвенностью.       Он осознал, почему Юнги так яростно защищал Чимина. Это не было покрывательством грехов — это была битва за душу человека. Намджун медленно, стараясь не скрипеть половицами, вернулся к себе.       Он понял: если он сейчас разрушит эту связь, насильно забрав Чимина в клинику, он потеряет обоих. И группа действительно перестанет существовать, но не из-за скандала, а потому что её сердце будет вырвано с корнем.       Утро выдалось туманным и тихим. Чимин вышел на кухню с опухшими от ночных слез глазами, ожидая привычного холодного взгляда Намджуна и унизительной проверки зрачков. Он замер у порога, увидев лидера, который сидел за столом с двумя чашками дымящегося чая и кипой исписанных листков. Юнги стоял у окна, внимательно наблюдая за реакцией друга.       Намджун поднял голову. В его взгляде больше не было колючей настороженности. Он отодвинул стул, приглашая Чимина сесть.       — Садись, Чимин-а. Проверки окончены. — Чимин нерешительно опустился на край стула, по привычке пряча ладони в длинных рукавах толстовки.       — Хён? Ты... ты передумал?       — Я слышал вас ночью, — прямо сказал Намджун, и Чимин вспыхнул, мгновенно опуская голову. — Не извиняйся. Я приехал сюда как лидер, который боится за результат. Но я забыл, что я хён, который должен верить в свою семью.       Намджун пододвинул к Чимину один из листков. Это был черновик текста, над которым Намджун работал последние несколько месяцев для их общего альбома.       — Здесь не хватает искренности, — Намджун постучал пальцем по бумаге. — Я пишу о боли, но я пишу её с позиции наблюдателя. А ты... ты прошел через ад и вернулся. Я хочу, чтобы ты дописал второй куплет. Не так, как «нужно» для платформ, а так, как ты чувствовал там, в пустоте.       Чимин дрожащими пальцами взял листок. Он посмотрел на Юнги, и тот едва заметно кивнул, подбадривая его. Впервые за долгое время Чимин почувствовал, что на него смотрят не как на «сломанную вещь», которую нужно починить, а как на артиста, чей опыт — пусть даже такой страшный — имеет ценность.       — Ты правда... доверяешь мне это? — прошептал Чимин.       — Я доверяю тебе свою музыку, — серьезно ответил Намджун. — Юнги прав. Ты не просто «выздоравливающий». Ты — обнаженная душа группы. Без твоей искренности в наших песнях не останется правды. Если ты перестанешь чувствовать и замолчишь, наша музыка превратится в пустой шум. Мы все проиграем.       Следующие несколько часов превратились в нечто сакральное. Они работали втроем. Намджун и Чимин сидели над текстом, споря о каждом слове, а Юнги подбирал мелодию на синтезаторе, создавая звуковой ландшафт для их признаний. Чимин писал о страхе, о липком тумане и о руках, которые не дали ему упасть. Он впервые облекал свою зависимость в метафоры, выплескивая яд на бумагу.       Когда Чимин впервые запел наброски строк, его голос дрожал, но в нем была такая нечеловеческая сила, что Намджун непроизвольно затаил дыхание. Это была музыка, рожденная из пепла.       К вечеру напряжение в доме окончательно исчезло. Намджун встал, собирая свои бумаги.       — Мне пора возвращаться в Сеул. У меня много дел. Нужно подготовить почву для вашего возвращения.       — Ты не расскажешь? — спросил Юнги, выходя вместе с ним на веранду. Намджун обернулся и посмотрел на Чимина, который остался в комнате, увлеченно что-то дописывая в блокноте.       — Я расскажу им, что Чимин прошел через тяжелый творческий кризис и нашел новое звучание. И что ты, Юнги, — единственный, кто смог его вытащить. Это будет правдой. Остальное... остальное останется в этих горах. — Намджун подошел к Чимину и крепко, по-медвежьи обнял его.       — Береги себя. И береги его, — он кивнул в сторону Юнги. — Увидимся в Сеуле через неделю. И чтобы ни одной таблетки, Чимин. Твой голос теперь слишком ценен, чтобы его травить.       Когда машина Намджуна скрылась за поворотом, Чимин обессиленно прислонился к косяку двери. Юнги подошел сзади и обнял его за талию.       — Ну что, «душа группы»? — тихо усмехнулся он. — Кажется, мы получили благословение.       Последняя ночь в горах выдалась пронзительно холодной. Звезды над хребтами сияли так ярко и остро, что казались осколками льда, рассыпанными по черному бархату. В доме было тихо; Намджун уехал, оставив после себя странное послевкусие легализации их тайны. Завтра утром им предстоял путь назад — в Сеул, в шумный мегаполис, к камерам, графикам и миллионам глаз.       Чимин сидел на полу перед камином, поджав под себя ноги. На ковре перед ним лежала небольшая железная шкатулка, которую он привез с собой из города. Он долго не решался её открыть, но сегодня, чувствуя на себе спокойный взгляд Юнги, он наконец откинул крышку.       Внутри не было наркотиков — Юнги вычистил всё еще в первый день. Там лежали «артефакты» его болезни: несколько рецептов на сильные седативные, выписанных подставными врачами, визитка того самого дилера из Итэвона, записки с номерами телефонов «доставщиков» и зажигалка, которой он прикуривал те самые самокрутки на парковке. Все эти мелочи были ниточками, которые всё еще связывали его с той бездной.       — Я всё еще слышу этот шепот, хён, — не оборачиваясь, тихо сказал Чимин. — Там, на задворках сознания. Он говорит, что в Сеуле будет слишком громко. Что я не справлюсь с этим шумом без «помощи».       Юнги подошел и сел на корточки рядом. Он не стал говорить утешительные банальности. Он знал, что этот шепот останется с Чимином надолго, возможно, навсегда.       — Город не изменится, Чимин-а. И шум не станет тише. Но изменился ты. Ты больше не один в этом шуме. — Юнги протянул руку и достал из камина длинную тонкую щепу, кончик которой весело полыхал. Он протянул её Чимину.       — Попрощайся с ними. Со всеми, кто обещал тебе покой, а приносил только пустоту.       Чимин взял щепу дрожащими пальцами. Он по одному вытаскивал листки бумаги и визитки, поднося их к огню. Он смотрел, как желтое пламя жадно слизывает имена и адреса, превращая его позор в серый, невесомый пепел. Последней в огонь отправилась визитка дилера. Чимин наблюдал, как она чернеет и сворачивается, пока от неё не осталось ничего.       Когда шкатулка опустела, Чимин закрыл её и с силой оттолкнул в сторону. Его лицо было залито оранжевым светом камина, и в глазах стояли слезы, но на этот раз — облегчения.       — У меня есть план, — Юнги мягко развернул Чимина к себе, заставляя его смотреть в глаза. — В Сеуле ты переезжаешь ко мне насовсем. Официально мы скажем, что нам так удобнее работать над альбомом. Но на самом деле... я просто хочу каждое утро видеть, что ты здесь. Что ты дышишь. Что ты трезв.       — Ты уверен? — прошептал Чимин, касаясь ладонью щеки Юнги. — Жить со мной... это ведь не только вдохновение и музыка. Это будут срывы, это будет паранойя, это будет тяжело. Я всё еще поломан, хён.       — Значит, будем чинить по ходу дела, — Юнги перехватил его ладонь и прижал к своим губам. — Я не ищу легких путей. Я ищу тебя.       Чимин подался вперед, утыкаясь лбом в плечо Юнги. В этой тишине, нарушаемой только догорающими в камине остатками его прошлой жизни, он понял: он готов вернуться. Не ради группы, не ради славы, а ради этого человека, который стал его личным, единственным и самым действенным антидотом.