Моя королева боли

‎Заун. ‎ ‎Это слово никогда не было названием. Оно было диагнозом. Раной в боку империи Пилтовер, гноящейся в тумане, что стелился по дну каньона. Воздух здесь был густым, вечным коктейлем из дыма кузниц, запаха порченой рыбы и сладковатой вонки открытых сточных канав. Солнце сюда не спускалось. Его заменяло фосфоресцирующее сияние грибов, растущих на стенах, и редкие, брошенные через пропасть, магические мосты-маяки Пилта. ‎ ‎Здесь правила не корона, а отлив. Когда ядовитые желтые воды реки Пледж отступали, обнажая илистое дно, усыпанное обломками прошлых эпох и костями неудачливых, Заун оживал. Вороватые фигуры с факелами сползали вниз, чтобы собирать все, что могло иметь хоть толику ценности: ржавые шестерни, обломки артефактов, зубы речных тварей. Отлив давал пищу, давал ресурсы, давал шанс. Краткий, грязный, отчаянный шанс. ‎ ‎В старой сети пещер, что зияли в скале над самым уровнем отлива, находилась темница, известная как «Утроба». Место, куда бросали тех, кого не стоило казнить сразу, но о чьем существовании следовало забыть. Камеры здесь не имели решеток — их выдолбили прямо в камне, а входы заваливали грудами щебня и тяжелыми деревянными баррикадами, которые охрана разбирала раз в день, чтобы просунуть миску жижи, именуемой похлебкой. ‎ ‎В одной из таких каменных утроб, десять лет своей жизни провела Ви. ‎ ‎Она не считала дни. Сначала пыталась — царапала палкой на стене, где сочилась влага. Но палку отняли после первой попытки сопротивления. А стены сливались в один долгий, нескончаемый кошмар. Время здесь измерялось не солнцем, а звуками: далеким гулом пилтоверских курантов, доносившимся сверху, криками надзирателей, стонами соседей, которых уводили и не возвращали. Оно измерялось ростом грибковых наростов на потолке и тем, как ее собственное тело, сильное когда-то, становилось тощим каркасом, обтянутым кожей, шрамами и грязью. ‎ ‎Ее бросили сюда девчонкой, почти ребенком, с обожженным горем сердцем и кулаками, разбитыми в кровь о броню стражников. Ее обвинили в поджоге, нападении на гвардию, в убийстве. В убийстве энфорсеров. В убийстве ее. Это было правдой. И неправдой. Но в Зауне правда была гибкой, как угорь в иле, и ее сожрали тени прошлого. ‎ ‎Сначала Ви бушевала. Каждый день. Бросалась на баррикаду, когда приносили еду, рычала, как зверь, требовала справедливости, кричала имя, от которого сходила с ума. Порошок. Ее били. Дубинками, плетьми. Подолгу лишали еды и воды. Однажды, после особо яростной вспышки, ей выжгло клеймо на левом плече — перекошенный пилтоверский молот, знак «опасного элемента». Боль была очищающей. На время. ‎ ‎Потом пришла апатия. Глубокая, всепоглощающая, как ил Пледжа. Она лежала на каменном полу, вглядываясь в темноту, и слышала в отдаленном гуле водопада детский смех. Видела в узорах плесени широко раскрытые, доверчивые голубые глаза. Чувствовала на ладони тепло маленькой, вложенной в ее руку ладошки. «Я с тобой, Ви. Всегда». Ложь. Самая горькая ложь. Она бросила ее. Оставила одну в огне и криках. И что теперь с ней? Мертва. Должна быть мертва. В том аду, что Ви устроила своим высокомерием, своей слепой верой в свои силы. ‎ ‎Мысль о том, что Порошок могла выжить, была хуже пыток. Потому что если выжила… то кем она стала в этом аду? Кем могла стать хрупкая, сломанная девочка в пасти Зауна? ‎ ‎Годы в «Утробе» превратили Ви из бунтаря в призрак. Ее рыжие волосы, когда-то коротко остриженные, отросли грязными, спутанными космами, скрывавшими лицо. Глаза, бывшие когда-то ярко-голубыми, потускнели, стали похожи на два куска льда, подернутых желтой пеленой недосыпа и голода. Мускулы, хоть и истощенные, все еще хранили память о силе, но теперь это была сила выжившего зверя в капкане, которая нужна была лишь для того, чтобы отнять у соседа по камере корку хлеба. Она почти разучилась говорить. Звук собственного хриплого голоса пугал ее. ‎ ‎Освобождение пришло неожиданно и бессмысленно. Однажды утром баррикаду разобрали не для того, чтобы просунуть миску, а полностью. В проеме стоял незнакомый надзиратель, молодой, с равнодушным лицом. ‎— Вон та, с клеймом, — бросил он через плечо. — Выпустить. Указ новой Королевы. Всех мелких сошек — под очистку. ‎— Новой Королевы? — прохрипел кто-то из соседней камеры. ‎Надзиратель фыркнул. ‎— Да. Нашу Проклятую короновали. Теперь она не просто глава кланов, а Королева Зауна. И ей не по нраву, что ее дворец воняет старой тюрьмой. Вали, пока не передумали. ‎ ‎Ее грубо вытолкнули в сырой коридор, ослепив даже тусклым светом грибных светильников. Ноги, отвыкшие от ходьбы, подкашивались. Ее повели по лабиринту туннелей, вверх, к звукам города. Никто не объяснял, не давал воды, не предлагал помощи. Процедура была отработана: сняли с нее гниющие лохмотья тюремной робы, швырнули взамен выцветшую, заплатанную рубаху и штаны, и выпихнули через потайную дверь прямо в зловонное нутро Нижнего Города. ‎ ‎И все. Десять лет. И просто… «вали». ‎ ‎Ви стояла, прислонившись к мокрой стене, и задыхалась. Воздух, вонючий и отравленный, казался ей нектаром. Она видела небо — не настоящее, конечно, а вечную ядовитую пелену над каньоном, окрашенную в багровые и сизые тона отбросами пилтоверской алхимии. Слышала гомон, лязг, крики, музыку из таверн. Жизнь. Грязная, жестокая, кишащая жизнь. Она сделала шаг, потом другой. Ее окружали люди, но она была невидимкой. Еще один оборванец, еще одна тень. И это было благословением. ‎ ‎Она бродила бесцельно, двигаясь инстинктами выжившего животного: ища укрытие, воду, пищу. Прошлое цеплялось за нее костлявыми пальцами. Вот переулок, где они с Вандером гоняли бандитов из другого клана. Вот развалины старой мастерской, где она впервые выковала себе первые наручи. Каждый камень, каждый поворот вызывал в памяти призрак. Самый больной призрак — маленький, с двумя синими косичками. ‎ ‎На третий день, когда она рылась в помойной куче behind какой-то таверны в надежде найти что-то съедобное, она услышала разговор. ‎ ‎— …и она сказала, что Заун больше не просит. Заун требует. И пилтоверские крысы скулят, но платят дань. ‎ ‎— Прокльятая… прости, Королева… она ведь с ума сошла, да? Говорят, на ее коронации она устроила такой фейерверк из этих своих штуковин, что пол-Огневого переулка в стекло превратилось. ‎ ‎— Тсс! Не болтай лишнего. Она везде слышит. В каждой дымовой трубе, в каждом всплеске Плейджа. И у нее длинная память. Тех, кто был против ее избрания… ты видел, что осталось от их домов? Только разноцветное стекло да запах серы. ‎— Зато порядок. Раньше кланы резались каждый день. А теперь все боятся одну. Это лучше. ‎— Или хуже. Она называет это «хаосом высшей гармонии». Слышал, вчера по всему городу появились новые символы? Не клановые тавро, а… какие-то бешеные рожицы, нарисованные фиолетовой краской. Ее личная метка. ‎ ‎Ви замерла, сжимая в руке черствую корку хлеба. Прокльятая. Королева Зауна. Теперь она правила всем. И правила, судя по всему, страхом и безумием. В душе Ви что-то екнуло. Что-то старое и почти забытое — презрение к сильным, которые топчут слабых. Но она была слишком слаба, слишком сломана, чтобы это чувство могло во что-то вылиться. Она была пустой скорлупой. ‎ ‎Она нашла пристанище в заброшенной дымовой трубе старой фабрики. Место было труднодоступным, вонючим, но скрытым от глаз. Там она начала по крупицам собирать себя заново. Воровала еду на рынках, пила дождевую воду, скопившуюся в выбоинах на крыше. По ночам ее мучили кошмары. Все те же: огонь, обрушивающаяся крыша, ее собственная рука, отталкивающая маленькую, цепкую ручонку… и глаза. Сначала полные страха и предательства. А потом, в последние годы, эти глаза в кошмарах менялись. Они становились ярко-фиалковыми, безумными, светящимися ядовитой радостью. И смех, который звучал уже не детским эхом, а пронзительным, истеричным хором, сливавшимся с воем пилтоверского ветра в трубах. ‎ ‎Однажды, выйдя на свою «охоту» за провизией, Ви наткнулась на площадь, которая раньше была базарной. Теперь она была преображена. Старые лавки снесены, на их месте возвышалась странная, асимметричная конструкция из металлолома, стекла и светящихся трубок. На ней висели знамена с непонятным символом — ухмыляющейся, кривой рожицей. На площади столпился народ. На импровизированном балконе этой конструкции стояла фигура. ‎ ‎Ви замерла в тени арки, сердце неожиданно заколотилось где-то в горле. ‎ ‎Королева была далеко, но ее видели все. Высокая, худощавая, она казалась живым воплощением хаоса. На ней не было парчовых роб или кольчуг. Ее наряд был сшит из кожаных ремней, обрывков ярко-синей и фиолетовой ткани, украшен шестеренками, патронами и мелкими, мерцающими устройствами. Ее волосы, цвета голубого пепла, были собраны в две длинные, небрежные косы, спадавшие ниже пояса. Лицо скрывала маска, стилизованная под ту же ухмыляющуюся рожицу, что была на знаменах, но даже на расстоянии было видно напряжение в ее позе, нервную энергию, исходившую от нее волнами. ‎ ‎Она не говорила. Она шептала. Но этот шепот, усиленный какими-то устройствами, гремел на всю площадь, проникал в кости, скреб по нервам. Голос был мелодичным, насмешливым, истеричным и бесконечно одиноким. ‎— …они думают, что могут строить свои мосты НАД нами… — шепот-гром проносился над толпой. — Они думают, что их свет не отбрасывает тени… Но я вижу вас… Я слышу вас… Ваш страх — это мое дыхание. Ваша ярость — это мои краски… Мы не будем больше ползать в их тени… Мы станем огнем, который спалит их небеса! ‎ ‎Толпа ревела. Кричала что-то про «Прокльятую», про «Королеву Хаоса». Ви видела, как в толпе люди с бледными, восторженными лицами тянули к ней руки, словно к спасителю или к божеству. ‎ ‎И тогда Королева сделала нечто. Она подняла руку, и в ней вспыхнула маленькая, фиолетовая огненная мушка. Она взмыла вверх, описала круг, а затем рванула к старой, заброшенной пилтоверской сигнальной башне на другом краю пропасти. Раздался не звук, а ощущение — разорванной барабанной перепонки, тишины, заполненной давлением. На месте башни возникло на мгновение идеально круглое фиолетовое солнце. А потом оно схлопнулось, оставив после себя лишь облако сизой пыли и дождя из искрящегося стекла. ‎ ‎Тишина. А затем — оглушительный, исступленный рев толпы. ‎ ‎Ви отшатнулась вглубь арки, прислонилась к холодному камню. Ее тошнило. Не от зрелища, а от чего-то другого. От этого голоса. От этой истеричной, сломанной мелодии, в которой было что-то… неуловимо знакомое. Нечто, зацепившееся за самое глухое, заброшенное убежище ее памяти. Но нет. Это было невозможно. Это был просто бред ее измученного сознания, наложившийся на кошмары. ‎ ‎Она повернулась и побежала. Бежала прочь от площади, от рева толпы, от этого вселяющего ужас шепота. Бежала вглубь трущоб, в знакомые, гнилые недра Зауна, туда, где ее не мог найти никто. И уж точно не могла найти какая-то безумная королева. ‎ ‎Она не знала, что эта безумная королева, стоя на балконе и наблюдая, как расходится по толпе волна обожания и страха, машинально потерла большой палец о указательный, будто ощупывая невидимую нить. Ее фиалковый взгляд, скользя по уличкам внизу, на секунду задержался на убегающей вдали одинокой фигурке в лохмотьях. Что-то дрогнуло в уголке ее глаза, скрытого маской. Что-то, похожее на вспышку невыносимой, древней боли. Но это мгновение было тут же затоплено приливом параноидального восторга и ненависти ко всему миру. Она усмехнулась под маской, и шепоток, уже не усиленный, сорвался с ее губ: ‎— Всех… всех видеть… Всех слышать… Никто не спрячется. Особенно ты, сестренка… ‎ ‎Но это были слова для самой себя. Их не услышал никто, кроме ветра, завывавшего в каньоне. А Ви, задыхаясь, уже забилась в свою трубу, трясясь и пытаясь выкинуть из головы голос, который, казалось, намертво вцепился ей в душу. ‎ ‎Две половинки одного сломанного сердца. Одна — на троне, выстроенном из страха и пороха. Другая — в грязи, выживающая по привычке. Их разделяли всего несколько сотен шагов по вертикали и целая пропасть боли, лет и лжи. Но Заун был тесен. И отлив когда-нибудь должен был обнажить все его секреты. ‎