Моя королева боли

‎Время в комнате-клетке текло густой, тягучей кровью. Ви не могла спать — боль будила ее чаще, чем кошмары. ‎ ‎Вошла Джинкс. ‎ ‎Она была без маски, без своих обычных эксцентричных ремней и украшений. На ней были простые темные штаны и свободная серая рубашка с закатанными рукавами, на которых виднелись синие чернильные пятна и следы окислов. Она выглядела моложе. И уязвимее. Но в ее фиалковых глазах бушевала буря, которую не мог скрыть никакой нейтральный наряд. ‎ ‎Она остановилась в нескольких шагах от кровати, глядя на Ви сверху вниз. Ее взгляд скользнул по закованным ногам, связанным рукам, по опухшему, покрытому синяками и ссадинами лицу, по грязной повязке на боку. Что-то дрогнуло в уголке ее рта — микроскопический тик. ‎ ‎— Ну что, сестренка, — ее голос был не шепотом-громом, а обычным, чуть хрипловатым. Но в нем не было тепла. Была странная, плоская интонация. — Как поживаешь? Устроилась? ‎ ‎Ви открыла один глаз. Второй все еще не слушался. Она молчала. Говорить было больно. Дышать было больно. Существовать было больно. Любые слова казались бессмысленной тратой и без того скудных сил. ‎ ‎— Не хочешь поболтать? — Джинкс сделала шаг ближе. Она пахла дымом, маслом и чем-то сладковато-химическим. — Я тут десять лет тебя искала. Вернее, не искала. Полагала, что ты сдохла там, наверху. Сгнила где-то в пилтоверской канализации. Оказалось, ты была гораздо ближе. Прямо под носом. В моей же тюрьме. Ирония, да? ‎ ‎— Зачем? — хрип вырвался из горла Ви. Одно слово, пропитанное болью и усталостью. ‎ ‎— «Зачем»? — Джинкс присела на корточки, чтобы быть с Ви на одном уровне. Ее глаза, огромные и яркие, впились в лицо сестры. — Ты спрашиваешь «зачем»? После того, как ты меня бросила? После того, как оставила одну в том аду? Ты думала, я забуду? Ты думала, я просто исчезну? ‎ ‎— Я не… — Ви попыталась сглотнуть, но во рту было сухо, как в пепле. — Я не хотела… ‎ ‎— «Не хотела»! — Джинкс вскочила, и ее спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь. Она засмеялась, но смех был резким, истеричным, лишенным всякой радости. — О, я знаю, что ты «не хотела»! Ты никогда не хотела меня брать с собой! Я была обузой! Маленькой, слабой, крикливой обузой! И когда все стало по-настоящему жарко, ты просто… оттолкнула меня. И убежала. ‎ ‎— Крыша… она рухнула… — прошептала Ви, и в ее голосе прозвучало что-то кроме боли — древний, не заживший ужас. — Я пыталась… я вернулась… ‎ ‎— ТЫ НЕ ВЕРНУЛАСЬ! — крик Джинкс оглушил в маленькой комнате. Он был полон такой нечеловеческой, накопленной за десятилетия боли, что даже стены, казалось, дрогнули. — Я ЖДАЛА! Я ждала тебя в том подвале, куда спряталась! Ждала, пока не закончилась вода и еда! Ждала, пока начали приходить… другие. Сначала просто мародеры. Потом люди. Они нашли меня. Ты знаешь, что они делают с маленькими, никому не нужными девочками, которые прячутся в развалинах? ‎ ‎Глаза Ви наполнились слезами. Не от физической боли. От той, что была в тысячу раз острее. ‎ ‎— Порошок… — сорвалось с ее губ. Старое имя. Имя-призрак. ‎ ‎— НЕТ! — Джинкс вздрогнула, как от удара током. — Порошок умер там, в том огне! Ее сожгла твоя трусость! Меня вытащили из пепла. Переплавили. Собрали заново. Я — Джинкс. Осечка. Бракованная, опасная, непредсказуемая. И я — КОРОЛЕВА этого бракованного, опасного, непредсказуемого места! А ты… — она снова приблизила лицо, и Ви почувствовала на своей коже ее прерывистое, горячее дыхание. — Ты кто? Никто. Обычная крестьянка. Вор. Узница. Моя узница. ‎ ‎— Тогда убей меня, — хрипло сказала Ви. В ее голосе не было вызова. Была лишь бесконечная усталость. — Или отпусти. Зачем эта… комедия? ‎ ‎— Комедия? — Джинкс отшатнулась, и на ее лице появилась наигранная, театральная обида. — Это не комедия, сестренка. Это трагедия. Наша с тобой. А в трагедиях должны быть объяснения. Раскаяния. Наказания. Я хочу услышать, как ты просишь прощения. ‎ ‎Ви смотрела на нее. Смотрела на эту бледную, исхудавшую, прекрасную и чудовищную девушку с глазами полными безумия и детской обиды. И в ее сломанной душе что-то окончательно надломилось. ‎ ‎— Прощения? — ее голос окреп, в нем зазвучал металл, которого не было даже в ее железных перчатках. — За что? За то, что пыталась спасти нашего отца? За то, что пошла за ним одна, потому что ты была слишком мала? За то, что оставила тебя в самом безопасном месте, какое смогла найти? Да, я виновата. Виновна в том, что не смогла защитить всех. Что не была достаточно сильной. Что не умерла вместо него. И вместо тебя. Но просить прощения у тебя? За то, что ты выжила и стала… этим? ‎ ‎Она окинула Джинкс взглядом, полным не ненависти, а горького, леденящего презрения. ‎ ‎— Ты называешь себя Королевой? Ты — тиран, который правит страхом и взрывами. Ты играешь в жестокие игры, пока твой народ гниет внизу. Ты стала тем, против чего мы с Вандером боролись. Ты стала монстром, Порошок. ‎ ‎Тишина, повисшая после этих слов, была гуще любого тумана Пледжа. Джинкс стояла абсолютно неподвижно. Казалось, она даже не дышала. Ее лицо стало каменной маской. Только глаза… в них пробежала целая гамма эмоций: недоверие, ярость, боль, и, наконец, абсолютная, леденящая пустота. ‎ ‎— Монстр, — повторила она без интонации. — Да. Верно. Ты всегда видела во мне только это. Маленького, слабого монстра, который все портит. Ну что ж… ‎ ‎Она медленно подошла к столу, где стоял кувшин с водой. Взяла его. Вернулась к кровати. ‎ ‎— Знаешь, что самое смешное? — ее голос снова стал шепотом, но это был шепот с лезвием бритвы на краю. — Я все эти годы думала… надеялась… что если найду тебя, ты увидишь. Увидишь, какой я стала сильной. Увидишь, чего я добилась. И скажешь… «Молодец, сестренка. Я горжусь тобой». Глупо, да? ‎ ‎Она наклонилась с кувшином, как будто хотела дать Ви воды. Но вместо этого занесла его. ‎ ‎— Но ты видишь только монстра. Так, может, он и есть все, что я заслуживаю? ‎ ‎И она ударила. Не кувшином. Пустой, но сильной рукой. Ребром ладони по виску. ‎ ‎Удар был точным, жестоким, рассчитанным на то, чтобы оглушить, но не убить. Но Ви была на грани. Ее тело, ослабленное кровопотерей, лихорадкой, переломами и голодом, не выдержало даже этого. ‎ ‎Голова Ви дернулась в сторону с неестественным щелчком. Ее единственный открытый глаз закатился, показывая белок. Из приоткрытого рта вырвался короткий, обрывающийся хрип. И потом — тишина. Полная, абсолютная. ‎ ‎Сначала Джинкс не поняла. Она стояла, тяжело дыша, сжав кулаки, ожидая ответной ярости, слез, чего угодно. Но Ви лежала неподвижно. Слишком неподвижно. ‎ ‎— Эй, — резко сказала Джинкс. — Хватит притворяться. Вставай. ‎ ‎Никакой реакции. Только слабый, едва заметный вздраги века. И тогда Джинкс увидела. Дыхание Ви… оно стало прерывистым. Неглубоким. Промежутки между вдохами становились все длиннее. Цвет лица, и без того бледный, стал приобретать восковый, синеватый оттенок. Пусть на губах, лишенных крови. ‎ ‎— Нет, — прошептала Джинкс. — Нет-нет-нет… ‎ ‎Она упала на колени у кровати, схватила Ви за лицо, потрясла. ‎— Вай! Вай, слышишь меня? Прекрати это! Это не смешно! ‎ ‎Но Ви не слышала. Ее жизнь, и без того висевшая на волоске, оборвалась от этого последнего удара. Шок, повреждение мозга, остановка сердца — что-то одно или все вместе сделали свое дело. ‎ ‎Джинкс приложила ухо к груди сестры. Сердцебиение было едва уловимым, аритмичным, затихающим. Дыхание стало поверхностным, как у пойманной рыбы на берегу. ‎ ‎Паника, дикая, всепоглощающая, впервые за многие годы ворвалась в ее сознание, сметая все баррикады из безумия и ярости. Это была не та паника, что заставляет убегать. Это была паника того, кто понимает, что только что уничтожил единственное, что имело для него хоть какой-то смысл во всей этой игре в королеву и хаос. ‎ ‎— НЕТ! — ее крик уже не был человеческим. Это был вопль раненого зверя, вырвавшийся из самой глубины ее исковерканной души. — ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! ТЫ НЕ СМЕЕШЬ УМИРАТЬ! Я НЕ ПОЗВОЛЮ! ‎ ‎Она вскочила на ноги и бросилась к двери, распахнула ее и закричала в темноту коридора так, что эхо понеслось по всему металлическому чреву дворца: ‎— ЛЕКАРЯ! НЕМЕДЛЕННО! ВСЕХ, КОГО НАЙДЕТЕ! СЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ! ‎ ‎Она вернулась к кровати, бешено пытаясь расстегнуть манжеты на ногах Ви, но замки были сложные, а ее пальцы дрожали. Она рвала на себе волосы, потом схватила кувшин и швырнула его в стену, где он разбился вдребезги. ‎— ДЫШИ! — орала она Ви, хотя та была без сознания. — ДЫШИ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ! Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ ДЫШАТЬ! ‎ ‎По лестнице донесся грохот сапог. В комнату ворвалось пять человек. Не просто лекарей — это были и хирург с чемоданом, и аптекарь с сумкой, полной склянок и трав, и два помощника, и даже старый алхимик, которого Джинкс иногда использовала для своих экспериментов. Все они были бледны как смерть, напуганы до полусмерти дикими криками Королевы. ‎ ‎— Она… она умирает! — выкрикнула Джинкс, указывая на Ви дрожащей рукой. Голос ее сорвался на визг. — Спасите ее! НЕМЕДЛЕННО! Если она умрет… — она обвела их всех безумным, мокрым от слез взглядом. — Я убью каждого из вас. Но не просто. Я взорву вас по кусочкам, начну с пальцев на ногах. Я волью вам в глотки расплавленное стекло. Я привяжу к потолку и буду сдирать кожу полосками, пока вы не умрете от шока! ВЫ ПОНИМАЕТЕ МЕНЯ?! ‎ ‎Они поняли. Ужас, исходивший от нее, был куда убедительней любых слов. Хирург, трясясь, кивнул и бросился к кровати. Он ощупал шею Ви, приложил самодельный стетоскоп к груди. ‎— Остановка сердца… дыхание прерывается… шок, — бормотал он. — Нужно стимулировать… адреналин… эфир для искусственного дыхания… Быстро! ‎ ‎Комната превратилась в сумасшедший муравейник. Аптекарь доставал склянки, алхимик замешивал какую-то едкую, дымящуюся смесь, помощники кипятили воду на переносной горелке и подавали инструменты. Хирург с решимостью отчаяния вонзил длинную иглу прямо в грудь Ви, вводя прямо в сердце настойку какого-то адского, бодрящего зелья. Тело Ви выгнулось в немой судороге. Потом он зажал ей нос и начал вдувать воздух из своих легких в ее, чередуя с грубыми, ритмичными надавливаниями на грудную клетку. Хруст сломанных ребер под его ладонями был ужасающим. ‎ ‎Джинкс не могла на это смотреть. Она отступила в угол, прижавшись спиной к холодной стене, и просто наблюдала. Слезы текли по ее щекам беззвучно, оставляя чистые дорожки на грязной коже. Она сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Внутри нее все кричало. Кричало имя, которое она только что пыталась стереть из реальности. Вай. Вай. Вай. ‎ ‎Прошло полчаса. Потом час. Лекари работали, обливаясь потом, шепча молитвы и проклятия. Они вливали в Ви укрепляющие отвары, пытались зафиксировать сломанные кости, чтобы те не повредили органы, обрабатывали рану в боку, которая уже начала воспаляться. Лицо хирурга было сосредоточено и grim. Он уже не боялся угроз Королевы. Он боролся со смертью. И это был самый опасный противник. ‎ ‎Наконец, после того как тело Ви в очередной раз вздрогнуло и из груди вырвался хриплый, но глубокий вдох, хирург откинулся назад, вытирая лоб. ‎— Сердце бьется… дыхание стабилизировалось… но очень слабо. Она на волоске. Лихорадка, заражение крови, внутренние повреждения… — он посмотрел на Джинкс. В его глазах не было страха, только усталость и профессиональная отстраненность. — Нужен постоянный уход. Каждые два часа настойки, контроль за дыханием, холодные компрессы от жара. И нужно развязать ей руки. Кровоток нарушен. Если конечности омертвеют, это убьет ее быстрее любой инфекции. ‎ ‎Джинкс молча кивнула. Она не могла вымолвить ни слова. Ком в горле душил ее. Она видела, как помощники осторожно, срезая ножом, освобождают запястья Ви. Кожа под веревками была темно-багровой, почти черной. ‎ ‎— Я… буду у двери, — прохрипела она наконец. — Нужно что-то — кричите. Если она… если станет хуже… позовите меня. Немедленно. ‎ ‎Она выскользнула из комнаты, как тень, и закрыла дверь. Прислонилась лбом к холодному металлу, закрыв глаза. В ушах все еще стоял хруст костей под руками хирурга. Перед глазами — синеватое, безжизненное лицо сестры. ‎ ‎«Я чуть не убила ее. Своей рукой. Я… хотела этого?» ‎ ‎Вопрос висел в пустоте ее сознания без ответа. Ненавидела ли она Ви? Да. Больше всего на свете. Любила ли она ее? Эта мысль была настолько запретной, что даже сама по себе причиняла боль. Но та паника, тот леденящий ужас при виде ее угасающего дыхания… это не было чувством к врагу. Это было что-то древнее, примитивное, сломанное, но живое. ‎ ‎Она пошла по коридору. Не в тронный зал. Не в мастерскую. Она пошла в свои личные покои — маленькую, загроможденную хламом комнату с узкой койкой у стены. Здесь не было роскоши. Здесь был только беспорядок и запах одиночества. ‎ ‎Она упала на кровать, не раздеваясь, и уткнулась лицом в тонкую подушку. Тело сотрясали беззвучные рыдания. Не изящные слезы королевы, а тяжелые, удушающие всхлипы запуганного ребенка, который только что понял, что сломал свою единственную игрушку, и починить ее нельзя. ‎ ‎Она пыталась заснуть, чтобы убежать от реальности, от хруста костей, от синевы губ, от собственного отражения в осколках разбитого кувшина — отражения монстра. Но сон не шел. За закрытыми веками она видела только два образа: маленькую девочку с синими косичками, тянущую к ней руки… и ту же девочку, лежащую на кровати с остановившимся сердцем. ‎ ‎Боль была физической. Она сжимала ее внутренности, сверлила виски, выжигала изнутри. Это была не боль от ран. Это была боль от понимания. Понимания того, что некоторые вещи, будучи разбитыми, уже никогда не склеить. Даже силой. Даже властью. Даже безумием. ‎ ‎А в комнате-клетке за дверью, под присмотром напуганных, но решительных лекарей, Ви боролась. Ее тело, крепкое от рождения и закаленное в тюрьме, отчаянно цеплялось за жизнь. Каждый вдох был победой. Каждый удар сердца — вызовом той, что сидела в своей комнате и плакала в подушку, и той, что лежала здесь, на грани небытия. ‎ ‎Война не была окончена. Но поле боя сместилось внутрь. В темные, разрушенные ландшафты двух сестринских душ, где раны были глубже любых ножевых, а цепи прочней любых железных. ‎ ‎Она медленно подошла к столу, где стоял кувшин с водой. Взяла его. Вернулась к кровати. ‎ ‎— Знаешь, что самое смешное? — ее голос снова стал шепотом, но это был шепот с лезвием бритвы на краю. — Я все эти годы думала… надеялась… что если найду тебя, ты увидишь. Увидишь, какой я стала сильной. Увидишь, чего я добилась. И скажешь… «Молодец, сестренка. Я горжусь тобой». Глупо, да? ‎ ‎Она наклонилась с кувшином, как будто хотела дать Ви воды. Но вместо этого занесла его. ‎ ‎— Но ты видишь только монстра. Так, может, он и есть все, что я заслуживаю? ‎ ‎И она ударила. Не кувшином. Пустой, но сильной рукой. Ребром ладони по виску. ‎ ‎Удар был точным, жестоким, рассчитанным на то, чтобы оглушить, но не убить. Но Ви была на грани. Ее тело, ослабленное кровопотерей, лихорадкой, переломами и голодом, не выдержало даже этого. ‎ ‎Голова Ви дернулась в сторону с неестественным щелчком. Ее единственный открытый глаз закатился, показывая белок. Из приоткрытого рта вырвался короткий, обрывающийся хрип. И потом — тишина. Полная, абсолютная. ‎ ‎Сначала Джинкс не поняла. Она стояла, тяжело дыша, сжав кулаки, ожидая ответной ярости, слез, чего угодно. Но Ви лежала неподвижно. Слишком неподвижно. ‎ ‎— Эй, — резко сказала Джинкс. — Хватит притворяться. Вставай. ‎ ‎Никакой реакции. Только слабый, едва заметный вздраги века. И тогда Джинкс увидела. Дыхание Ви… оно стало прерывистым. Неглубоким. Промежутки между вдохами становились все длиннее. Цвет лица, и без того бледный, стал приобретать восковый, синеватый оттенок. Пусть на губах, лишенных крови. ‎ ‎— Нет, — прошептала Джинкс. — Нет-нет-нет… ‎ ‎Она упала на колени у кровати, схватила Ви за лицо, потрясла. ‎— Вай! Вай, слышишь меня? Прекрати это! Это не смешно! ‎ ‎Но Ви не слышала. Ее жизнь, и без того висевшая на волоске, оборвалась от этого последнего удара. Шок, повреждение мозга, остановка сердца — что-то одно или все вместе сделали свое дело. ‎ ‎Джинкс приложила ухо к груди сестры. Сердцебиение было едва уловимым, аритмичным, затихающим. Дыхание стало поверхностным, как у пойманной рыбы на берегу. ‎ ‎Паника, дикая, всепоглощающая, впервые за многие годы ворвалась в ее сознание, сметая все баррикады из безумия и ярости. Это была не та паника, что заставляет убегать. Это была паника того, кто понимает, что только что уничтожил единственное, что имело для него хоть какой-то смысл во всей этой игре в королеву и хаос. ‎ ‎— НЕТ! — ее крик уже не был человеческим. Это был вопль раненого зверя, вырвавшийся из самой глубины ее исковерканной души. — ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! ТЫ НЕ СМЕЕШЬ УМИРАТЬ! Я НЕ ПОЗВОЛЮ! ‎ ‎Она вскочила на ноги и бросилась к двери, распахнула ее и закричала в темноту коридора так, что эхо понеслось по всему металлическому чреву дворца: ‎— ЛЕКАРЯ! НЕМЕДЛЕННО! ВСЕХ, КОГО НАЙДЕТЕ! СЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ! ‎ ‎Она вернулась к кровати, бешено пытаясь расстегнуть манжеты на ногах Ви, но замки были сложные, а ее пальцы дрожали. Она рвала на себе волосы, потом схватила кувшин и швырнула его в стену, где он разбился вдребезги. ‎— ДЫШИ! — орала она Ви, хотя та была без сознания. — ДЫШИ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ! Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ ДЫШАТЬ! ‎ ‎По лестнице донесся грохот сапог. В комнату ворвалось пять человек. Не просто лекарей — это были и хирург с чемоданом, и аптекарь с сумкой, полной склянок и трав, и два помощника, и даже старый алхимик, которого Джинкс иногда использовала для своих экспериментов. Все они были бледны как смерть, напуганы до полусмерти дикими криками Королевы. ‎ ‎— Она… она умирает! — выкрикнула Джинкс, указывая на Ви дрожащей рукой. Голос ее сорвался на визг. — Спасите ее! НЕМЕДЛЕННО! Если она умрет… — она обвела их всех безумным, мокрым от слез взглядом. — Я убью каждого из вас. Но не просто. Я взорву вас по кусочкам, начну с пальцев на ногах. Я волью вам в глотки расплавленное стекло. Я привяжу к потолку и буду сдирать кожу полосками, пока вы не умрете от шока! ВЫ ПОНИМАЕТЕ МЕНЯ?! ‎ ‎Они поняли. Ужас, исходивший от нее, был куда убедительней любых слов. Хирург, трясясь, кивнул и бросился к кровати. Он ощупал шею Ви, приложил самодельный стетоскоп к груди. ‎— Остановка сердца… дыхание прерывается… шок, — бормотал он. — Нужно стимулировать… адреналин… эфир для искусственного дыхания… Быстро! ‎ ‎Комната превратилась в сумасшедший муравейник. Аптекарь доставал склянки, алхимик замешивал какую-то едкую, дымящуюся смесь, помощники кипятили воду на переносной горелке и подавали инструменты. Хирург с решимостью отчаяния вонзил длинную иглу прямо в грудь Ви, вводя прямо в сердце настойку какого-то адского, бодрящего зелья. Тело Ви выгнулось в немой судороге. Потом он зажал ей нос и начал вдувать воздух из своих легких в ее, чередуя с грубыми, ритмичными надавливаниями на грудную клетку. Хруст сломанных ребер под его ладонями был ужасающим. ‎ ‎Джинкс не могла на это смотреть. Она отступила в угол, прижавшись спиной к холодной стене, и просто наблюдала. Слезы текли по ее щекам беззвучно, оставляя чистые дорожки на грязной коже. Она сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Внутри нее все кричало. Кричало имя, которое она только что пыталась стереть из реальности. Вай. Вай. Вай. ‎ ‎Прошло полчаса. Потом час. Лекари работали, обливаясь потом, шепча молитвы и проклятия. Они вливали в Ви укрепляющие отвары, пытались зафиксировать сломанные кости, чтобы те не повредили органы, обрабатывали рану в боку, которая уже начала воспаляться. Лицо хирурга было сосредоточено и grim. Он уже не боялся угроз Королевы. Он боролся со смертью. И это был самый опасный противник. ‎ ‎Наконец, после того как тело Ви в очередной раз вздрогнуло и из груди вырвался хриплый, но глубокий вдох, хирург откинулся назад, вытирая лоб. ‎— Сердце бьется… дыхание стабилизировалось… но очень слабо. Она на волоске. Лихорадка, заражение крови, внутренние повреждения… — он посмотрел на Джинкс. В его глазах не было страха, только усталость и профессиональная отстраненность. — Нужен постоянный уход. Каждые два часа настойки, контроль за дыханием, холодные компрессы от жара. И нужно развязать ей руки. Кровоток нарушен. Если конечности омертвеют, это убьет ее быстрее любой инфекции. ‎ ‎Джинкс молча кивнула. Она не могла вымолвить ни слова. Ком в горле душил ее. Она видела, как помощники осторожно, срезая ножом, освобождают запястья Ви. Кожа под веревками была темно-багровой, почти черной. ‎ ‎— Я… буду у двери, — прохрипела она наконец. — Нужно что-то — кричите. Если она… если станет хуже… позовите меня. Немедленно. ‎ ‎Она выскользнула из комнаты, как тень, и закрыла дверь. Прислонилась лбом к холодному металлу, закрыв глаза. В ушах все еще стоял хруст костей под руками хирурга. Перед глазами — синеватое, безжизненное лицо сестры. ‎ ‎«Я чуть не убила ее. Своей рукой. Я… хотела этого?» ‎ ‎Вопрос висел в пустоте ее сознания без ответа. Ненавидела ли она Ви? Да. Больше всего на свете. Любила ли она ее? Эта мысль была настолько запретной, что даже сама по себе боль была физической. Она сжимала ее внутренности, сверлила виски, выжигала изнутри. Это была не боль от ран. Это была боль от понимания. Понимания того, что некоторые вещи, будучи разбитыми, уже никогда не склеить. Даже силой. Даже властью. Даже безумием. ‎