Моя королева боли

Время в Зауне измерялось не днями и ночами, а сменами грохота на фабриках, приливами и отливами ядовитого Пледжа и дозорами стражников. Но в покоях Джинкс, а особенно в той пыльной комнате-клетке с закованной кроватью, время загустело и остановилось, как застоявшаяся вода в дренажной трубе. ‎ ‎Прошло семь смен. Семь циклов, за которые лекари — сначала испуганная пятерка, потом лишь двое самых выносливых и безразличных к собственной судьбе — сделали все, что могли. Они чистили рану на боку, вливали в Ви питательные и укрепляющие отвары через камышовую трубку, массировали конечности, чтобы не образовались пролежни, и меняли повязки на ее искалеченных руках и ноге. Лихорадка спала, сменившись ледяным, потным покоем. Дыхание стало ровным, но неестественно глубоким и механическим. Сердце билось — стабильно, упрямо, как барабан в пустом зале. ‎ ‎Она была жива. Но она не была здесь. ‎ ‎На восьмую смену главный лекарь — сутулый мужчина с лицом, изборожденным шрамами от ожогов и усталостью, — предстал перед Джинкс. Она сидела на полу в своем тронном зале, разбирая и собирая с завидной скоростью сложный механизм взрывателя. Но ее движения были лишены обычного азарта, они были механическими, словно ее разум витал где-то далеко. ‎ ‎— Ваше величество, — начал лекарь, его голос был хриплым от недосыпа. ‎ ‎Джинкс не подняла головы. Только пальцы на миг замерли. ‎— Говори. ‎ ‎— Мы сделали все возможное. Рана чиста, срастается. Кости начали срастаться — не идеально, но срастаются. Воспаление побеждено. Она… физически стабильна. ‎ ‎В воздухе повисло невысказанное «но». Джинкс медленно подняла на него глаза. В них не было безумия, не было угроз. Была лишь пугающая, абсолютная пустота. ‎— Но? ‎ ‎Лекарь сглотнул. ‎— Но она не приходит в сознание. Ее разум… он ушел слишком глубоко. Шок, травма головы от удара, все пережитое… Мозг отключился, чтобы защититься. Это кома, ваше величество. Глубокая. ‎ ‎Джинкс отложила деталь. Звук металла о камень был громким в тишине зала. ‎— И когда она проснется? ‎ ‎Лекарь посмотрел куда-то в сторону, не в силах выдержать этот пустой, ждущий взгляд. ‎— Шанс того, что она когда-либо проснется… Он невелик. Практически равен нулю. Тело живет своей жизнью, но разум… Он может никогда не вернуться. Она может так и остаться… спящей. До конца своих дней. ‎ ‎Слова падали, как камни, в тишину. Казалось, даже вечный гул Зауна снаружа на мгновение затих. Джинкс не двинулась. Она просто смотрела на лекаря, словно не понимая языка, на котором он говорит. ‎ ‎— Равен нулю? — наконец повторила она шепотом. ‎— Практически, да. Медицина здесь бессильна. Это уже вопрос не тела, а… духа. Воли. Только она сама может решить, вернуться ли ей. И… судя по всему, у нее нет такого желания. ‎ ‎«Нет желания». Эти слова пронзили Джинкс острее любого лезвия. Ви, ее сильная, упрямая, несгибаемая Ви, предпочла темноту небытия реальности, в которой она оказалась. Реальности с ней, Джинкс. ‎ ‎Лекарь ждал, затаив дыхание, ожидая взрыва, истерики, новых угроз расправы. Но ничего не последовало. Джинкс просто медленно кивнула, словно получила доклад о поставках пороха. ‎— Уходи. ‎ ‎Лекарь, удивленный и невероятно облегченный, поспешно ретировался. ‎ ‎Джинкс осталась сидеть на полу. Она смотрела на свои руки — тонкие, ловкие, испачканные маслом и копотью. Этими руками она конструировала чудеса и ужасы. Этими руками она только что едва не убила единственного человека, который когда-либо имел для нее значение. Не «практически». Не «почти». Она сделала это. Она вогнала ее в эту тихую, живую могилу. ‎ ‎Она поднялась. Ее движения были медленными, как у очень старого человека. Она не пошла в мастерскую. Не пошла проверять дозоры. Она направилась в ту самую комнату. ‎ ‎--- ‎ ‎Комната Ви не изменилась. Запах лекарственных трав, гноя и немытого тела смешался в тяжелый, больничный дух. Грибной светильник мерцал, отбрасывая прыгающие тени на стены. Ви лежала на кровати, прикованная все теми же цепями к полу (лекари умоляли снять их, но Джинкс, в паранойе, что Ви снова попытается сбежать, запретила). Ее руки теперь лежали поверх одеяла, на левой были видны уродливые шины из деревянных планок и бинтов, фиксирующие сломанные пальцы. Лицо было бледным, но уже не синеватым. Глаза закрыты. Грудь поднималась и опускалась ровно, слишком ровно, как у механической куклы. ‎ ‎Джинкс остановилась у порога. Она смотрела на эту картину, и что-то внутри нее окончательно рухнуло. Все барьеры, все стены из безумия, гнева и позерства рассыпались в пыль. Осталась только голая, дрожащая, невыносимая боль. ‎ ‎Она подошла к кровати и села на стул, который кто-то принес для лекарей. Потом просто опустила голову на край матраса рядом с бессильной рукой Ви и зарыдала. ‎ ‎Это не были тихие слезы. Это был шторм. Ее тело сотрясали судорожные рыдания, вырывавшиеся из самой глубины, из того места, где все еще жила маленькая, испуганная девочка по имени Порошок. Звук был утробным, животным, полным такого отчаяния, что, казалось, сама каменная кладка стен проникнется им. Она плакала за все десять лет одиночества. За каждый кошмар, каждую обиду, каждую сломанную игрушку, которую некому было починить. Она плакала за ту ночь в огне, за холод подвала, за руки чужих людей, которые тащили ее в новую, ужасную жизнь. Она плакала о сестре, которую считала мертвой, и о сестре, которую только что убила своими руками. ‎ ‎Она плакала, и казалось, этому не будет конца. ‎ ‎С того дня Джинкс перестала быть Королевой. Она стала призраком, обитающим в пыльной комнате. Она игнорировала советы, просьбы, доклады. Кланы, почуяв слабость, начали роптать, но страх перед ее прежней яростью и непонимание ситуации пока удерживали их от открытого бунта. Севика, едва оправившаяся после своих травм (ей заменили механическую руку на грубую, но функциональную клешню, а лицо скрывала теперь кожаная повязка на месте отсутствующего глаза), несколько раз пыталась поговорить с ней, но наталкивалась на глухую, непробиваемую стену молчания или истерики. Мир Зауна продолжал вращаться, но его ось, его безумное, непредсказуемое сердце, замерло в комнате наверху. ‎ ‎Ночью, когда даже шум фабрик стихал до глухого гула, Джинкс приходила к Ви. Она садилась на тот же стул, брала ее здоровую, правую руку в свои (осторожно, чтобы не потревожить шины на левой) и начинала говорить. Голос ее был хриплым от слез и тихим, лишенным всякого шепота-грома. Это были не королевские указы. Это были молитвы. Исповеди. Монологи потерянной души. ‎ ‎— Вай… — начинала она, проводя пальцами по шершавым, покрытым старыми мозолями и новыми шрамами ладоням сестры. — Вай, я не знаю, слышишь ли ты. Лекари говорят, что нет. Но они ничего не понимают. Они не знают нас. ‎ ‎Она прижимала ладонь Ви к своему мокрому от слез лицу. ‎— Я прошу прощения. Я… я не знаю, с чего начать. За все. За каждый ужасный день, который ты провела внизу, пока я… пока я строила свои дурацкие башни из хлама и называла себя королевой. Я думала, что становлюсь сильной. Я думала, что если я буду самой громкой, самой страшной, самой безумной, то… то боль прекратится. Но она не прекратилась, Вай. Она стала только громче. И теперь, когда ты здесь, она кричит так, что, кажется, разорвет меня изнутри. ‎ ‎Ее голос срывался, она давала волю новым слезам, потом, всхлипывая, продолжала: ‎— Я не ненавидела тебя. Никогда. Даже когда думала, что ненавижу. Это была не ненависть. Это была… слепая ярость. Как у раненого зверя, который кусает даже того, кто пытается помочь. Ты был самым ярким светом в моей жизни, и когда ты исчез, все потемнело. И я злилась на свет за то, что он погас. Я злилась на тебя за то, что ты оставила меня в этой тьме. Это было нечестно. И я была нечестной. ‎ ‎Она рассказывала. Дни напролет. Она рассказывала о том, как ее нашли, как она стала сначала послушной служанкой, потом подопытным кроликом для его алхимиков, как она училась выживать среди жестокости и предательства. Как открыла в себе тягу к механике и взрывчатке — единственное, что давало ей ощущение контроля в мире, где она не контролировала ничего. Как постепенно, из тени, она манипулировала, подставляла, взрывала своих врагов, пока не забрала власть себе. Она говорила о своей мастерской, о своих изобретениях, о страхе, который видела в глазах людей, и о том, как этот страх вначале пьянил, а потом стал горьким и пустым. ‎ ‎— Я построила целое королевство из страха, Вай. И теперь я в нем заперта. Оно мое, и я ненавижу каждую его пылинку. Я ненавижу эти стены, этот запах, эти тупые, жадные лица. Я ненавидела их всегда. Но больше всего… больше всего я ненавидела себя. За то, что позволила им сделать из меня это. За то, что не нашла тебя раньше. За то, что, когда нашла… я сделала с тобой это. ‎ ‎Она опускала голову на их соединенные руки. ‎— Пожалуйста, проснись. Пожалуйста. Я не могу… я не смогу снова потерять тебя. Не сейчас. Не так. Я не прошу прощения — я не заслуживаю его. Я не прошу, чтобы ты меня любила или понимала. Я просто прошу… дай мне шанс. Дай нам шанс. Хоть какой-нибудь. Даже если ты проснешься и ударишь меня. Проклянешь. Возненавидишь по-настоящему. Это будет лучше, чем это. Чем это молчание. Эта пустота, в которой я слышу только свое эхо. ‎ ‎Иногда ее молитвы переходили в бормотание, в обрывки детских воспоминаний: ‎— Помнишь, как мы бегали по крышам над Огневым переулком? Ты всегда забиралась первой и протягивала мне руку. Я боялась высоты. Но с тобой — нет. С тобой я ничего не боялась… Помнишь запах выпечки у Бензо? Мы с тобой воровали булочки, когда Вандер не видел… А помнишь ту куклу, которую я сшила из тряпок? Ты сказала, что она страшная. И разорвала ее. А потом ночью, когда я плакала, ты пришла и принесла мне новую, вырезанную из дерева. Кривую, но ты ее сама вырезала… Я ее сохранила. Я все эти годы ее хранила. Хочешь, я принесу? Она в моей комнате… ‎ ‎Она приносила. И куклу, и другие безделушки — обломок синего стеклышка, который они когда-то нашли, выгоревший контур меловой игры на камне, который она аккуратно вырубила и принесла. Она раскладывала их вокруг Ви, как древние тотемы, как подношения божеству, которое отказалось от своего народа. ‎— Смотри, — шептала она. — Смотри, мы были. Мы были настоящими. Это не сон. Вернись, и я докажу. Вернись, и я… я сожгу это королевство дотла, если ты захочешь. Я отпущу тебя, если ты попросишь. Я сделаю все. Только… не оставляй меня одну в этой тишине. Она сводит меня с ума. По-настоящему с ума. ‎ ‎Ее состояние ухудшалось. Она почти не ела, отказываясь от пищи, которую ей приносили. Она спала урывками, сидя на стуле или на полу у кровати, просыпаясь от кошмаров, в которых Ви не дышала. Она перестала мыться, ее некогда яркие синие косы спутались и потускнели, одежда покрылась пятнами и пылью. Она была тенью самой себя — жалкой, сломанной, безумной в новом, тихом и отчаянном ключе. ‎ ‎Однажды ночью, во время одной из таких бесконечных монологов, она замолчала на полуслове. Просто сидела, уставившись в лицо Ви, освещенное мерцающим грибным светом. Потом медленно подняла свою руку, разглядывая ее. ‎— Я ударила тебя, — прошептала она с таким ужасом, словно впервые это осознала. — Вот этой рукой. Я почувствовала, как твоя кость… как твоя жизнь… Я хотела причинить тебе боль. Я хотела, чтобы ты почувствовала хоть капельку того, что чувствовала я все эти годы. Но я не хотела… этого. ‎ ‎Она сжала эту руку в кулак и с силой ударила себя по лицу. Раз. Другой. Потом начала бить по голове, по плечам, пока не повалилась на пол, скуля от боли и отчаяния. ‎— Я монстр! Ты была права! Я монстр, и я разрушила все, к чему прикоснулась! Я разрушила нас! ‎ ‎Она лежала на холодном камне, всхлипывая, пока приступ самоистязания не прошел, сменившись полным истощением. Потом поднялась, с окровавленной губой и новым синяком на скуле, и снова упала на колени у кровати, обхватив руками железную спинку. ‎— Я не прошу, чтобы ты меня простила. Я прошу… дай мне возможность искупить хоть что-то. Накажи меня. Сделай со мной что захочешь. Но сделай это, проснувшись. Пожалуйста. ‎ ‎Ее молитвы, ее признания, ее слезы — все это впитывалось тишиной комнаты. Казалось, ничто не могло пробиться через толщу небытия, в котором укрылась Ви. Она была крепостью, которая добровольно сдалась тьме, и не было сил, способных вытащить ее обратно. ‎ ‎Но тело — удивительный инструмент. И разум, даже спрятанный на самые дальние, темные чердаки сознания, иногда слышит настойчивый стук в дверь. Особенно если этот стук — не угрозы и не крики, а звук самого чистого, самого неискаженного страдания, которое только может издать человеческая душа. ‎ ‎Прошло еще несколько циклов. Однажды, в предрассветные часы, когда даже Джинкс, изможденная до предела, задремала, сидя на стуле и держа руку Ви, что-то изменилось. ‎ ‎Свет гриба был особенно тусклым. В комнате царил полумрак. Джинкс спала беспокойным, поверхностным сном, ее дыхание было прерывистым. Рука Ви лежала неподвижно в ее слабой хватке. ‎ ‎И тогда — почти незаметное движение. ‎ ‎Ресницы на правом глазу Ви, том самом, что не был заплывшим от отека, дрогнули. Слабо, почти мифически, как крылья бабочки, попавшей в паутину. Потом еще раз. Между ними мелькнула узкая полоска белка, тусклого в полумраке. ‎ ‎Грудь Ви сделала вдох, который был чуть глубже, чуть менее механическим, чем предыдущие тысячи. Пальцы ее правой руки, лежавшей в руке Джинкс, слабо, едва уловимо дрогнули. Не спазм. Не рефлекс. Нечто другое. Напряжение. Попытка. ‎ ‎Процесс возвращения из глубин был медленным, титаническим. Это было не резкое пробуждение, а медленное, мучительное всплытие со дна океана, где давление было равно весу десяти лет одиночества, боли и вины. Каждое движение требовало невероятных усилий. Каждая мысль, пытаясь пробиться сквозь вату небытия, была похожа на росток, пробивающий асфальт. ‎ ‎Ресницы снова дрогнули, уже сильнее. Веко задергалось. Под ним явно двигался глазной зрачок, как бы сканируя темноту изнутри. ‎ ‎Дыхание стало менее ровным, в нем появились паузы, сбивчивость — знак того, что за него снова пытается взяться сознание, а не автономная система выживания. ‎ ‎Пальцы снова подрагивали. Теперь уже явно. Кончик указательного пальца пошевелился, слегка задев ладонь Джинкс. ‎ ‎А потом правый глаз Ви, медленно, с невероятным усилием, приоткрылся. ‎ ‎Всего на миллиметр. На щелочку. В нем не было понимания, осознания. Была лишь тупая, животная борьба со склеившимися веками, с тяжестью, приковывавшей его к темноте. Но он был открыт. Он воспринимал свет. Смутный, расплывчатый, но свет. ‎