Моя королева боли

‎Прошло два месяца. ‎Заун под железной, но справедливой дланью Севики обрел подобие стабильности. Бунт Барона был жестоко и публично подавлен – не взрывами, а старомодной силой и стратегией. Страх перед возвращением Джинкс и уважение к мощи Севики заставили кланы притихнуть. Королевство не процветало, но перестало разрывать само себя на части. ‎ ‎В комнате наверху шла своя, тихая война. Война Ви с собственным телом. Она училась ходить. Сначала это были просто попытки встать у кровати, держась за спинку, лицо искажалось от боли в неправильно сросшейся лодыжке и ослабленных мышцах. Потом – первые, шаткие шаги по комнате, с Джинкс рядом, всегда на расстоянии вытянутой руки, готовая поймать, но не мешая, не поддерживая без необходимости. Ви часто падала. Падала молча, стиснув зубы, лишь глухой стон вырывался наружу при особенно неудачном приземлении. Джинкс каждый раз вздрагивала всем телом, но ждала, пока Ви сама не начнет подниматься, лишь затем подавая руку для последнего, решающего рывка. ‎ ‎Джинкс помогала. Помогала терпеливо, методично, с той же одержимостью, с которой когда-то собирала свои устройства. Но в глубине души грызла ее червячная, холодная мысль: Я помогаю ей уйти. Каждый окрепший мускул, каждый уверенный шаг приближали тот день, когда Ви сможет встать и… уйти. Куда? Неважно. Прочь. От нее. Джинкс верила в это абсолютно. Почему Ви должна остаться? Из жалости? Из чувства долга? Она, Джинкс, едва не убила ее. Она сломала ее. Зачем оставаться с тем, кто причинил тебе такую боль? Ви уйдет. Это был невысказанный, но принятый обеими аксиомой. Джинкс готовилась к этому, отгораживаясь от мысли, как от ножа. ‎ ‎Они по-прежнему спали вместе. В комнату принесли более широкую кровать – жесткую, простую, но дающую пространство. Теперь они могли лежать, не боясь столкнуться. Иногда, во сне, они все же находили друг друга – спина к спине, лоб, прижатый к плечу. Это были случайные, неосознанные прикосновения, но они стали частью новой, странной нормы. ‎ ‎Кости Ви срослись. Не идеально – она теперь немного хромала, и пальцы левой руки остались слегка искривленными, непослушными. Но она была цела. Жива. Физически почти восстановлена. И однажды вечером, когда они сидели на краю той самой широкой кровати, Джинкс с невысказанным предчувствием поняла – завтра, послезавтра, но скоро. Ви поправилась. И эта ночь может быть… последней такой тихой. Последней, пока Ви еще здесь, потому что не может уйти, а не потому что не хочет. ‎ ‎И тогда Джинкс нарушила тишину, задав вопрос, который глодал ее изнутри все эти недели. ‎— Вай… а каково это – быть в коме? ‎ ‎Она тут же пожалела, увидев, как сестра слегка вздрогнула. Но отступать было некуда. Она должна была знать. Должна была услышать, в какую бездну она ее столкнула. ‎ ‎Ви помолчала, ее взгляд стал отсутствующим, будто она снова проваливалась в те воспоминания. ‎— Темно, — начала она тихо, не глядя на Джинкс. — Не такая, как здесь. Бездонная. Как будто ты в самой сердцевине скалы, или бесконечно падаешь в узкую, черную шахту. Ни звуков. Ни… ощущения тела. Ты просто есть, но тебя нет. Время… его там нет. Или оно течет как густой мед, и ты в нем застыла. ‎ ‎Джинкс слушала, не дыша, впитывая каждое слово как приговор. ‎— Я думала, что мертва, — продолжила Ви, и ее голос оставался ровным, почти безэмоциональным. — И была бы… рада. Просто перестать падать. Перестать быть. ‎ ‎От этих слов, сказанных так спокойно, у Джинкс задрожало все тело. Недолгая, но сильная судорога отчаяния и гнева, направленного исключительно на саму себя. Мысль о том, что ее сестра, ее якорь, предпочла бы небытие жизни, которую она ей вернула, была невыносимой. ‎ ‎Ви заметила эту реакцию и, наконец, посмотрела на нее. В ее глазах не было упрека, лишь усталое понимание. ‎— Потом… я услышала голос. ‎ ‎Джинкс замерла, словно превратившись в камень. ‎— Сначала это был просто шум. Как сквозь толщу воды или сон. Потом… слова. Истории. Монологи. Полные такой боли, что даже в этой пустоте они резали. — Ви говорила медленно, подбирая выражения. — Ты рассказывала мне про куклу. Про крыши над Огневым переулком. Про свои страхи. Свою ярость. Ты… ты умоляла меня проснуться. И ты просила прощения. Снова и снова. Так, будто от этого зависела твоя жизнь. ‎ ‎Джинкс почувствовала, как ее лицо горит от стыда. Все ее ночные исповеди, вся ее голая, истеричная слабость – не ушли в пустоту. Они были услышаны. Зарегистрированы. Она хотела провалиться сквозь землю. ‎— Я все слышала, Джинкс, — подтвердила Ви, и в ее голосе впервые появилась мягкость. — Каждое слово. ‎ ‎Она сделала паузу, давая ей переварить это. ‎— И знаешь, что было самым странным? Я могла проснуться. Раньше. Намного раньше, чем это случилось. Уже в первые дни, когда ты только начала говорить. ‎ ‎«Почему?» – этот немой вопрос застыл в широких, полных ужаса фиалковых глазах Джинкс. ‎ ‎Ви вздохнула, и ее взгляд снова стал отсутствующим. ‎— Хотела ли я этого? — Она будто спрашивала саму себя. — А точнее… готова ли я была вернуться к тебе? В тот момент, в той темноте… я считала, что ты поступила правильно, вырубив меня. Жаль, что не добила. ‎ ‎Острая, режущая боль пронзила Джинкс. Она невольно дёрнулась всем телом, и прежде чем осознала это, уже прижалась к Ви, обхватив ее за талию, пряча лицо в складках ее простой рубахи, как когда-то пряталась от грозы. Она не могла вынести этих слов, высказанных вслух. ‎ ‎Но Ви не оттолкнула ее. Ее рука – та, с кривыми, но уже подвижными пальцами – медленно, неуверенно легла на вздрагивающие плечи Джинкс. ‎— Но потом… — продолжила Ви, и в ее голосе зазвучала странная, хриплая нежность, — в этой тьме, сквозь твои истерики и слезы… я услышала не Королеву. Не монстра. Я услышала свою маленькую сестру. Ту самую, которая боялась высоты и любила синие стеклышки. Которая ждала меня в том подвале. И которая, несмотря на всю свою ярость и боль… звала меня домой. ‎ ‎Джинкс всхлипнула, сжимая ткань в кулаках. ‎— Это не правда, — прошептала Ви, и в ее голосе прозвучала своя, глубокая горечь. — Ты изменилась. Я изменилась. Мы обе сломаны. Но в тот момент, в коме… я поверила в призрак. В память о тебе. И это… это удержало меня. Не дало полностью раствориться в темноте. Потому что даже самый искаженный, самый больной голос сестры… это все еще голос сестры. ‎ ‎Она наклонила голову, почти касаясь щекой волос Джинкс. ‎— Я не считала тебя монстром. Ни тогда, в темноте. Ни сейчас. Скорее… я виновата. Перед самой собой. За то, что когда-то, в тот огонь, я могла на секунду подумать о тебе как о слабости. Как о том, что может все испортить. И этот миг предательства… он, наверное, сжег меня изнутри не меньше, чем тебя сожгло мое отсутствие. ‎ ‎Джинкс перестала дышать. Вся ее картина мира, построенная на ненависти к себе и Ви, дала трещину. Она всегда винила Ви в предательстве действием. А Ви винила себя в предательстве мыслью. Это было так несправедливо и так по-человечески, что перехватывало дух. ‎ ‎— Не смей, — хрипло вырвалось у Джинкс, ее голос был приглушен тканью. — Не смей брать на себя мою вину. Я сломала тебя. Я почти убила тебя. Своими руками. ‎ ‎— Мы сломали друг друга, — мягко, но неумолимо сказала Ви. — Ты – слепой яростью. Я – долгим, упрямым молчанием. Мы хоронили друг друга заживо годами, Джинкс. Это не твоя единоличная работа. Это наш общий долг. Наша общая яма. ‎ ‎Они сидели так, пока дрожь в теле Джинкс не утихла, а дыхание не выровнялось. Потом Ви осторожно отстранилась, enough, чтобы посмотреть ей в лицо. Ее голубые глаза были влажными, но ясными, в них светилась решимость, которую Джинкс не видела в них очень давно. ‎— Я не уйду, — заявила Ви просто, без пафоса. ‎ ‎Джинкс взглянула на нее, не веря, ожидая подвоха, шутки, чего угодно. ‎— Я не уйду, — повторила Ви. — Не потому что не могу. И не из жалости или долга. А потому что… я наконец-то докопалась до тебя. Не до Королевы Хаоса. А до своей сестры. И я устала от побегов. От потерь. На этот раз я остаюсь. ‎ ‎Она улыбнулась. Слабо, криво, но это была настоящая, не защитная улыбка. ‎— Так что можешь выкинуть из головы свои дурацкие планы об одиноком страдании. Мне идти некуда. Да и… кто будет присматривать, чтобы ты не взорвала нашу спальню, экспериментируя с чем-нибудь ночью? Без меня ты влипнешь в историю. ‎ ‎Джинкс смотрела на нее, и в ее фиалковых глазах, таких широких и уязвимых, медленно таял последний, самый толстый слой льда. Не растаял полностью – это займет еще годы, – но треснул, открыв доступ к чему-то теплому и щемяще-болезненному – надежде. ‎— Значит… мы застряли друг с другом? — прошептала она, и в ее голосе проскользнула знакомая, искаженная, но уже не такая ядовитая ирония. ‎— Похоже на то, — кивнула Ви. — До конца. И, черт возьми, давай сделаем этот конец немного менее ужасным, чем начало. ‎ ‎Она потянулась и погасила светильник. Комната погрузилась в мягкую, привычную темноту. Они легли. На этот раз не на разных краях. Ви повернулась на бок, к Джинкс, и та, после мгновения нерешительности, сделала то же самое. Они лежали лицом к лицу, разделенные лишь сантиметрами, в которых смешивалось их дыхание. ‎— Спокойной ночи, Порошок, — тихо сказала Ви, и это имя прозвучало не как укор, а как ласковое прозвище, возвращенное из небытия. ‎— Спокойной ночи… Вай, — с трудом, но чисто выговорила Джинкс, и это имя, настоящее имя сестры, не обожгло ее, а согрело, как глоток крепкого чая в промозглую заунскую ночь. ‎ ‎И в тишине, под вечный, далекий гудящий аккомпанемент Зауна, две сломанные половинки наконец позволили себе просто быть. Не целыми. Не исцеленными. Но вместе. И после стольких лет падения в разные пропасти, это чувство – дыхание сестры в темноте – было самым прочным мостом, который они когда-либо строили. ‎