Моя королева боли

‎Слова «Я люблю тебя, Порошок» не стали волшебным исцелением. Они не растворили боль, не срастили кости и не вернули прошлое. Но они прорубили маленькое, хрупкое окошко в ледяной стене между ними. Это была не капитуляция Ви, а предложение перемирия. Признание того, что под грудой обломков, под слоями гнева и боли, все еще теплится нечто, что невозможно убить даже десятилетиями разлуки и жестокости. ‎ ‎Джинкс не ответила. Она не могла. Эти четыре слова, сказанные хриплым, слабым голосом сестры, выбили из нее все остальные. Она просто сидела на коленях, смотря на Ви широко раскрытыми, полными слез глазами, а потом снова уронила голову на матрас, и ее тело сотрясали новые рыдания — но на этот раз в них была не только горечь, но и облегчение, такое острое, что оно было почти болезненным. ‎ ‎Процесс лечения не стал мгновенным, но он обрел смысл и направление. Джинкс наконец позволила лекарям снять оковы с лодыжек Ви. Кожа под ними была изуродована, стерта до крови и плохо заживающих ран. Вид этих ран заставил Джинкс снова замкнуться в молчаливом ужасе, но теперь это был ужас, побуждающий к действию. Она принесла лучшие мази, какие только можно было найти в Зауне, и сама, с бесконечной, почти болезненной осторожностью, обрабатывала их каждый день. ‎ ‎Но мир за стенами комнаты не ждал. Ропот кланов перерос в открытое недовольство. Королева исчезла. Дезертирство высшей власти в мире, построенном на силе и страхе, было немыслимым. Уже ходили слухи о ее смерти, о пленении, о полном безумии. Барона, самый амбициозный из глав, начал открыто собирать союзников. ‎ ‎Однажды утром Севика, ее лицо скрытое повязкой, а новая, грубая клешня издающая тихий шипящий звук, вошла в комнату без стука. Она увидела сцену, ставшую привычной: Джинкс, сидящая у кровати, моет лицо Ви влажной тряпкой. Но теперь в этой сцене не было прежней безысходности. Была усталая, хрупкая нежность. ‎ ‎— Ваше величество, — голос Севики был ровным, но в нем звучала сталь. — Мы должны поговорить. Сейчас. ‎ ‎Джинкс не обернулась. Она выжала тряпку в таз. ‎— Говори. ‎ ‎— Здесь нет. В тронном зале. Барон и представители Клана Теней, Ржавых Шестерен и Болотных Газов ждут. Они требуют аудиенции. А по факту — требуют показать, жива ли их Королева, и в своем ли она уме. Если ты не появишься к полудню, они объявят трон вакантным и начнут войну за него. Войну, которая сожжет то, что осталось от Зауна. ‎ ‎Джинкс медленно вытерла руки. Она посмотрела на Ви. Та смотрела на нее, и в ее глазах Джинкс прочитала не страх, а усталое понимание. И что-то еще — разрешение. Иди. ‎ ‎— Хорошо, — тихо сказала Джинкс. — Дайте мне час. ‎ ‎Она не стала наряжаться в свои безумные регалии. Она надела простой, темный, практичный наряд, скрутила свои спутанные синие косы в тугой узел на затылке. Она не взяла с собой ни одной своей игрушки-взрывчатки. Только холодную ясность в глазах, которую не видела в себе много недель. ‎ ‎Тронный зал был полон. В воздухе висело напряжение, пахло потом, маслом и жаждой власти. Силько, массивный, с лицом, покрытым ритуальными шрамами, стоял в центре, опираясь на двуручный топор. Увидев Джинкс, он усмехнулся, не скрывая презрения. ‎ ‎— Ну, наконец-то наша милая Королева выползла из своей норы. Мы уже думали, ты сдохла, играясь со своим безумием ‎ ‎Тишина стала гробовой. Все ждали взрыва, истерики, фейерверка насилия. ‎ ‎Но Джинкс просто прошла мимо него, поднялась на свое возвышение и обернулась к толпе. Она не села на трон. Она стояла перед ним. Ее голос, когда она заговорила, не был шепотом-громом. Он был тихим, но он резал тишину, как лезвие. ‎— Я жива. Мой разум на месте. Более чем когда-либо. ‎ ‎Она обвела зал взглядом, и в ее фиалковых глазах не было безумия — была лишь бесконечная, леденящая усталость и непоколебимая решимость. ‎— За последние недели я пренебрегла своими обязанностями. Это факт. Причина не вашего дела. Но это заканчивается сейчас. ‎ ‎Барон фыркнул. ‎— Слова, слова. Где доказательства? Где твоя сила? Где страх? ‎ ‎— Ты хочешь доказательств, Барон? — Джинкс посмотрела прямо на него. — Ты хочешь, чтобы я устроила здесь очередное шоу? Взорвала пару твоих прихвостней для примера? Я могу. — Она сделала паузу, давая этим словам повиснуть. — Но это то, что от нас и ждут там, наверху. Что мы — дикие звери, которые знают только язык силы и страха. И знаешь что? Они правы. Так мы и жили. И к чему это привело? Мы гнием в этой яме, пока они строят мосты над нашими головами. ‎ ‎Она сделала шаг вперед. ‎— Я устала. Устала от этой игры. От того, чтобы быть вашим пугалом. Но Заун не может остаться без управления. Без порядка. Поэтому я принимаю решение. ‎ ‎Она повернулась к Севике, которая стояла у подножия трона, настороженная и готовая ко всему. ‎— Севика с сегодняшнего дня будет исполнять обязанности регента. Она будет вершить правосудие, собирать дань, решать споры между кланами. У нее есть моя полная поддержка. И мой авторитет. ‎ ‎В зале поднялся ропот. Барон побледнел от ярости. ‎— Ты отдаешь власть этой… калеке? Эта наемница?! ‎ ‎— Эта «калека», — холодно произнесла Джинкс, — имеет больше чести и здравого смысла в своем единственном глазу, чем ты — во всей своей тушке. Она сильна. Она беспристрастна. И она не горит желанием быть королевой. Что делает ее идеальным кандидатом. На время. ‎ ‎— На время? — выдохнул кто-то. ‎ ‎— На время, — подтвердила Джинкс. — Пока я… пока я разбираюсь с другими делами. Мои приказы будут передаваться через нее. И если кто-то, — ее взгляд снова упал на Барон, — решит оспорить это назначение или воспользоваться ситуацией… я вернусь. И на этот раз мое отсутствие не будет связано с бездействием. Оно будет связано с подготовкой. К чему-то такому грандиозному и разрушительному, что даже Пилтовер наверху почувствует толчок. Понятно? ‎ ‎Она не ждала ответа. Она сошла с возвышения и прошла через расступившуюся толпу, не оглядываясь. Ее уход был таким же мощным заявлением, как и ее речь. Она не бежала. Она удалилась, оставив за собой гробовую тишину и Севику, которая, скрестив руки на груди, смотрела на Барон с немым вызовом в единственном желтом глазу. ‎ ‎--- ‎ ‎Джинкс вернулась в комнату Ви, сбросила с себя маску холодной решимости и снова стала просто… собой. Усталой, израненной, но более цельной, чем когда-либо. Она рассказала Ви о случившемся, бормоча отчет, как солдат после сражения. Ви слушала, кивая слабым кивком. Казалось, она одобряла. ‎ ‎Новые дни обрели ритм. Джинкс теперь проводила у Ви не все время, но большую его часть. Она читала ей старые, потрепанные книги, найденные в дворцовой свалке, или просто рассказывала о том, что происходит снаружи (Севика держала ситуацию под жестким контролем, Барон пока затаился). Она помогала Ви с болезненной, медленной гимнастикой, которую показал лекарь — шевелить пальцами, сгибать ногу в колене, поднимать руку. Каждое движение давалось Ви с потом и стиснутыми зубами, но она упорно, с той самой старой, знакомой Джинкс решимостью, продолжала. ‎ ‎Однажды ночью, когда в комнате царила привычная тихая атмосфера, а Джинкс дремала, сидя на стуле, держа руку Ви, та тихо позвала ее. ‎— Джинкс. ‎ ‎Джинкс вздрогнула, мгновенно проснувшись. Ви говорила с ней все чаще, но в основном односложно. Ее голос все еще был слабым, но стал более внятным. ‎— Я здесь. Что нужно? ‎ ‎Ви посмотрела на нее. В ее глазах, таких ясных теперь, была не детская беспомощность, а взрослая, тяжелая усталость и что-то, похожее на стеснение. ‎— Поспи со мной. ‎ ‎Простое предложение. Четыре слова. Но они прозвучали как гром. Это был не просто призыв к близости. Это было приглашение. Признание того, что одиночество, холод и пустота этой кровати стали для Ви таким же наказанием, как и цепи. ‎ ‎Джинкс замерла. Тысячи мыслей пронеслись в ее голове. Страх причинить боль, боязнь быть отвергнутой утром, память о том, как она сама отталкивала всякую попытку близости все эти годы. Но она видела взгляд Ви. В нем не было требования. Была просьба. Хрупкая, как первый лед. ‎ ‎Она не ответила словами. Она просто кивнула, встала, скинула свои сапоги и верхнюю одежду, оставшись в простой рубашке и штанах. Потом, с бесконечной осторожностью, легла на узкую кровать рядом с Ви, на тот самый край, стараясь не задеть ее сломанные ребра и поврежденную ногу. Она легла на спину, глядя в потолок, чувствуя, как напряжено все ее тело. ‎ ‎Потом она почувствовала слабое движение рядом. Рука Ви, та, что была менее повреждена, медленно, с трудом, двинулась по одеялу. Она не касалась Джинкс. Она просто легла рядом, их мизинцы почти соприкасались. ‎ ‎Джинкс медленно выдохнула воздух, которого, казалось, не замечала. Потом осторожно повернула голову. Ви смотрела на нее. В темноте ее голубые глаза казались глубокими озерами. ‎ ‎Без слов, движимая инстинктом, который был древнее любой обиды, Джинкс осторожно придвинулась ближе, настолько, насколько позволяли раны Ви, и обняла ее за плечи, положив голову рядом на подушку. Ви не отстранилась. Она лишь тихо вздохнула, и ее тело, вечно напряженное от боли, казалось, немного обмякло. ‎ ‎Так они и уснули — две половинки сломанного целого, наконец-то нашедшие друг друга не в ярости и боли, а в тихом, израненном перемирии. Джинкс спала глубоко, без кошмаров, впервые за долгие-долгие годы, чувствуя тепло сестры рядом и слабый, ровный звук ее дыхания — самый умиротворяющий звук на свете. ‎