Лес, который помнит.

Запах — вот что ударило в нос первым. Старое масло, пыль, ржавчина, озон от порченой проводки и под всем этим — сладковатый дух старой бумаги и крепкого кофе. Склад Бобби Сингера. Неприступная крепость, библиотека Александрийская и оружейный арсенал для всего странного и ужасного на Среднем Западе. Анна стояла у открытой двери гаража, пропуская вперед братьев. Сердце колотилось где-то в горле. Она видела его пару раз на старых фото матери, но вживую… Он был больше. Суровее. В его фигуре, в том, как он, не оборачиваясь, возился с какой-то шестеренкой на столе, чувствовалась непоколебимая, гранитная надежность. «Эй, Бобби! Сюрприз!» — крикнул Дин, вваливаясь внутрь с той показной бравадой, за которой, как Анна уже начинала понимать, часто скрывалось смущение. Бобби обернулся, отложил гаечный ключ, и его лицо озарилось привычной, сварливой, но искренней улыбкой при виде «мальчиков». «Ну наконец-то. Где вас черти носили? В Небраске, я слышал, какая-то ерунда с коровами…» Он не договорил. Его взгляд перескочил с Дина на Сэма, а затем упал на фигуру в дверях. На светлые волосы, заплетенные в тугую, практичную косу. На знакомые, до боли знакомые голубые глаза. Улыбка сползла с его лица, как масло с горячей сковороды. Цвет лица из здорового красного стал пепельно-серым. Он молчал. Долгих десять секунд, в течение которых в сарае можно было услышать, как летает пыль. «Лидия…» — наконец выдавил он хриплый шепот. «Нет, — тихо сказала Анна, делая шаг вперед. Солнечный луч из окна упал на ее лицо. — Я Анна. Анна Светлова. Её дочь. И… ваша тоже». Бобби пошатнулся так, что ему пришлось опереться о стол. Звенящая тишина стала оглушительной. Сэм хотел что-то сказать, вмешаться, но Дин едва заметно мотнул головой: нет. Это был их момент. Их минное поле. «Дочь… — Бобби прокашлялся, сглотнул ком в горле. — Она… она никогда не говорила…» «Она хотела меня защитить. От всего этого, — Анна сделала легкий жест, обводя помещение, полное оружия и книг по демонологии. — Но наша защита выглядела иначе. Она научила меня всему, что знала сама. Просто… правила были другими». Бобби медленно опустился на стул. Он смотрел на нее так, будто видел призрак и ангела одновременно. В его взгляде была буря: шок, гнев, боль, и под этим всем — робкая, дикая надежда. «И она… Лидия…» «Погибла. Три года назад. Вихтовой. Под Архангельском», — голос Анны был ровным, но в нем дрожала стальная струна. Она не стала говорить, как это было. Он и так все поймет. Бобби закрыл глаза, провел мозолистой рукой по лицу. «Черт возьми… — прошептал он. — Черт возьми…» «Я не пришла за помощью или деньгами, — быстро сказала Анна, словно боялась, что он подумает именно это. — Я пришла… увидеть. Понять. Ту часть себя, о которой я только знала из рассказов. И сказать тебе. Лично». Бобби открыл глаза. Теперь он смотрел на нее уже не как на призрак Лидии, а как на отдельного человека. Видя сходство, но отмечая и различия. Строгость в плечах. Спокойную уверенность в позе. И те самые глаза — его глаза, как он вдруг с изумлением осознал. Только у нее они были не голубыми озерами, а скорее, ледяной водой северной реки. «Ты… охотник?» — спросил он прямо. «Да». «По-твоему? По-русски?» «Да». Он кивнул, переваривая информацию. Потом его взгляд стал пристальным, профессиональным. «Небраска. Коровы. Это была твоя работа?» Анна кивнула. «Леший. Замурованный родник. Мы с братьями… разобрались». ««Разобрались»? — Бобби перевел взгляд на Дина. — И как именно?» Дин заерзал. «Ну, там была яма… и родник… пришлось ковыряться, а не стрелять». Он явленно испытывал дискомфорт, выдавая эту информацию. Бобби хмыкнунул. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с глубокой озадаченностью. «Лидия всегда говорила, что мы, янки, слишком любим порох. Видимо, яблочко от яблони…» Он не закончил фразу, но в воздухе повисло неловкое молчание. «Яблочко» упало далеко от дерева, но проросло в чужой, непонятной ему почве. «Ты останешься?» — спросил Бобби неожиданно просто. «Ненадолго. У меня есть своя… дорога». «Понятно». Он тяжело поднялся. «Номера наверху свободны. Чайник на плите. Если что… я здесь». Это было не объятие, не слезы радости. Это была суровая, скупая на словах благодарность человека, чей мир только что перевернулся, но который пытается сохранить равновесие. Для Анны этого было достаточно. Больше, чем достаточно.