Лес, который помнит.

Анна провела на складе три дня. Это было странное, натянутое перемирие. Она помогала Бобби сортировать компоненты для оберегов, и он с немым изумлением наблюдал, как она добавляла в стандартный порошок для защиты от духов щепотку толченого сушеного папоротника («для связи с местной землей, иначе он как белый шум») и читала старославянские заклинания над серебряными пулями («не для силы, для намерения. Металл должен помнить, зачем его льют»). Дин наблюдал за этим со смесью раздражения и нездорового любопытства. Его бесила её уверенность, её тихая, не требующая одобрения компетентность. Но однажды вечером он застал её на кухне. Она стояла у стола, замешивая тесто. Руки её двигались уверенно, мягко, с какой-то почти медитативной точностью. На столе уже лежали яблоки, корица, банка с мёдом. Запах был теплый, домашний, дико контрастирующий с окружающей их реальностью из стали, свинца и крови. «Что это?» — спросил Дин, прислонившись к косяку. «Пирог, — не оборачиваясь, ответила Анна. — Яблочный. С мёдом и имбирём. Тесто на сметане. Оно более… живое». «Охота на пироги теперь?» — язвительно бросил он, но без привычной едкости. Анна наконец обернулась. На её щеках от тепла плиты играл легкий румянец, на лбу — flour, просеянная мука. Она выглядела поразительно… обычной. «Нет. Это для Бобби. И для вас. После… всего. Просто еда. Которая не пахнет порохом и страхом». Он хотел съязвить ещё, но слова застряли в горле. Он смотрел, как её пальцы, знающие, как вязать узлы для ловушек на болотную нечисть и как собирать ядовитые травы для обезвреживания вампирского укуса, сейчас нежно раскатывали пласт теста. В этом был вызов. Более глубокий, чем любой спор о методах. Она напоминала ему, что можно быть убийцей монстров и при этом помнить вкус нормальной жизни. То, что он сам старательно забыл. «Методы у тебя, конечно, дурацкие», — пробурчал он, отводя взгляд. «А твой подход, мистер Винчестер, — сказала она, возвращаясь к работе, — часто оставляет за собой только пепел и пустоту. Но иногда, признаю, и он единственно возможный. Как с демонами. Или с оборотнями в городе. Нельзя договориться с чистым хищником». Дин удивленно поднял бровь. Это была первая уступка, которую он от неё услышал. «Так ты не всегда со своей хирургией?» «Нет, — она посмотрела на него через плечо, и в её глазах мелькнула тень той же усталой грусти, что бывала у Сэма. — Иногда хирург видит, что спасти орган уже нельзя. Тогда нужен ампутационный нож. Я знаю, как держать и тот, и другой». Пирог, доставленный из духовки через час, был произведением искусства. Золотистая, хрустящая корочка, аромат корицы и печеных яблок, наполнивший весь первый этаж. За ужином Бобби, откусив первый кусок, замер на секунду, и его суровое лицо смягчилось на мгновение так, как не смягчали даже самые удачные удачи по демонам. «Черт побери… — пробормотал он. — Лидия… она тоже так пекла. Только с брусникой». «Я знаю, — тихо сказала Анна. — Её рецепт». За столом воцарилось молчание, но на этот раз не неловкое, а теплое, общее. Даже Дин, ворча что-то про «калории», съел два больших куска. В этот момент, среди оружия и книг, за простой едой, они ненадолго перестали быть охотниками, заклейменными солдатами апокалипсиса и заблудшими дочерьми. Они были просто людьми за столом. Хрупкое, временное перемирие, скрепленное яблоками и тестом. Позже, когда Анна мыла посуду, к ней подошел Дин. Он стоял рядом, будто что-то обдумывая. «Завтра мы едем на новый случай. В Вайоминг. Призрак шахтера, что-то в этом роде. Там… там может пригодиться твоя «хирургия». Если хочешь». Это не было приглашением. Это было вызовом. И признанием. Самым близким к комплименту, на который был способен Дин Винчестер. Анна вытерла руки, встретила его взгляд. В её голубых глазах отразился свет лампы над раковиной и что-то ещё — понимание. «Я подумаю, — сказала она. — Но если поеду, то на своей машине. И правила на дороге — мои». Уголок рта Дина дрогнул в почти-улыбке. «Договорились, Команч». Он ушел, оставив ее одну. Анна посмотрела на крошки от пирога на столе, на карту США, испещренную пометками Бобби, висевшую на стене. Её дорога, такая прямая и одинокая, теперь делала неожиданный виток. Она еще не знала, куда он ведет. Но впервые за долгое время она не была уверена, что хочет идти в одиночку. Она дотронулась до теплой еще корочки пирога, оставшейся на блюде. Даже самая прочная стена, разделяющая миры, начинала давать трещины. И иногда, чтобы пробиться сквозь неё, достаточно было не кулака или пули, а простого человеческого жеста. Вроде теплого пирога, испеченного для отца, которого ты только что нашла.