Лес, который помнит.

«Сеть» росла. Кастиэль, ставший её неофициальным «монитором», сообщал, что поле укрепляется, охватывая не только поляну, но и постепенно распространяясь на лес и саму базу. У Дина даже начало складываться субъективное ощущение — на территории стало как-то… спокойнее. Не безопаснее в плане отсутствия угроз, а целостнее. Как будто здание, давшее трещину, наконец укрепили надёжными балками. Но тишина, как и предчувствовал Дин, была обманчива. Они пришли не ночью и не с рёвом. Они пришли днём, когда Дин и Анна были на стрельбище (она оттачивала меткость из винтовки с оптическим прицелом, он пытался научиться метать её серебряные иглы-обереги с достаточной силой и точностью). Сначала это был просто странный гул в ушах, который они приняли за последствия выстрелов. Потом — давящее чувство, знакомое по столкновениям с «Пустотой», но более… структурированное. Не слепое забвение, а целенаправленное, холодное отрицание. Они бросились к базе. У входа в главный зал их встретила Хананья. Её ангельский клинок был обнажён, а лицо — напряжённым. «Внутри. Их двое. Они пришли поговорить. Но их слова… они как кислотa». В зале, у их центрального стола с картой, стояли двое. Они выглядели как люди — мужчина и женщина в строгих, почти церковных одеждах прошлых веков. Но в их глазах не было ничего человеческого. Только ледяной, безличный свет. Ангелы. Но не такие, как Кастиэль или Хананья. Старые. Очень старые. Из той когорты, что предпочитала не спускаться в грязь материального мира. Кастиэль стоял между ними и Сэмом с Бобби, которые сидели за столом, бледные, сжав кулаки. Воздух был густым от невысказанной угрозы. «…ваш «эксперимент» нарушает баланс, — говорил мужчина-ангел. Его голос был мягким, но каждое слово падало, как камень. — Вы вносите в творение элемент… непредсказуемости. Эмпатии. Это ослабляет структуру. Делает её уязвимой для настоящих угроз». «Настоящие угрозы — это то, что стремится уничтожить саму память о творении! — парировал Кастиэль. Его голос дрожал, но не от страха, а от гнева. — Они не «чистят». Они исцеляют!» «Исцеление предполагает болезнь, — вступила женщина. Её взгляд скользнул по Анне, вошедшей с Дином, и в нём мелькнуло что-то вроде брезгливого любопытства. — Творение не больно. Оно… несовершенно. И его несовершенство есть часть Плана. Ваши попытки «залатать» его — это arrogance. Гордыня». Анна шагнула вперёд, не обращая внимания на предостерегающий жест Дика. «Гордыня — это считать, что только боль и страдание имеют право на существование. Мы не латаем. Мы предлагаем другой способ сосуществования. Не через страх и подчинение, а через понимание и уважение». Мужчина-ангел медленно повернулся к ней. Его взгляд был невыносимым. Казалось, он видит не её тело, а самую её душу, её связи, её воспоминания — и находит их… незначительными. «Вы — временное явление. Пыль. Ваши «другие способы» исчезнут вместе с вами. А нанесённый вами ущерб останется». Дин встал рядом с Анной, его плечо касалось её плеча. «Ущерб? Вы называете спасённые жизни ущербом?» «Жизни, которые должны были закончиться согласно естественному ходу вещей или воле высших сил, — сказала женщина. — Вы вмешиваетесь в процессы, которые вам не понять. Ваша «Сеть» — особенно вопиющий пример. Вы пытаетесь навязать творению… sentimental attachment. Это неприемлемо». «Она защищает!» — крикнул Сэм, вскакивая. «От чего? От него самого? — мужчина-ангел сделал шаг к карте. Его палец, казалось, не касался бумаги, но под ним значок одного из «узлов силы» вдруг помутнел, стал расплываться, как чернила под водой. — Вы создаёте иммунитет против естественного состояния покоя, которое должно наступить после конца. Вы продлеваете агонию». Анна вздрогнула, как от удара. Дин почувствовал, как она напряглась. Он видел, как Кастиэль сжимает кулаки, но не двигается, будто скованный невидимыми цепями иерархии. И тогда заговорил Бобби. Он поднялся, опираясь на стол, и его голос, хриплый от возраста и злости, прозвучал громко и ясно: «Слушайте сюда, пернатые зануды. Я прожил на этой гребаной земле больше, чем вы, наверное, провели в своих хрустальных башнях. И я видел «естественный ход вещей». Он включает в себя детей, которых рвут на части оборотни, и целые города, сходящие с ума от страха. И если эта девочка, — он кивнул на Анну, — нашла способ не просто убивать монстров, а делать так, чтобы они больше не появлялись, то я, старый пень, буду за неё горой стоять. А вашу «агонию» можете засунуть себе в крылья и не высовываться». В зале повисла шокированная тишина. Даже ангелы, кажется, не ожидали такой грубой, человеческой реакции. Их ледяные маски на миг дрогнули. Женщина-ангел первой оправилась. «Ваша преданность трогательна и бесполезна. «Сеть» будет ликвидирована. А этот… гибридный подход — прекращён. Кастиэль, Хананья, вам приказано вернуться». «Нет, — просто сказал Кастиэль. — Я больше не следую приказам, которые требуют слепоты. Я выбираю видеть. И защищать то, что считаю правильным». «Тогда ты будешь объявлен мятежником. И разделишь участь этого… места». Ангелы обменялись взглядом. И исчезли. Но не так, как Кастиэль — тихо. С громким, раздирающим уши хлопком, от которого задрожали стены и посыпалась пыль с балок. Давление спало. Все молчали, переводя дух. «Что… что теперь?» — спросил Сэм, вытирая пот со лба. «Теперь, — сказал Кастиэль, и в его голосе звучала твёрдая, незнакомая им решимость, — теперь у нас есть враг на двух фронтах. «Пустота»… и мои бывшие братья и сестры. Они не станут ждать. «Сеть» — их первая цель. Они попытаются её уничтожить». Анна подошла к окну, глядя в сторону рощи. «Они не смогут. Она живая. И она не одна. Она — часть этого места теперь. Чтобы уничтожить её, им придётся уничтожить всю эту землю. И я не думаю, что им позволят пойти на такое прямое разрушение. Слишком заметно». «Они найдут способ, — мрачно сказал Дин. — Значит, нам нужно найти способ лучше. Укрепить её. И подготовиться к тому, что они придут снова. Не поговорить. Сделать». Он посмотрел на Анну. На её прямую спину, на сжатые руки. Она не испугалась. Она была разгневана. И в этом гневе была та же сила, что и в её тихой уверенности. «Значит, война, — тихо сказала она. — Не с безликой пустотой. С теми, кто считает, что у мира не должно быть сердца. Ну что ж. — Она обернулась к ним, и в её глазах горел холодный огонь. — Значит, покажем им, на что способно сердце. Когда оно бьётся не в одиночку. А в такт с землёй под ногами и с людьми рядом». Дин подошёл к ней, взял её за руку. Их пальцы сплелись — сильные, мозолистые пальцы солдата и тонкие, но твёрдые пальцы целительницы. «Вместе, — сказал он. И это было не вопрос. Это был обет. Война вступила в новую фазу. Теперь линия фронта проходила не только между светом и тьмой, но и между старой, безжалостной догмой и новой, хрупкой, живой надеждой. И они стояли на этой линии. Все вместе.