Shadows of New York.

Сон разорвал с такой физической силой, что Брока буквально подбросило на постели. Он сел, дико втягивая воздух, как будто его только что вытащили из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и гулко, готовое разорвать грудную клетку. Ладони были влажными от холодного пота, спина и волосы — мокрыми. Он водил диким взглядом по темноте спальни, выхватывая знакомые очертания: тяжелые гардины, дверь шкафа, мерцающий циферблат часов на тумбочке. Склад. Цех. Выстрелы. Джеймс. Обрывки кошмара, яркие, впивались в сознание когтями. Он поднял руки перед лицом, разглядывая их в слабом свете. Нет крови. Нет дрожи. Он сжал пальцы в кулаки, пока не побелели костяшки, чувствуя живую, целую плоть. Затем провел ладонью по своему плечу, животу — ища раны, дыры, липкую влагу. Ничего. Только ровная кожа под тонкой тканью пижамы. Сон. Это было просто сном. Мысль, холодная и рациональная, начала пробиваться сквозь панический туман, но она не приносила облегчения. Потому что чувство потери, эта зияющая, черная дыра в груди, оставалось. Оно было острее любой физической боли. Он чувствовал тяжесть безжизненного тела на руках. Видел, как гаснет свет в знакомых глазах. Его снова затрясло, но теперь не от страха, а от яростного, животного отрицания. Нет. Не может быть. Он сбросил одеяло, ноги сами понесли его с кровати. Шатаясь, как пьяный, он схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. Дыхание выравнивалось рывками, через силу. Но разум, уже проснувшийся, не успокаивал. Он кричал: проверить, убедиться, прямо сейчас. Брок накинул на плечи халат, даже не пытаясь завязать пояс. Он вывалился из спальни в темный коридор второго этажа, босые ступни шлепали по паркету. Охранник у лестницы, услышав бег, насторожился, рука потянулась к кобуре. — Босс? Все в порядке? Рамлоу даже не взглянул на него. Он перегнулся через перила, его голос, хриплый ото сна, прозвучал в тишине особняка как выстрел, срываясь на высокой, неконтролируемой ноте: — БАРНСА! КО МНЕ СЮДА! ЖИВО! И ПОШЛИ ВОН ОТСЮДА! Эхо покатилось по пустым залам. Охранник замер в ступоре, никогда не слышавший от босса ничего подобного — ни этого тона, ни такой паники. Потом спохватился, доставая телефон и быстрым шагом удаляясь из дома, забирая с собой охрану на входе. Брок не ждал. Он сбежал по лестнице, почти прыгая через ступеньки, и ворвался в свой кабинет. Включил свет. Резкий, слепящий, он заставил его зажмуриться. Рамлоу стоял посреди комнаты, в развевающемся халате, с бешено колотящимся сердцем, впиваясь взглядом в окно. Каждая секунда казалась вечностью. Каждый удар сердца в висках отдавался эхом того рокового выстрела из сна. Это был просто сон. Это был просто сон... Но он не сможет нормально дышать, пока не увидит его живого. Пока не убедится, что тот свет в глазах не погас. **** Эти пятнадцать минут были самой долгой пыткой в его жизни. Брок ходил по кабинету взад-вперед, как тигр в клетке, сжимая и разжимая кулаки. Каждый удар сердца отдавался в ушах эхом того единственного выстрела. Он прислушивался к каждому звуку с улицы, к каждому шагу — своему — в доме. Разум, уже полностью проснувшийся, пытался взять верх, но другая часть мозга лишь выла от одного образа: пустых глаз и тяжести в руках. И тогда, наконец, с улицы донесся яростный визг шин, резкий скрежет тормозов, заглушаемый рычанием мотора. Брок метнулся к окну. В свете уличных фонарей к дому, чертя асфальт, подлетал знакомый «Линкольн». Он остановился не у парадного подъезда, а почти на газоне, дверь распахнулась еще до полной остановки. Из машины выпрыгнул Джеймс. Он был в простых темных трениках и черной футболке, на ногах — кроссовки, как будто его подняли с постели или он занимался в своем гараже. На лице не было ни тени сонливости — только абсолютная, сфокусированная готовность. Он даже не оглянулся, бросившись к двери. Брок отпрянул от окна и вылетел в прихожую как раз в тот момент, когда дверь с силой распахнулась, ударившись о стопор. В проеме возник Барнс. Он был слегка запыхавшимся, волосы растрепаны, в глазах — миллионы вопросов. Он открыл рот, чтобы спросить, в чем дело, но не успел. Брок уже был рядом. Его руки сами потянулись к Джеймсу. Он схватил его за плечи, ощущая под пальцами твердые мышцы, живые и теплые через тонкую ткань футболки. Потом его ладони заскользили вниз, к предплечьям, сжимая их, как бы проверяя целостность костей. Взгляд Рамлоу, дикий и невидящий, метнулся к его животу, к тому месту, где в кошмаре было рваное отверстие, задирая футболку дрожащими руками. — Босс? — наконец вырвалось у Барнса, но это был уже не вопрос, а тихое, обезоруживающее признание того, что он видит. Он видел эту панику. Этот первобытный страх. Он видел, как у того, кто всегда был скалой, подрагивают пальцы. И Джеймс понял. Глаза Брока говорили все. Не нужно было слов. Вместо того чтобы отстраниться или задавать идиотские вопросы, Барнс поднял свои руки. Теплые, сильные ладони мягко, но неотвратимо обхватили лицо Брока, заставив того остановить безумный осмотр и встретиться с ним взглядом, видя, как его непоколебимый босс судорожно сглатывает ком нервов. В глазах Джеймса не было ни осуждения, ни смятения. Была твердая, ясная концентрация. Он не сказал ничего вслух. Просто держал его лицо в своих руках, смотря прямо в глаза и чувствуя, как дикое биение сердца в груди Брока начало понемногу сбавлять темп, подчиняясь этому молчаливому приказу, пока Рамлоу не рванул вперед и не впился в его губы, целуя сбивчиво, напористо. Джеймс аккуратно отстранился и отпустил его лицо, одной рукой все также крепко обхватил ладонь и повел наверх. В спальню. Шагая уверенно, зная маршрут так же хорошо, как и в своем собственном доме. Его пальцы были сплетены с пальцами Брока — жест не для чужих глаз, жест, который не носил никакого названия, но был единственно возможным в эту минуту. Он толкнул дверь в спальню, впустил Рамлоу внутрь, закрыл за собой, щелкнув замком. Только здесь, в этой приватной вселенной, за толстыми стенами и тяжелой дверью, можно было позволить непроницаемым барьерам, возведенным за долгие годы, рухнуть окончательно. Брок стоял посреди комнаты, все еще дыша прерывисто, глядя на него, на живого, дышащего, целого Джеймса, и в его глазах, помимо отступающей паники, появилось что-то новое — облегчение, стыд и абсолютная, оголенная незащищенность. То, что он никогда и никому не позволял видеть. Джеймс не говорил. Медленно, с той же неотвратимостью, с какой он всегда выполнял самые сложные поручения, подошел вплотную. Его глаза не отпускали Брока, читая каждый сдвиг в темных зрачках. Он взял его руку, которая все еще непроизвольно сжималась в кулак, и мягко, но настойчиво разжал длинные, нервные пальцы. Затем просунул его раскрытую ладонь под тонкую хлопковую ткань футболки. Кожа под пальцами Рамлоу была горячей, живой. Он водил его рукой вверх-вниз по груди, по животу. — Я здесь, — прошептал Джеймс наконец, на выдохе. Он не стал ждать ответа, шагнул вперед, в его пространство, заставив их тела соприкоснуться. Одной рукой он обхватил затылок Брока, пальцы вцепились в темные, влажные от пота волосы. Другой крепко прижал к себе, как бы замыкая его в кольцо, из которого не было выхода. И не должно было быть. И затем поцеловал. Губы Джеймса были твердыми, требовательными, грубыми в своей настойчивости. Он словно выжигал этим прикосновением остатки кошмара, наполняя рот Брока не призрачным вкусом крови, а реальным, острым вкусом жизни. Он целовал его так, чтобы в голове не оставалось места ни для чего, кроме этого — кроме жара, давления, влаги. Барнс делал маленькие шаги вперед, не разрывая контакта, вынуждая Брока отступать. Он потерял равновесие и сел на кровать, а Джеймс не отпустил, последовав за ним, нависая, не прерывая поцелуя ни на миг. Его колени уперлись в матрас по бокам от бедер Брока, его вес, привычный и знакомый, придавил его к постели. Только тогда, когда реальность полностью сузилась до этого — до темноты за закрытыми веками, до запаха собственной постели и кожи Джеймса, до жгучего, живого прикосновения, Рамлоу наконец отозвался. Его руки, до этого висевшие как плети, поднялись и впились в спину Джеймса, в плечи, цепко, болезненно, как будто боясь, что тот растворится. Он ответил на поцелуй с той же отчаянной яростью, но теперь это была ярость не страха, а обретения. Он был здесь. Джеймс был здесь. И ни один сон, ни одна пуля в мире не могли этого отнять. Джеймс оторвался от его губ с тихим, влажным звуком, сам дыша неровно, опьяненный не столько страстью, сколько абсолютной властью над этим моментом, над отступившим призраком в глазах Брока. Он заглянул в них еще раз, убеждаясь, что там теперь только отражение его самого, а не пугающая пустота. Затем поднялся с постели, и его движения обрели ту же грацию, с которой он обращался с оружием. Футболка полетела в темный угол, тренировочные штаны скользнули с бедер. Он стоял перед Броком, обнаженный в тусклом свете — живое доказательство своей целостности, силы, присутствия. Он не ждал и не просил. Его пальцы нашли завязки шелкового халата на Броке и развязали их одним резким движением. Потом принялись за пуговицы пижамы. Здесь не было места церемониям или нежности. Это был ритуал разоружения, снятия доспехов, обнажения уязвимой плоти, спрятанной под ними. Брок позволил этому случиться, его собственные руки наконец включились в процесс, помогая сбросить ткань с плеч. Когда Рамлоу остался также обнажен, Джеймс снова наклонился. Сильные руки обхватили торс Брока и подтянули его, сместив к центру широкой кровати, затем рот, губы и зубы обрушились на обнаженную кожу. Он выцеловывал сантиметр за сантиметром его напряженный живот, впиваясь губами в каждый мускул, как будто запечатлевая реальность, пальцы вжимались в крепкие бедра, оставляя белесые отпечатки, которые потом станут синяками, как еще одно материальное доказательство «здесь и сейчас». Он поднимался выше, к груди, и здесь его действия стали почти жестокими. Джеймс зажал один из сосков между зубами, укусил болезненно, заставив Брока резко вдохнуть и выгнуться. А потом тут же загладил эту боль широкими, влажными мазками языка, превращая жгучую точку в маленькое удовольствие. Он двигался вверх, к шее, оставляя на пути влажный, горячий след, и когда достиг чувствительного места у ключицы, снова впился зубами и затем, наконец, опустился всем своим весом на Брока, прижав его к матрасу. Его дыхание было горячим и прерывистым в изгибе шеи Рамлоу. Он не говорил ни слова. Весь его голос был в этом: в губах, оставляющих синяки на плече; в зубах, впивающихся в мышцы; в бедрах, врезающихся в бедра Брока с немым требованием; в руке, которая снова запуталась в его волосах, прижимая голову к подушке, не позволяя шевельнуться, заставляя принимать каждое прикосновение, каждый болезненный след. Ладонь Джеймса легла на грудную клетку Брока, чуть ниже ключицы, и провела вниз, по центру, медленно, ощущая под кожей бешеный стук сердца. Его губы прижались к уху, и голос, низкий от желания, прошелся по нервам, как ток: — Расскажешь сам… если захочешь. А пока… — он вдохнул запах его кожи, смешанный с собственным, — я соскучился. Брок издал хриплый, сдавленный звук, больше похожий на стон, чем на слово. Его руки скользнули по спине Джеймса, впиваясь в мышцы. — Я… тоже, — выдохнул он. Весь тот страх, вся ярость, все то одинокое ожидание в кабинете — все превратилось в простую, неопровержимую правду. Джеймс ответил новым поцелуем, еще более глубоким и требовательным, выжигая остатки слов, превращая все в язык жара. Он устроился между ног Рамлоу, раздвинув их шире коленями, занимая свое место с уверенностью, не терпящей возражений. Их тела притирались друг к другу, и Барнс уже не мог игнорировать собственное болезненное напряжение, тяжелый, пульсирующий вес между бедер. Его рука скользнула вниз по животу Брока, игнорируя намеренно его готовность, чтобы потом вернуться к ней. Пальцы легли на напряженный, горячий член, и Джеймс провел одним невесомым касанием от основания до головки, собирая прозрачную каплю предэякулята. Он задержался на мгновение, наблюдая, как тело под ним вздрагивает от этого легчайшего прикосновения, а затем медленно, с мучительной неспешностью, размазал влагу по всей чувствительной плоти, подразнивая, доводя до края. Собственный член Джеймса тяжело уперся в бедро Брока, а затем скользнул ниже, к тому месту, которое было одновременно и уязвимым, и желанным. Он не проникал внутрь, просто терся об него, об это напряженное, жаждущее нутро. Каждое движение было медленным, глубоким, намеренным, наполненным немым обещанием и требованием одновременно. Это был словно танец, в котором ведущим был он, и в котором Брок, откинув голову и закусив губу, отдавался полностью, каждый мускул его тела откликался на этот примитивный, животворящий ритм. Смазки было более чем достаточно — их собственная, липкая и горячая, смешавшаяся в один пульсирующий поток желания. Джеймс не мог ждать ни секунды дольше. Его терпение, и без того истощенное, лопнуло. Одной рукой он поймал запястье Брока, затем второе, и, не отпуская взгляда, сомкнул их в кольце своих пальцев над головой на подушке. Он выдохнул — долгий, дрожащий, влажный выдох прямо в губы Брока. Затем упираясь лбом в его лоб, нашел вход и медленно, с почти мучительной аккуратностью, начал входить, сантиметр за сантиметром, преодолевая сопротивление, давая телу под ним привыкнуть, принять. Он видел, как закатываются глаза Рамлоу, как его рот открывается в беззвучном стоне, как грудная клетка вздымается под его собственной. И когда он вошел полностью, до самого основания, он не остановился, толкнулся еще раз глубоким движением, выбивая из обоих одновременно один и тот же звук — не то стон, не то низкое рычание, рожденное где-то в самых глубинах. Мир сузился до этой точки соединения, до жгучего, невероятно плотного ощущения полноты. Барнс замер на несколько бесконечных секунд, позволяя Броку привыкнуть к редкому, всегда немного шокирующему ощущению, позволяя и себе утонуть в этом. Потом начал двигаться, сначала медленно, нежно, выходя почти до конца и снова входя. Но с каждым движением темп нарастал, его бедра встречались с ягодицами Брока с глухим, влажным звуком. Джеймс не отпускал его запястий, пригвождая к постели, делая его полностью открытым, беззащитным и вверенным только ему. Он наклонился, его губы снова нашли губы Брока в рваном поцелуе, больше похожем на обмен дыханием, на стоны, которые они проглатывали друг у друга. Барнс постанывал прямо в его рот, низко и хрипло, теряя фокус в медовых глазах под собой. Он трахал его не быстро, но жестко, глубоко, с той самой расчетливой яростью, с которой обычно выполнял свою работу. Каждый толчок был призван выжечь тревогу, заменить память о падении и пустоте на это — на живое, пьянящее соединение. Он смотрел в глаза Брока, и в его собственном взгляде, сквозь туман наслаждения, читалась то же, что и раньше: убеждение, что все это реально. И Брок видел. Чувствовал. Отвечал каждым мускулом, каждым стоном, каждым встречным движением бедер, насколько позволяла поза. В его глазах не осталось и тени сна, только отражение его собственной страсти и лица человека над ним — лица, искаженного наслаждением и ревностной нежностью. Звуки заполняли комнату: глухие шлепки кожи о кожу, прерывистое, хриплое дыхание, сдавленные стоны, которые вырывались наружу, когда толчок достигал особенно глубокой точки. Воздух стал густым, насыщенным запахом пота, секса и чего-то первобытного. Брок пытался что-то сказать. Его губы шевелились у влажного плеча Джеймса. — Джей… — вырвалось хрипом, но следующий мощный толчок выбил из него воздух, превратив слово в долгий, громкий стон. Вместо речи его тело говорило яснее: спиной он вдавливался в матрас, ноги, обхватившие бедра Джеймса, сжимались сильнее, пятки упирались в ягодицы, требуя больше и глубже. Но затем Барнс внезапно замедлился. Почти остановился. Дрожа от напряжения, он полностью опустился на Брока, грудь к груди, чувствуя, как их сердца колотятся в унисон. А потом, в одном плавном, сильном движении, он перекатился на спину, увлекая Брока за собой, меняясь с ним местами. Его глаза в полумраке пылали немым приглашением, желанием отдать контроль, позволить Рамлоу взять. Он только было приподнялся, но Брок не дал ему закончить маневр. Едва оказавшись сверху, он уперся ладонью в центр груди Джеймса, влажной и горячей, и с давлением опустил его обратно на спину. — Нет, — прозвучало хрипло, но твердо. И тогда начал двигаться он. Сначала медленно, привыкая к новому углу, к ощущению, что теперь он сам задает глубину и темп. Потом все увереннее. Его руки легли на грудную клетку Джеймса, пальцы впились в межреберные мышцы. Он опускался на член с почти невыносимой полнотой, а затем поднимался, почти освобождая, чтобы снова опуститься, принимая его в себя с влажным звуком, от которого у обоих перехватывало дыхание. Барнс лежал, пригвожденный к постели этим зрелищем и ощущениями. Его голова была запрокинута, глаза закатились, но он боролся, чтобы сфокусировать взгляд на мужчине над ним. На том, как мышцы его живота и бедер напрягались и играли при каждом движении, как тень от ресниц падала на щеки. Его собственное тело было на грани, каждый нерв выл от перегрузки. Он впился пальцами в крепкие, влажные бедра Брока, пытаясь направлять, помогать, но в итоге просто цепляясь за них, оставляя красные полосы, теряя остатки контроля. Его низкие, сдавленные стоны смешивались с более хриплым, влажным дыханием Брока. Он умирал от этого — от вида, от ощущения полной отдачи, от той абсолютной власти, которую Брок сейчас над ним имел, и от осознания, что это та самая власть, которую он сам же и отдал, и которую тот взял без колебаний. Темп стал неистовым, хаотичным, управляемым лишь нарастающей волной, которая вот-вот должна была сломаться. Джеймс, преодолев последние остатки сопротивления в собственных мышцах, резко сел, захватив Брока в объятия, прижав его к себе так близко, что между ними не осталось и сантиметра. Рамлоу, опираясь на него, продолжал двигаться, и эти последние движения были уже не ритмичными, а отчаянными, ищущими ту самую точку. Рука Джеймса скользнула между их тел, его пальцы обхватили член Брока, синхронизируясь с его движениями — твердо, быстро, безжалостно. Их поцелуй превратился в серию влажных, беспорядочных прикосновений губ к губам, подбородку, щекам, прерываемые стонами, вырывавшимимя то у одного, то у другого. Никто уже не сдерживался. Разрядка настигла их почти одновременно, но ощущения были разными. Рамлоу вздрогнул всем телом, его крик был сдавленным, перехваченным губами Джеймса, забрызгивая спермой ему пальцы и живот. Через мгновение Барнс вогнал себя в него до предела, собственное тело выгнулось, и он кончил глубоко внутрь, дергаясь в последних судорогах, выжимая из себя все до капли, как будто хотел этим физически закрепить свою сущность внутри этого человека. Джеймс рухнул на спину, утягивая за собой обессилевшего Брока, который тяжело опустился на него грудью. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их бешеным, синхронным дыханием. — Невероятный, — выдохнул Джеймс хрипло, его рука слабо провела по мокрой спине Брока. Потом пальцы коснулись его щеки, заставив того приоткрыть глаза. — Расскажешь теперь? Брок, уткнувшись лицом в его шею, мрачно пробурчал: — Нет. — Тогда мне лучше поехать домой, — прошептал Джеймс, но в его голосе не было желания уходить. — Нет, — снова, еще более категорично, произнес Брок. Джеймс закатил глаза и фыркнул. — Ты вообще другие слова знаешь? — Нет? — Рамлоу нехотя приподнялся, глядя с легкой ухмылкой, выгибая бровь с вызовом. И тогда Барнс расплылся в легкой, игривой ухмылке, какой у него не было, кажется, никогда. — Ты любишь меня? — спросил он тихо, шутливо, но в глазах пряталась серьезность. Брок заворчал, закатил глаза с преувеличенным раздражением, но не отводил взгляда. — Да. Черт возьми. И я больше не хочу быть без тебя. Доволен? — Не совсем, — усмехнулся Джеймс. — Мне все равно надо ехать. Иначе поползут слухи, что ты потрахиваешь своего цепного пса. — Ты не мой цепной пес, — перебил его Брок, и его голос потерял всю игривость, став низким и невероятно твердым. Он приподнялся на локте еще выше, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Ты просто… мой. Глаза Джеймса сверкнули в полумраке, отражая редкий уличный свет. В них было что-то беззащитное и торжествующее одновременно. — Тогда скажи это еще раз. Рамлоу посмотрел на него — на это знакомое, изрезанное жизнью лицо, которое сейчас было мягким и открытым только для него одного. Он взял его в свои ладони и большие, шершавые пальцы провели по скулам. Брок улыбнулся. Легко, по-настоящему. Такой улыбки у него тоже не было, кажется, никогда. — Я больше не хочу быть без тебя, Джеймс Бьюкенен Барнс.