«Бездонные»

Глава 1. Круги. Начало.

Она разрезала стейк с каким-то кровожадным, животным голодом. Нож скрежетал по фарфору, оставляя тонкие, визжащие царапины. Звук был неприятный, навязчивый, будто она точила лезвие не о тарелку, а о мои нервы. Меня это не удивляло. Я привык к странностям богатых. Но в этой женщине была не просто странность — в ней чувствовалась первобытная ярость, тщательно упакованная в шелк и ледяные французские духи. Я не был до конца уверен, кто она, но всё выдавало с головой: простое черное платье, стоившее как годовой доход моего секретаря; холодный, дорогой аромат, плывущий от её кожи; и, конечно, это место — самый недоступный угол самого пафосного ресторана Сеула. Она была с самой верхушки. Не из той прослойки, что ходит по улицам, а из той, что проносится по ним в бронированных машинах с тонированными стёклами. Особенный экземпляр. И наша встреча не могла сулить ничего хорошего, полезного или прибыльного. От неё будут проблемы. Крупные. Но эту женщину прятали. Я слышал о ней. Несколько лет назад по городу прокатилась волна: сначала — соболезнования в связи с трагической гибелью жены Чон Сон Иля. Потом, буквально через месяц, — сдержанные, почти испуганные упоминания о новой свадьбе. Он даже не оплакал свою погибшую. Просто заменил её, как вышедшую из строя деталь. А новую деталь — спрятали. Никаких фотографий, никаких светских выходов. Свадьба была закрытой настолько, что ходили слухи, будто её не было вовсе, а он просто завёл нового мальчика. Но нет. Это была она. Рыжеволосая. Европейской внешности. Колкая на язык, как мне успели нашептать. Не так уж и молода, если честно. Я думал, ей лет девятнадцать. Но нет, около тридцати. Выглядела она… моложе, но не по-детски, а так, будто достигла идеальной точки. Золотого сечения. Когда опыт уже не обременяет, а острота желаний на пике и ещё не притупилась. Она была из тех женщин, на которых смотришь и понимаешь: с ней можно всё. С ней хочешь всего. И она со всем согласится, но на своих условиях. Это было опасно. Это пахло порохом, похотью и бедой. — Зря вы не заказали стейк, господин Ким, — её голос выдернул меня из наблюдений. Он был низким, немного хрипловатым, будто после долгого молчания или долгого крика. — Мясо здесь готовят просто божественно. Я слегка втянул щеки. Старая привычка — сжимать челюсти, когда меня пытаются заставить сделать то, чего я не хочу. — У меня интервальное голодание, — ответил я. Соврал. Просто не хотел брать у неё ничего, даже еды. В этом мире каждая любезность — крючок, на который тебя потом вытащат на растерзание. А долг платежом красен. Она лишь покачала головой, запустила смачный кусок мяса себе в рот и пережёвывала его с таким сладострастием, будто это был акт высшего наслаждения. Так и есть. Они, на вершине пищевой цепи, умеют получать удовольствие от простых вещей. Хотя кусок этого мяса стоил как добрая зарплата обычного служащего. Им не нужно бороться за этот чёртов кусок. Он всегда в их тарелке. В отличие от таких, как я, кому достаются лишь объедки с их стола и крохи справедливости, которые я отчаянно пытаюсь собрать в горсть. Она ела, запивая вином, периодически бросая на меня изучающий взгляд. Я сидел как вкопанный, позволяя себе лишь редкие моргания. Мой взгляд фокусировался на её руках — тонких, с изящными пальцами, на которых не было обручального кольца. На шее — только тонкая платиновая цепочка. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы связать её с ним напрямую. Умно. Когда от стейка осталась примерно треть, она отодвинула тарелку, откинулась на спинку стула, сделала долгий глоток вина и посмотрела на меня прямо, без обиняков. — Я не буду ходить вокруг да около, господин Ким. Вы не дурак и не ребёнок. Поэтому прекрасно понимаете: если я вызвала на встречу такого, как вы, — дело важное. Внутри всё сжалось. Вот он. Крючок. — Я слушаю. — Я хочу, чтобы вы посадили моего мужа. На самый большой срок. Желательно на пожизненное. На самые жёсткие условия. Без права на УДО, без возможности откупиться. Чтобы он сгнил там. А лучше — сдох, как только попадёт в колонию. Усмешка сорвалась с моих губ сама собой, горькая и сухая. Боже, до чего же она наивна. Или безумна. — Боюсь, я не могу вам помочь, миссис Чон. Ваш муж… чист перед законом. Безупречно чист. Всё, что о нём говорят, — не более чем слухи и зависть. — Вы трус, — отрезала она спокойно, констатируя факт. — И очень знающий специалист. «Миссис Чон», говорите… — Она провела языком по внутренней стороне щеки и усмехнулась мне прямо в глаза. Сучка. — Я думала, вы более отважный человек. Мне о вас много рассказывали. Судя по тому, как быстро вы отказали, вы прекрасно понимаете, кто мой супруг. — В нашем городе только один человек носит эту фамилию с таким… весом, — осторожно сказал я. — Не столь важно, как вы это поняли. Важно, что я намерена воплотить свой план. Хотите вы или нет, господин Ким, но вы мне поможете. Она наклонилась вперёд, и свет от люстры упал ей в глаза. Они были не просто зелёными. Они были цвета мутного нефрита, таящего в себе трещины. Линзы? Белки слегка в красных паутинках. Она плакала? Или это следы чего-то другого? — Видите ли, я за вами очень внимательно наблюдала последние два года. Вы выросли. Из принципиального идеалиста — в грозное оружие. Оружие, которое пока боится собственного лезвия. Она демонстративно подняла нож для стейка, и лезвие, отбросив луч света, ослепив меня. Ловко. Красиво стелит. Но взгляд… Она смотрела внутрь, словно знала меня как облупленного. Я знал, на что способны женщины её уровня. Сука. Сука. Сука. Ненавижу это. Внутри что-то ёкнуло. Те дела… те немыслимые победы, приходившие будто сами собой. Случайно найденные улики. Внезапно меняющие показания свидетели. Я списывал это на удачу, на своё упрямство. А она смотрела с таким знающим взглядом, что сомнений не оставалось. — Не стоит благодарности, — она прочитала мою догадку и слабо улыбнулась. — Просто рассмотрите моё предложение. — У меня нет ничего на вашего мужа! — прошипел я, понизив голос. — Ни единой зацепки. Как посадить того, кто не просто выше закона, кто и есть закон в этом городе? Он — система. А против системы в одиночку не выстоять. Я не сумасшедший и не смертник, госпожа Чон. Она откинулась на спинку, глаза её опустились к остаткам вина в бокале. И вдруг — я не поверил сначала — по её ресницам пробежала влажная дрожь. Слеза? Актриса. Должна быть актрисой. Но когда она подняла на меня взгляд, в нём была такая бездонная, тихая боль, что моя циничная уверенность дала трещину. — Если вы не видите на мне побоев, или о них не пишут в СМИ, это не значит, что их нет, — прошептала она так тихо, что я еле расслышал. — Вы думаете, ад наступает только после смерти, господин Ким? Девять кругов ада — это лишь библейская история? — Она сделала паузу, давая словам просочиться в меня, как яд. — Девять кругов ада — это девять этажей под клубом «Эдем» моего мужа. Вы представляете, что там происходит? Вы ведь прекрасно понимаете, как устроен наш мир. Я понимал. Слишком хорошо понимал. Город был красивой ширмой, за которой копошилось самое настоящее чрево. Работорговля, органы, детское порно, наркотические лаборатории. Всё это существовало открыто, нагло, потому что охранялось теми, кто должен был это искоренять. — Я знаю, что вы не дурак, — продолжила она, и её голос вновь набрал сталь. — Любой на вашем месте сказал бы то же самое. «Ваш муж чист». Но я прошу вас не только за себя. А если конкретнее — то вообще не за себя. На кону, как минимум, жизнь нескольких людей. Может, даже включая нас с вами. — Люди умирают каждый день, госпожа Чон, — мой голос прозвучал холоднее, чем я планировал, хотя я уже и не контролировал своё тело. Она резко наклонилась через стол, и запах её духов — дорогих, цветочных — смешался с металлическим запахом крови от стейка. — Ему уже доложили о нашей встрече. Вряд ли они слышали суть разговора. Но вам лучше делать вид, что вы так и не согласились. Скажете, что это была консультация по поводу моего маленького… виноградного бизнеса в Чили. — Её губы дрогнули в подобии улыбки. — Но мне, господин Ким, нужна ваша голова. Ваша ярость. Ваше выстраданное чувство справедливости. И ваше сердце, которое, я знаю, ещё не полностью окаменело. Это единственное, что может дать нам шанс всё остановить. Сердце? Оно давно стало холодным куском угля, тлеющим от злости. Справедливость? Я уже почти разучился выговаривать это слово без горькой усмешки. Достаточно. Я встал. Мой стул громко заскрёб по полу. — Вы просите меня совершить самоубийство. Профессиональное и буквальное. Я не могу. Не хочу. Простите. Я поклонился, коротко, формально, повернулся к выходу. Шаги отдавались в висках. Я был почти у выхода из зала, когда её голос догнал меня. Тихий, чёткий, смертоносный в пустом ресторане: — Даже за брата не хотите отомстить, Ким Намджун? Мир остановился. Воздух ушёл из лёгких. Я обернулся так медленно, будто суставы заржавели. Она сидела всё так же спокойно, разрезая последний кусочек мяса. Я стоял у неё за спиной. Мог бы просверлить её рыжую макушку взглядом. Тэхён. Мой солнечный мальчик. Его смех, его глупые мечты о музыке… Потом — пустые глаза, дрожащие руки, вонь дешёвого дыма и отчаяние. Мои попытки вытащить его из трясины, которую создал Чон Сон Иль. Его яростное: «Отстань от меня, идеалист проклятый! Ты ни черта не понимаешь!». И потом — тишина. Восемь лет тишины. Я вычислил, что он где-то в орбите Сон Иля. Но найти… спасти… сил не хватило. Я не настоял. И я похоронил его в себе, как похоронил веру в этот город. — Мой брат, — голос мой звучал чужим, — сделал свой выбор. Это было его взрослое решение. — Взрослое? — она мягко рассмеялась, не оборачиваясь, глядя в окно. — Его выбором была тарелка супа или пуля в колено. Его «взрослость» заключалась в том, чтобы выбирать, кого из таких же пацанов, как он, привезти на убой в следующий раз. Или чью девственность продать. Вы называете это выбором? Его сломали, Намджун. Система, которую олицетворяет мой муж, перемолола его в фарш. И вы хотите сказать, что он этого заслужил? В горле встал ком. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была ясной, чёткой, единственно реальной вещью в этом опрокинутом мире. — Наш разговор окончен. Я вам всё сказал, — выдавил я. — Не торопитесь. Подумайте. Я найду вас. И… — она отпила вина, — передайте привет своему покровителю. Скажите, что Юна вспоминает его с теплотой. Ещё один удар. Сука! Она знала и об этом. Она знала всё. Я не сказал больше ни слова. Просто развернулся и ушёл, оставив её одну в огромном, пустом, золотом зале. Я вышел на улицу, в удушливый, пропитанный смогом и ложью воздух Сеула. Ад не под землёй. Он здесь. И я только что говорил с одной из его королев.

***

Я сидел в кресле у панорамного окна, наблюдая, как ночной Сеул подо мной искрится, как гнилой, но всё ещё яркий светляк. Сделка сегодня была грязной. Пришлось лично присутствовать при «убеждении» одного упрямого чиновника. Запах крови, смешанный с запахом его дорогого одеколона и страха, ещё стоял в ноздрях. Сладковатый, возбуждающий. Но уже приевшийся. Всё приелось. Безграничная власть, деньги, страх в глазах, эти бесконечные тела — мужские, женские, молодые, — которые я мог брать, не спрашивая. Всё стало пресным, как жвачка, которую слишком долго жуёшь. Мир стал плоским. Пока в нём не появилась она. Юна. Моя рыжая лиса. Моя буря. Мой единственный достойный противник. Дверь открылась без стука. Она вошла, как всегда — беззвучно, но её присутствие заполнило комнату, как громкий аккорд. В том самом чёрном платье, в котором уходила. Пахло от неё улицей, ресторанной едой и чужим кофе. И чем-то ещё… холодной решимостью и чем-то ещё… — Не думала, что ты сегодня будешь так рано, — сказала она, подходя ко мне и развернувшись спиной, остановилась вплотную, так что можно было коснуться её, не вставая. Голос был слегка приглушённым, уставшим. Я не ответил. Она убрала длинные рыжие волосы на одно плечо, обнажив застёжку платья и хрупкую, белую шею. Приглашение. Приказ. Я провёл пальцами по её коже, чувствуя, как она слегка вздрагивает. Не от страха. От предвкушения. Расстегнул крючок. Молния поползла вниз с тихим, влажным шипением, открывая сначала чёрный кружевной бюстгальтер, затем пояс для чулок, а ниже… ниже ничего не было. Только гладкая, бледная кожа и тёмная тень между ног. Я глухо выдохнул. Всегда эта игра. Всегда этот вызов. Она пришла сюда прямо с той встречи, голая под платьем. Для кого? После него? Для меня? Она повернула голову, глядя на меня через плечо. В её глазах плескалось дерзкое веселье. — Я же говорю, не думала, что ты будешь так рано. — Почему без белья? — мой голос прозвучал хрипло, сдавленно. — С чего ты взял, что это для тебя? — Она развернулась. Платье, державшееся теперь только на тонких бретелях, сползло с её плеч и упало на пол кольцом чёрного шёлка вокруг её ног. Она стояла передо мной, как изваяние — совершенная, холодная и порочная. — Ну что? Будешь меня допрашивать? Я запустил руку ей между ног. Она была влажной, обжигающе тёплой. От меня? От него? От игры? Ведьма. Я вогнал пальцы в её плоть, грубо, без прелюдий. Она вскрикнула — резко, коротко — но не от боли, а от удовольствия, запрокинув голову, обнажив шею. — Он клюнул? — прошипел я, наблюдая, как её лицо искажается наслаждением, а губы приоткрываются. — Т-ты был прав, Сон Иль… — она выдохнула, опираясь руками мне на плечи, впиваясь пальцами в ткань рубашки. — Он чистый идеалист… даже с информацией в руках… побоялся… Я вытащил пальцы, блестящие от её соков, поднёс их к её губам. Она без колебаний облизала, приняв их в рот, глядя мне прямо в глаза, не моргнув. Вызов. Всегда вызов. — Ты ему сказала про брата? — Сказала. Бровью даже не повёл. Каменная глыба. Дай мне время. Врунья. Я видел микродрожь в её ресницах, когда она произносила это. Она что-то недоговаривала. Но сейчас это было не важно. Важно было другое. Я резко вытащил пальцы из её рта и схватил её за шею, не сдавливая, а просто держа, чувствуя под пальцами бешеную пульсацию жизни, подтягивая к своему лицу так близко, что наши дыхания смешались. — Время, Юна? У нас нет времени. Он мне нужен. Его репутация, его ум, его принципиальность — идеальная ширма. Я хочу, чтобы он был моим адвокатом. Моей белой перчаткой. Ты поняла? Она в ответ прикусила мою нижнюю губу, до крови. Боль была острой, желанной, солёной. — Не рычи. Я же сказала — справлюсь. Я хоть раз тебя подводила? — Её дыхание стало прерывистым, горячим. Она взяла мою руку и снова прижала её к себе, начала двигать бёдрами, используя мои пальцы, издавая тихие, влажные звуки. — Я чувствую… ты на грани… Разве сейчас важен этот ублюдок, малыш? — Верно. Я на грани… Она расставила ноги шире, демонстрируя себя, и запустила в себя два собственных пальца, смотря на меня с вызывающим, презрительным вызовом, предварительно отшвырнув мою руку. — А я на грани, потому что ты медлишь. Может, ты стареешь, Сон Иль? Адреналин ударил в кровь, как удар ножом. Старею? Я вскочил, одним движением развернул её, шлёпнул по заднице так, что белая кожа тут же заалела от моего отпечатка. Она вскрикнула — резко, по-звериному. Я сплюнул себе на пальцы, провел между её ягодиц, нащупал узкий, сопротивляющийся вход и, не церемонясь, вогнал в неё палец одним резким, жёстким толчком. Она взвыла, выгнув спину. Я завалил её на кровать. Поставил раком. Сучка. Подлая тварь, что срывает мои тормоза. Уже четыре года… Даже больше… Она сводила меня с ума. Вынув палец, я вогнал в неё себя, в её мокрую, обжигающую плоть, одним долгим, безжалостным движением. Она закричала, впиваясь ногтями в одеяло. — Принеси мне этого ублюдка! — рычал я, вгоняя себя в неё с яростью, обидой этого пресного мира, чувствуя, как её внутренности сжимаются вокруг меня. — Он должен быть мой! Ты поняла?! Его воля, его мораль — всё должно сломаться и принадлежать мне! Иначе… — Я наклонился, прижался окровавленными губами к её уху, — иначе я найду тебе замену. Такую же рыжую. Такую же дерзкую. Но более послушную тварь. — Я-я всё сделаю! — выдохнула она, и в её голосе сквозь стон пробивалась та самая сталь, что сводила меня с ума. — Заткнись… и трахай меня. Хватит разговоров. Слишком ты сегодня разговорчивый. Её дерзость была лучшим наркотиком. Я вынул член и тут же, не дав опомниться, вогнал снова, и два пальца в её задницу, в этот тугой, проход. Она взревела, её тело затряслось в шоковой волне боли и наслаждения. Она крыла меня матами, просила ещё, царапала за ноги. Я горел в ней, тонул в её криках, ненавидел её за эту власть надо мной и хотел ещё сильнее. Моя сука. Моя женщина. Моё проклятие. Она вывернулась, сбросила меня на спину и села сверху, взяв контроль, всё ещё насаживаясь на меня. Её руки сжали мою шею, ногти впились в грудь, оставляя кровавые дорожки. Она душила меня, и мир сужался до точки — до её безумных, сверкающих глаз, до её движений, отточенных и безжалостных. Мы падали в пропасть вместе, как и всегда — два монстра, нашедшие в другом единственное, что ещё может заставить чувствовать. Когда всё закончилось, обдав нас волной горячих судорог, она поднялась с меня, дрожа. Провела пальцами между своих ног, собрала густую, липкую смесь наших соков и засунула их мне в рот, заталкивая глубоко. Её глаза, полузакрытые, блестели торжествующе. — Хороший мальчик, — прошептала она хрипло, погладив меня по влажной щеке. — Обожаю, когда ты такой… настоящий. Слово «мальчик» отозвалось во мне ледяным эхом, как всегда. Глубоко зарытая заноза детства, унижений. Она знала. Всегда знала, куда бить. Но в этом и была её магия — она била, и от этой боли я чувствовал себя живым. Она повернулась и пошла в сторону ванной, её спина, испещрённая царапинами и красными следами моих пальцев, была прямым вызовом всему миру. Моя жена. Моё самое ценное приобретение. И главное орудие в игре за душу Ким Намджуна. Я смотрел, как дверь в ванную закрывается, и потянулся за сигаретой. На губах оставался солоноватый, металлический вкус её, меня и крови. Ад, думал я, выпуская кольцо дыма в темноту, — это не место. Это состояние. И мы все в нём давно живём. Одни — в страдании. Другие — в скуке. А избранные, вроде нас с ней, — на самой острой его грани, где боль и наслаждение сливаются в одно. И теперь мы затянем в этот ад того, кто последним ещё верил в свет. — Юна… — хрипло крикнул я ей, голос сорвался. — Не смей с ним трахаться! Дверь из ванной приоткрылась, и донёсся её голос, обрызганный звуком льющейся воды: — Это просьба или приказ? — Не марайся об него, — выдавил я, давясь дымом и жадной ревностью. — Он того не стоит. Из-за двери донёсся короткий, беззвучный смешок. Ответа не последовало.