«Бездонные»

Глава 2. Точка невозврата.

Блядь. Блядь-блядь-блядь. Этот внутренний мат отбивал в висках ровный, яростный ритм, под который мои руки работали уже четвертый, а может, и пятый час. Не собачий пульс. Мой собственный. Адреналиновый, перегруженный, на грани срыва. На моем столе лежал не чихуахуа с вывихом лапки и не персидский кот со вздутием. На моем столе, сука, мать твою, залитом светом хирургической лампы, которую я вытащил из запасов для сложных операций на крупных псах, лежал человек. ЧЕЛОВЕК. Молодой парень. Бледный, как простыня, с лицом, изуродованным отеками и ссадинами, и телом, которое больше напоминало тряпичную куклу, побывавшую в зубах у стаи питбулей. Переломы ребер, вероятно, со смещением. Колото-резаная рана на боку, к счастью, не задевшая ничего жизненно важного, но изрядно кровоточившая. Вывих плеча. Сотрясение мозга, само собой. И куча мелочи вроде разбитых суставов пальцев и содранной кожи. И все это — в моей ветеринарной клинике «Райский уголок». Уссаться как теперь звучит. Если откинется и попадет в рай, можно лицензировать блять. В три часа ночи. После того как в дверь, будто из последних сил, постучал Ким Намджун — мой друг, братан по несчастью из другого, человеческого мира, и мой периодический собутыльник — с этим полумертвым грузом на плечах. — Хосок… — было единственное, что он выдавил тогда, и в его глазах читался такой животный ужас и такая беспомощная надежда, что я, скрипя зубами от предчувствия кошмара, просто молча кивнул и пропустил его внутрь. Черти бы побрали мой инстинкт врача. Следующие часы слились в одно напряженное, потное пятно. Я действовал на автопилоте профессиональной ярости. Ярости против тех, кто это сделал. Ярости против Намджуна, который втянул меня в эту историю. Ярости против самого себя, потому что, черт возьми, я был ветеринаром. Я лечил хомяков от поноса и ставил капельницы кошкам с мочекаменной болезнью! А не зашивал людские внутренности и не накладывал гипсы на человеческие конечности! Это противозаконно. Я не имею прав. Сучий Ким Намджун. Но выбора не было. Отвезти в больницу? Смешно. Парня бы либо добили по дороге, либо там, в приемном покое, тут же сдали тем, кто его изувечил. Намджун это понял видимо сразу и пример. Значит, понимал и контекст. Значит, дело пахло большими, человеческими, и очень вонючими деньгами и властью. Но как этот дилетант вообще с ним оказался? Кто этот парень? Кто он ему? Клиент? Джун совсем съехал? Сука. Пришлось импровизировать, а не думать. Собачий гипс — мал, черт бы его побрал! Я потратил весь запас бинтов, смастерив из нескольких наборов подобие лонгеты. Антисептик, шовный материал — все ушло в несоразмерно большие, по моим меркам, объемы. Я матерился, вытирая пот со лба, и ловил на себе взгляд Намджуна. Он стоял в углу, прислонившись к стене, весь серый от усталости и стресса, и смотрел на мою работу с таким немым благодарным ужасом, что мне становилось неловко. — Хосок, — хрипло сказал он где-то на шестом часу, когда я уже заканчивал с последними швами. — Раствор кончается. — Заткнись, — процедил я, не отрываясь от раны. — Ищи в аптечке вон там, что осталось от обработки операционной. Всё сгодится. Он как шторм разгромил мой склад, тащил всё, где было слово спирт. Подавал марлю и выполнял мои приказы как болванчик. Я действовал на автопилоте, не давая телу и мозгу время для посторонних мыслей. Наконец, все было кончено. Я упал и откинулся на спинку своего врачебного стула, снял окровавленные перчатки и выкинул их в урну с таким чувством, будто сбросил с себя сто килограммовую гирю. Пациент дышал ровно, под капельницей с физраствором и обезболивающим, которое я, опять же, рассчитал на лабрадора, но вколол в «человеческих» дозах, полагаясь на интуицию и молитву. Мальчишка будет жить. Насколько это вообще возможно после такого. Я обвел взглядом свое королевство — клинику, пахнущую теперь не только шерстью и антисептиком, но и медным душком человеческой крови. Бардак. Хаос. Преступление против всех мыслимых и немыслимых лицензий. И в этот самый момент, когда тишину нарушал только равномерный гул холодильника для вакцин, раздался звонок в дверь. Я медленно, как в замедленной съемке, повернул голову. Свет из окна бил прямо в глаза. Десять часов утра. Рабочий день начался. — Да блядь! — вырвалось у меня тихим, безнадежным стоном. Я посмотрел на себя. Халат, некогда белый, а теперь в бурых разводах и пятнах. Руки до локтей в йоде и следах крови, которую отмыл наспех. Лицо, наверное, выражало крайнюю степень убитости. Намджун, в своей дорогой, но теперь помятой и тоже заляпанной, белой футболке, выглядел не лучше. Звонок повторился, настойчивый, с оттенком легкой истерики. — Бусечка! Потерпи зайка. Писклявый женский голос за дверью пронзил мозг, как шило. Я зажмурился, собрал всю остаточную волю в кулак и побрел открывать. На пороге стояла она. Блондиночка в розовой кофточке, с сумочкой в виде кошечки. На поводке — трясущийся от холода той-терьер в такой же розовой попонке. Девушка широко улыбнулась, обнажив идеальные белые зубы, и тут же нахмурила бровки. Я узнал её, постояшка. Красивая глупая девчонка богатенького папика. — Господин Чон! Наконец-то! Моя Буся сегодня блевала полночи, тявкала таким писклявым голоском, наверно отравилась. Может аппендицит? Я несколько секунд молча смотрел на нее, переваривая эту фразу. Аппендицит. У собаки. В десять утра после бессонной ночи, полной человеческой крови и боли. — Доброе утро. — хрипло ответил я, опираясь на дверной косяк. — Я, как видите, тоже… на меня видимо, тоже кто-то блевал всю ночь. Только что операцию закончил. Ее глаза округлились. Они упали на мой халат, и в них вспыхнул неподдельный, жадный интерес. — Господин Чон, вы прям оперировали? Прям скальпелем? — она привстала на цыпочки, пытаясь заглянуть мне за спину, в полутемную клинику. — Да, — устало сказал я, блокируя проход своим телом. — И прям ниткой зашивал. Представляете? — Ой, а можно посмотреть? — она буквально просунула нос в щель между мной и косяком, и от нее пахнуло сладкими духами и собачьим шампунем. — Кошечку или собачку? — не унималась розовая кукла. В этот момент из глубины клиники материализовался Намджун. Весь вид его кричал: «Я не спал сто лет, я прошел через ад, и я сейчас упаду». Он молча подошел ко мне вплотную, глядя на девушку пустым, невидящим взглядом. — Хомячка, — хрипло и совершенно серьёзно произнес Намджун. — Мы оперировали хомячка. С него, видите ли, столько крови. Я почувствовал, как внутри у меня что-то оборвалось. От смеха или от безумия — я не знал. Девушка заморгала. Ее взгляд забегал от моего окровавленного халата к брутальному, вспотевшему Намджуну с его широкими плечами и мрачным лицом. В ее глазах что-то загорелось. Любопытство сменилось внезапным интересом совсем другого рода. — А вы… что, тоже доктор? — прощебетала она, адресуя вопрос уже Намджуну. Я резко повернулся, встал между ними и положил руку на плечо Намджуна, чувствуя, как он напрягся. — Ага, — брякнул я. — Это мой помощник. Моя, как говорится, правая рука. Очень ценный кадр. Специалист по… хомячкам и экстренным случаям. — Я сделал шаг вперед, мягко, но неумолимо вытесняя девушку обратно на порог. — Извините, но сегодня я не могу вас принять. Пациенту, — я кивнул вглубь клиники, — нужен полный покой. Обратитесь, пожалуйста, в другую клинику. «Лапки», на соседней улице, хорошая. — Что?! Но Буся… — Бусе, — я перевел взгляд на дрожащего пса, — по моему профессиональному мнению, нужно меньше есть ночью и не смотреть сериалы с хозяйкой. До свидания. И я закрыл дверь прямо перед ее округлившимся от непонимания личиком. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отмеривающий конец одного кошмара и начало другого. Я облокотился лбом на прохладную поверхность двери, тяжело дыша. Потом развернулся и медленно, очень медленно прошел обратно в операционную. Намджун стоял там же, глядя на спящего парня. Тишина повисла густая, липкая, нарушаемая только биением аппаратуры. Я снял испачканный халат, швырнул его в угол и подошел к раковине. Включил воду и начал с яростью отмывать руки, хотя они уже были чистыми. — А теперь, — сказал я, не оборачиваясь, и мой голос прозвучал тихо, но с такой металлической холодной злостью, что, кажется, даже Намджун вздрогнул. — По порядку. С самого начала. Я выключил воду, вытер руки и повернулся к нему. Накинул на плечи чистый халат, уже как доспехи. — Расскажи мне, какого хера в два часа ночи ты припер ко мне еле живого пацана? — Мои слова падали, как капли ледяной воды. — Во что ты, блядь, вляпался, Намджун? И это вообще кто? Он поднял на меня глаза. В них не было ни юмора, ни усталости. Только пустота, за которой клубилось что-то очень темное. — Да хуй его знает, Хосок, — тихо ответил он, потирая переносицу. — Я, если честно, до сих пор не понимаю, как я, блядь, вообще в это все вляпался. Тут меня щёлкнуло. Брат. У него был брат. Тэхён. Я превозмогая шок и стресс, поднял руку указавшая на парня, пальцы тряслись. — Это… Я не успел договорить, но он понял и отрицательно покачал головой. Не Тэхён. Тогда тем более, какого чёрта? Я ждал. Просто ждал, скрестив руки на груди. История должна была быть хорошей. Очень хорошей. Иначе эта ночь, эта кровь и этот страх были бы напрасны. А я терпеть не могу напрасных вещей. Особенно в своем собственном, собачьем раю, который кто-то только что обгадил человеческой бойней, вероятно обрекая нас на проблемы.