«Бездонные»

Я плёлся по закоулкам города, впитывая его гнилостное дыхание кожей, лёгкими, каждой порой. Здесь было паршиво. В последнее время – особенно. Если честно, здесь было паршиво всегда, с тех самых пор, как я сюда попал. Но теперь, на фоне этой бесконечной, бессмысленной гражданской войны, постоянных вспышек восстаний, попыток политиков – или тех, кто себя таковыми называл – восстать против всепоглощающей коррупции, находиться здесь стало практически невозможно. Воздух был густым от гари, страха и безнадёги. Порой возникало ощущение, что это не двадцать первый век на дворе, а какой-нибудь пятнадцатый, ей-богу. Трупы – нередкое зрелище. Они лежали в тёмных переулках, у обочин разбомбленных дорог, и никто не спешил их убирать. Перестрелки, взрывы, крики – этот фоновый шум насилия почти не угасал, лишь приглушался на пару часов перед рассветом, да и то не всегда. Мы оказались в самой глубокой, вонючей заднице мира. И единственное, чего я хотел сейчас, до дрожи в коленях, до спазмов в сведённом желудке, – это принять горячую ванну. Не ополоснуться из ведра ржавой водой, а именно ванну. С пеной. Потом лечь в чистую, сухую, пахнущую свежестью постель. И просто заснуть. Без этой вечной, скребущей под ложечкой паники, без внутренней гонки, без необходимости каждую секунду прислушиваться – к шагам за стеной, к шуму мотора на улице, к тишине, которая могла быть опаснее любого грома. Я мечтал покинуть эту страну. Но в моём сознании, измотанном и выжженном, так и не сформировался чёткий образ места, куда бы я хотел приехать. Не было там ни солнечных пляжей, ни заснеженных гор, ни шумных, безопасных мегаполисов. Был лишь смутный, туманный силуэт. И я точно знал, чьё лицо хотел бы там увидеть. Чёртова сентиментальность. Последняя ниточка, связывающая меня с тем человеком, которым я был когда-то. Говорят, что люди, которые убивают, или те, кого постоянно подвергают и сами совершают насилие, становятся холодными, как камень. Бесчувственными глыбами. Мне кажется, это чушь. В человеке можно убить многое: совесть, страх, даже память. Но пока он дышит, пока кровь течёт по его венам, в нём теплится что-то. Искра. Или, может, просто привычка чувствовать. Да хотя бы, чертов инстинкт самосохранения. Я хотел в это верить. Отчаянно, иррационально хотел верить в то, что у таких, как я, всё ещё есть шанс. Шанс на обычную, скучную, ничем не примечательную жизнь. Я помнил, как когда-то, казалось, сто лет назад, я хотел денег. Много денег. Хотел доказать своему правильному, успешному, честному брату, что я – не дерьмо, не ошибка семьи, что я тоже чего-то стою. Сейчас это казалось смешным и невероятно далёким. Дурак. Какой же я был дурак. Я понял, слишком поздно, какова бывает цена и что, мне на самом деле было важно. Сейчас, я просто хотел спокойствия. Не бояться выходить на улицу. Не испытывать эту убогую, всепроникающую тревожность, когда в тишине вдруг раздавался звонок телефона. Не вздрагивать от каждого хлопка, похожего на выстрел. И порой я смотрел на своего напарника, и думал: неужели он правда ничего не чувствует? Неужели в нём всё – все эмоции, вся боль, вся тоска – были похоронены так глубоко, как его жена и дочь? Иногда я ловил его взгляд, его невозмутимое, холодное, словно высеченное из льда лицо и мне становилось не просто страшно, а жутко. Жутко от осознания, какое нечеловеческое усилие воли требуется, чтобы таким казаться. Это ведь броня. Мы надеваем её на себя, тяжёлую и неудобную, чтобы нас не трогали, чтобы не ранили, чтобы можно было спокойно, без дрожи в руках, выполнять свою грязную работу. Но эта броня давит. Она не защищает от внутреннего холода. Главное – она тушит внутри все последние надежды, все огоньки, оставляя только пепел. Говорят, человек не может жить без мечты. Я с этим не согласен. Человек должен жить с верой. Мечта – это что-то эфемерное, нереальное, как мираж в пустыне. А вера… Вера – это стержень. Она может быть в Бога, в справедливость, в другого человека, наконец. Она действительно толкает вперёд, даже когда ноги не слушаются. Я зашёл в нашу с ним конуру – крохотную, пропахшую плесенью, сыростью и порохом комнатушку на окраине трущоб. Здесь мы должны были переждать до момента, пока не получим новый приказ или пока не стихнет очередная волна «зачистки». Сообщение, пришедшее мне чуть ранее на заблокированный номер, заставило нервно ёкнуть сердце и слегка изменить планы. Я толкнул дверь плечом, ещё не успев даже снять запылённую, пропотевшую куртку, как из темноты прозвучал голос. Низкий, хрипловатый, лишённый интонаций. – Обувь сними. Ты не в хлеву. Холодок пробежал по спине. Не от страха, а от раздражения, смешанного с усталой иронией. – Тебя правда беспокоит порядок в такой ситуации? – пробормотал я, но всё же, под его тяжёлым, невидящим взглядом, упиравшимся в потолок, нагнулся и принялся расшнуровывать ботинки. – Тут пол грязнее, чем у меня подошва после сегодняшней прогулки. Мин лишь откинулся в сломанном кресле, отвернув голову к забитому фанерой окну. Отсюда был виден лишь грязный угол соседнего полуразрушенного дома. – Какая разница? –Мы здесь спим. –Мы здесь, возможно, и сдохнем, Юнги. Хочешь чтобы тебя хоронили без обуви? – я не удержался от сарказма, скидывая второй ботинок. Тот лишь слегка дёрнул уголком губ – подобие ухмылки, даже не повернув головы. – Меня вряд ли будут хоронить. Скорее, сожгут в общей яме. Так что обувь – последнее, о чём стоит беспокоиться. Я сел напротив него на ящик из-под патронов, долго всматривался в его безэмоциональное, застывшее лицо. Шрам – грубый, багровый, пересекающий правую бровь, веко и скулу – должен был делать его уродливым, отталкивающим. Но на Юнги он… прижился. Стал частью ландшафта. Он носил его не как клеймо, а как знак. Как герб. Мне иногда казалось, что он действительно неубиваемый. В него стреляли почти в упор – он выжил. Машина, в которой он ехал, взорвалась на мине – он отделался сотрясением и парой шрамов. Его сбрасывали с обрыва в реку, полную острых камней – он выплыл. Чего он только не пережил на своём веку. Чёрт его знает, что вообще могло мотивировать такое существо продолжать дышать, двигаться, существовать. Хотя, если честно, на этот вопрос у меня тоже уже был ответ. Смутный, собранный по крупицам из случайных взглядов, редких срывов маски, из того, чего он не делал. Я помнил, как какое-то время назад у нас был «заказ». Нужно было устранить одну дамочку, которая знала слишком много, и торговала новорожденными, а да, и её ребёнка – девочку лет восьми. Женщину Юнги убил не раздумывая. Чисто, быстро, одним движением. А вот над ребёнком… замер. Я стоял сзади, ожидая выстрела, но его не последовало. Сначала я подумал – слабость. Даже у такого монстра могут быть свои табу. Ребёнок. Это действительно гнусно, переступать последнюю черту. Тем более, когда я узнал про то, как он потерял свою несостоявшуюся, беременную на крайних сроках девушку. После, когда мы уходили, а девочка осталась сидеть в шоке рядом с телом матери, я поймал её взгляд. Испуганный, полный слёз. И серо-голубой. Как незабудки. А волосы… светлые, почти белые в лунном свете. Юнги никогда не говорил. Он делал. Казалось, у него нет ни сердца, ни морали, ни привязанностей. Но я ошибался. Он не говорил о ней никогда. Не подавал виду, когда в разговорах заходила речь о клане Чон или о его делах. Он вообще не говорил о личном. Особенно о женщинах. Ни о той бывшей, ни о ней. Но я видел. Видел, как микромимика менялась на его каменном лице, когда мелькало её имя. Как сжимались его кулаки, так что костяшки белели. Как на секунду сбивалось его всегда ровное, тренированное дыхание. И если что-то в этом мире действительно могло заставить этого законченного монстра жить, дышать и упрямо выползать с того света, так это была она. Банально. Даже в какой-то извращённо-романтичной степени. – Тебе не надоело? – я разрушил тягостное молчание, заполнявшее конуру, как тяжёлый газ. – Что именно? – спросил он, не меняя позы. – Быть игрушкой в их руках. Каждый раз они отправляют тебя на какое-то задание, и каждый раз они же подставляют, пытаются грохнуть. А ты каждый раз упрямо выползаешь, как таракан. Тебе не хотелось сдаться? Мне кажется, любой на твоём месте уже бы либо нашёл способ сдаться им на милость – что, впрочем, глупо, – либо просто свалил. У тебя же есть возможность. Навыки. Знания. Ты мог бы исчезнуть. Юнги тяжело выдохнул, закрыл глаза. Веко с шрамом дрогнуло. – Ну, если хоть кому-то на этом белом свете мои попытки выжить кажутся интересными, почему бы не делать этого для них? – произнёс он так тихо, что я едва расслышал. Я рассмеялся. Звук получился горьким, надтреснутым. – Ты чёртов извращенец, Мин Юнги, правда. Настоящий мазохист. Он даже бровью не повёл. Не изменился в лице. Лишь чуть тише добавил, уже больше похоже на шёпот себе под нос: – Не зря же меня зовут Мэйкун. У кошек, говорят, девять жизней. Я, видимо, свои ещё не изжил. Блядь. Это было и до жути грустно, и в то же время прекрасно. Несмотря на всю его жестокость, холодность и каменную внешность, внутри он всё ещё был тем самым израненным, преданным романтиком, который цеплялся за единственный свет в своём личном аду. – Ты, главное, со счёта не сбейся, – ответил я, пытаясь скрыть внезапный ком в городе. – Надеюсь, одну ты припрятал. Для медового месяца. Я хотел добавить: «Припрятал где-нибудь в руках у той самой рыжеволосой женщины». Сказать красиво, с намёком. Но не стал. Это было бы слишком. Слишком лично. Слишком опасно для нас обоих. – Это моё последнее задание, Юнги, – сказал я вместо этого, глядя на свои потрёпанные, грязные ладони. – Я больше в это не полезу. Мой контракт заканчивается. Как только отсюда выберемся – если выберемся, – я планирую свалить. Найти дыру, куда не долетят отголоски этой войны и нити мафии Чон. Юн открыл один глаз – тот, что не был повреждён шрамом. Холодный, пустой, как озеро в безлунную ночь. Посмотрел на меня оценивающе. – Неужто твой красавчик решил тебя пожалеть и выкупить? – спросил он беззлобно, почти констатируя факт. Сука. Юнги был куда более проницательным, чем я думал. Хотя, чего удивляться? Мы прожили бок о бок в этом аду достаточно долго, чтобы научиться читать друг друга между строк, по молчанию, по взглядам. – «Красавчик»… – я лишь повёл уголком губ, пытаясь изобразить что-то похожее на улыбку. – Я слишком многое отдал. И слишком многое потерял в этой чужой, бессмысленной войне. Я своё дело сделал. Поэтому, если хочешь… можем свалить вместе. На какое-то время. Куда-нибудь, где тихо. Отдышишься. Успокоишься. Раны, которые не заживают, – я кивнул в его сторону, – нужно иногда лечить, а не просто игнорировать. На это он мне ничего не ответил. Просто снова закрыл глаз. Кто бы сомневался – этот упёртый, молчаливый баран вряд ли свернёт со своего пути самоуничтожения. Не знаю, что они – Чон Сон Иль, Ли Сухёк, да кто угодно – задумали насчёт него. Мне всегда казалось, что он одиночка, отщепенец, которому суждено сгинуть где-то в канаве. Но если верить слухам, единственное место, куда он может попасть, – это ад, специально для него отлитый. Что-то, однако, мне подсказывало, что он из него, этого ада, и не выбирался. Он был его неотъемлемой частью. Я откинулся поглубже в своё импровизированное сиденье, пытаясь унять дрожь в руках – не от холода, а от накопленного напряжения. Попытался успокоить разбегающиеся, как испуганные тараканы, мысли. Но какая-то тёмная, липкая тревога не покидала меня, обвиваясь вокруг сердца холодными щупальцами. Я всегда старался прислушиваться к своей интуиции, к этой внутренней «чуйке». Она не раз спасала мне жизнь. И сейчас она кричала. Здесь было неспокойно. И дело было не в привычных взрывах за окном, не в далёких очередях автоматов. Что-то надвигалось. Что-то большое, тёмное, неумолимое. Что-то, чего мы никак не могли ни предвидеть, ни контролировать, ни остановить. Чёрт. Как же я хочу принять ванну и лечь в постель. Чистую, сухую, простую постель. И чтобы за окном была тишина.

***

Информация о взрыве во Вьетнаме, о том, что люди Ли Су Хёк попали под тотальную зачистку, поступила ранним утром. Солнце ещё только собиралось окрасить горизонт в грязно-розовые тона, когда зазвонил его отдельный, шифрованный телефон. Я проснулся от этого вибрации, чувствуя, как его тело рядом со мной напряглось. Он взял трубку, не включая свет. Слушал долго, почти не издавая звуков. Лишь иногда – короткое, хриплое «понятно». Я лежал, притворяясь спящим, но каждый мускул в моём теле был натянут, как струна. Я чувствовал, как меняется атмосфера в комнате, становясь тяжёлой, как свинец. Он бросил телефон на ковёр, мягко щёлкнув об шерсть. Закрыл глаза, с глубоким, усталым звуком выдохнул, а потом потянул меня к себе, прижав лицом к своей шее, к ключице. Его губы коснулись моей кожи, когда он заговорил, и слова были горячими, как пепел: – Эти ублюдки добрались до них раньше. Быстрее, чем я ожидал. Братец будет в бешенстве. Я ощутил, как по моей спине пробежала волна холода, мелкой, противной дрожью. Но голос я постарался сделать сонным, лениво-равнодушным. – И что? Все погибли? – я приоткрыл глаза, глядя в полутьме на контур его подбородка. – Это же… к лучшему, разве нет? Нет людей – нет информации, которую можно выбить. Разве не так ты мне всегда говорил? Ли Сухёк начал целовать мою шею – медленно, влажно, почти нежно. Его рука скользнула с моего бока на живот, а затем ниже, ладонь тёплой чашечкой легла на промежность, на уже полувозбуждённый член. Он знал, как я просыпаюсь. Знает все мои реакции. – Какой же ты всё-таки кровожадный, Сокджин, – прошептал он, и в его голосе послышалась знакомая смесь восхищения и насмешки. Его пальцы начали лениво теребить меня. – Это мне в тебе и нравится. Он приподнялся на локте, оказавшись надо мной. В скудном свете, пробивающемся сквозь щели жалюзи, его лицо казалось резким, почти демоническим. Глаза блестели. – Конечно, это хорошо. Нет людей – нет информации. Но если там поймут, кого именно они зачистили, и что эти люди относились ко мне… будут проблемы, малыш. Большие проблемы. Братец вчера выложился на полную, даже свою женушку с собой притащил, чтобы заключить контракт с этим вьетнамским ублюдком. Думаешь, Нгуен Ван Лам будет рад узнать, что за его спиной, на его же территории, наши люди планировали покушение на его любимого племянничка? Его рука стала работать увереннее, сильнее. Я ахнул, выгибаясь, позволяя волне удовольствия смыть на секунду леденящий страх. Но разум цеплялся за главное. – Единственное, на что я надеюсь, – продолжал он, уже целуя мою грудь, прикусывая сосок, заставляя меня вздрогнуть, – так это что твой Тэхён не сплоховал. И что они с этим неубиваемым Мэйкуном выберутся оттуда живыми. Иначе… иначе это станет очень скучной и сложной игрой. Тэхён. Имя ударило в самое нутро, заставив сердце болезненно сжаться. Под слоями цинизма, расчёта и этой извращённой зависимости от человека надо мной жила другая боль. Тихая, запретная, безнадёжная. Я скучал… Любил его тихую усталость, его попытки остаться человеком, его глупую, наивную веру в то, что где-то есть выход. И при этом я был здесь. В постели с Ли Сухёком. Его врагом. Моим… кем? Тюремщиком? Партнёром по греху? Единственным, кто давал мне иллюзию силы в этом мире, где мы все были пешками. Я не мог позволить себе признаться в чувствах к Тэхёну. Никогда. Это была бы его смертная казнь. И моя слабость. Поэтому я поддавался. Поддавался на манипуляции, на ласки, на эту ядовитую страсть, которая держала меня на крючке. Я открыл глаза, встретился с его взглядом. И ответил поцелуем. Глубоким, влажным, полным страсти. Потом оттолкнул его, перевернув на спину, оказавшись сверху. Я взял его член в свою руку – твёрдый, горячий, уже готовый. Начал двигать ладонью, наблюдая, как его веки прикрываются, как губы приоткрываются в беззвучном стоне. – Тогда нужно с этим разобраться, – сказал я, и мой голос прозвучал низко, почти как у него. – Можно отправить «птичку». Ту, что проведает информацию на месте. И вытащит их, если это потребуется. Я наклонился, взял с прикроватной тумбы тюбик смазки, выдавил на пальцы. Второй рукой продолжал ритмично двигаться. Он застонал, когда мои холодные, скользкие пальцы коснулись его промежности, нашли напряжённое колечко мышц. – Ты же знаешь, Сухёк, – прошептал я, вводя один палец, медленно, чувствуя, как его тело принимает меня. – Твоя безопасность важнее всего. Твой брат ничего не должен знать. Ничего. Он выгнулся, его руки впились в мои бёдра. – Это ты мне говоришь? – он засмеялся, но смех прервался стоном, когда я добавил второй палец, начав растягивать, готовя. – Ты меня учишь, как вести дела, малыш? Я наклонился к его уху, касаясь губами мочки. – А почему я не могу тебе этого говорить? – спросил я, дразня его, двигая пальцами глубже, находя ту точку, от которой он всегда терял контроль. – Не всё же тебе отдавать приказы. Иногда приятно подчиняться, правда? – Чёрт… – он простонал, и его тело затрепетало. – Хочешь, чтобы я отдал приказ? – продолжил я, уже почти шепча, продолжая свою работу пальцами. – Хочешь, чтобы я взял на себя контроль? Хотя бы на сегодня? – Хочу… – его голос сорвался. – Очень хочу. – Ты давно мне не разрешал этого делать. Это была игра. Грязная, опасная, захватывающая игра в власть и подчинение, где роли постоянно менялись. И я жаждал её. Потому что только в эти моменты я чувствовал себя не игрушкой, а тем, кто дергает за ниточки. Особенно сейчас, когда страх и ярость за Тэ, была кипящей лавой в грудиной клетке. Мы целовались снова – яростно, с голодом, кусая губы, языки. Потом я, не вынимая пальцев, натянул на себя презерватив, добавил смазки. Он лежал на спине, раскинувшись, с глазами, полными животной жажды и полного доверия. Я приподнялся на коленях, расположился между его широко разведённых ног. Направил свой член к подготовленному входу. – Попроси меня, – приказал я, держа его на самом пределе. – Трахни меня, Сокджин, – выдохнул он, и в его голосе не было насмешки, только чистая, голодная правда. – Пожалуйста. Я входил медленно, неумолимо, давая ему привыкнуть к каждому миллиметру, наслаждаясь его сдавленными стонами, тем, как его ногти впиваются в мои бёдра. Потом начал двигаться. Сначала плавно, почти нежно, но скоро ритм участился, стал жёстче, глубже. Моя рука снова обхватила его член, работая в унисон с толчками. Звуки наполнили комнату: хлюпающие, влажные звуки секса, прерывистое дыхание, наши приглушённые стоны, перераставшие в крики. Я был безжалостен. Я трахал его, как хотел, как мечтал иногда в самые тёмные ночи – не как любовника, а как объект, как способ выплеснуть всю накопившуюся ярость, боль, страх. Я перевернул его, поставил на колени, прогнул его спину дугой. Бил его по упругим ягодицам, оставляя красные отпечатки, кусал за плечи, за шею, помечая. Его стоны стали громче, отчаяннее. Он был в моей власти полностью, и это было опьяняюще. – Какой же ты горячий, – рычал я ему на ухо, вгоняя в него себя до упора, чувствуя, как его внутренности сжимаются вокруг меня. – Обожаю, когда ты такой… мой… – … обожаю… когда ты выпускаешь свои коготки… – задыхался он в ответ, его тело напряглось, и я почувствовал, как он кончает под моей рукой, судорожно, с воплем. Это подтолкнуло и меня. Волна оргазма накрыла с головой, белая, ослепляющая, на секунду стирающая всё – и тревогу, и страх, и любовь, и ненависть. Я рухнул на него, чувствуя, какая его спина подо мной влажная от пота. Мы лежали так, пытаясь отдышаться, когда раздался осторожный, но настойчивый стук в дверь. – Босс. У нас проблемы. Серьёзные. Су Хёк не открывая глаз, выдохнул прямо в подушку: – Я уже в курсе. Собери всех внизу, в главном зале. Я буду через десять минут. Я приподнялся, сполз с него, чувствуя, как по телу растекается липкая усталость и странное, пустое спокойствие. Предвкушение. Я спустился вниз чуть позже, позволив ему прийти в себя и одеться и уйти первым. Мне было и любопытно, и… интересно. Жутко интересно посмотреть, как ситуация будет разворачиваться дальше. Если я не ошибался, информация о взрыве во Вьетнаме должна была выбить почву из-под ног у Юны. Она прекрасно знала, где находился её Мэйкун. Я рассчитывал на её ярость, её отчаяние, её потерю контроля. И, кажется, не прогадал. Я наблюдал за собранием Ли Су Хёка со второго этажа, из-за полупрозрачной чёрной занавеси, скрывавшей балкон для особых гостей. Передо мной расстилался первый этаж «Эдема» – сейчас пустой, прибранный, но всё ещё пахнущий вчерашним грехом, дорогим табаком и отчаянием. Ощущение было… превосходным. Я ловил себя на мысли, что моя гордыня, моё тщеславие утопали в такие моменты, как в тёплой ванне. Я себе это разрешал. Разрешал чувствовать эту грязную, запретную радость от наблюдения. Я это заслужил. За всё, что со мной сделали. За боль, за унижения, за потерю себя. Я заслужил право быть не просто жертвой, а зрителем. Участником. Кукловодом в тени. У меня не было личной неприязни к Чон Юне. Напротив. Я отчаянно хотел, чтобы её план – каким бы он ни был – увенчался успехом. Чтобы она разнесла этот гнилой мир к чёртовой матери. И сейчас, похоже, всё двигалось даже быстрее, чем я предполагал. И наконец, она ворвалась. Как бешеная, прекрасная фурия. Это произошло так стремительно, что я даже дыхание задержал. Двери главного входа распахнулись с такой силой, что одно из тяжёлых стёкол треснуло. И вошла она. Разъярённая, с растрёпанными рыжими волосами, с глазами, полными чистой, неконтролируемой ярости. Её взгляд пронзил толпу охраны и менеджеров, мгновенно выхватив цель. Лим Чхоль Су. Тот самый мужик с нервно дёргающимся глазом, который вёл все дела Мин Юнги, вечно его кидал на бабки и относился к нему, как к расходному материалу. Он стоял, о чём-то докладывая Ли Сухёку, и даже не успел обернуться. Она накинулась на него с разворота. Не с криком, а с низким, животным рычанием, вырвавшимся из самой глубины горла. Удар пришёлся ему в челюсть. Чёткий, резкий, с отдачей во всё тело. Раздался глухой, мокрый хруст. Из меня вырвался непроизвольный, глухой выдох восхищения. Я смотрел на это, заворожённо, как на идеально поставленную сцену в театре жестокости. Все вокруг так опешили, что несколько секунд просто стояли в ступоре. Пак Хён-щик, который всегда находился где-то рядом с ней, сначала кинулся вперёд, пытаясь её оттащить. Но это было невозможно. Она была воплощением стихии. Я видел, как на лице Ли Су Хёка сначала мелькнуло искреннее удивление, а потом – тот самый, знакомый мне по интерес, животный азарт. Интерес к спектаклю. Но эта сучка была не так проста. Судя по тому, как голова Лима откинулась назад, и по алому вееру брызг, полетевших на мраморный пол, удар был нанесён не просто кулаком. Я присмотрелся. И да, на её пальцах, на костяшках, блеснул металл. Кастет. Простой, без изысков, но смертельно эффективный. – Конченый ублюдок! – вырвалось у неё, хрипло, с ненавистью, от которой мурашки побежали по моей коже. Она не остановилась. Она била его снова и снова, обрушивая град ударов на лицо, на голову, на тело, скрючившееся на полу. – Это твоих рук дело! Ты никак не угомонишься? Тебе мало денег? Решил, что ты Господь Бог, решающий, кому жить, а кому сдохнуть в грязи?! Ты отправил наших людей, без разрешения во Вьетнам! Сука… Новый удар. Она была взвинчена, как раненый зверь. Со стороны это могло выглядеть как ярость преданной жены, защищающей интересы мужа. Ведь Чон Сон Иль, вероятно, уже знал, что в том взрыве погибли его люди. Сам факт их присутствия там, рушил все его планы на перемирие с вьетнамцами. А этот Лим Чхоль Су был тем самым винтиком, который отправлял Мин Юнги – человека Ли Су Хёка, но если брать шире, Сон Иля – на задания, фактически подставляя его каждый раз. Сейчас это выглядело так, будто муж за спиной у партнёра вёл свою грязную игру. Но она могла врать кому угодно, только не мне. И, я видел, не Су Хёку. Она изрыгала свою злобу и гнев по одной-единственной причине: там был Мин Юнги. Её любимый, несчастный Мэйкун. Её самая большая и самая опасная слабость. Будь на его месте кто угодно другой, ей было бы плевать. Её бы это не тронуло. Я наблюдал, затаив дыхание, как она превращала его лицо в кровавое месиво. Звуки ударов – тупых, тяжёлых, мокрых – эхом разносились по пустому залу. Как она вообще до сих пор не спалилась перед мужем? Либо Чон Сон Иль был невероятно ею ослеплён, влюблён и что казалось маловероятным – дураком он не был. Либо она была той, у кого стоило поучиться сдержанности и контролю. Но сейчас её контроль треснул. Не просто дал трещину – разлетелся вдребезги. Она не просто спалилась – она выкрикнула своё признание в любви и отчаянии на языке насилия. Любой, кто видел эту ярость, должен был понять – это не защита бизнеса. Это защита того, кто дорог. До безумия. Хён-щик снова попытался вмешаться, схватив её за плечо. – Юна, хватит! Он уже… Она одарила его взаимным ударом. Резким, отточенным ударом локтя точно в солнечное сплетение. Хён-щик, сильный, тренированный мужчина, сложился пополам с хриплым выдохом, откатываясь назад. Она даже не взглянула на него, рыкнув сквозь стиснутые зубы: – Не трогай! И когда она уже опустилась сверху на почти бездыханное тело, занося руку для последнего, вероятно, смертельного удара, Лим Чхоль Су что-то прошипел. Из разбитого, кровавого рта вырвались хриплые, заплетающиеся слова, но в гробовой тишине зала они прозвучали на удивление чётко: – Я… всегда… знал… А твой муж… в курсе?.. Что его жена… любит… кусок мяса?.. Я склонился над перилами балкона, мои пальцы сжали холодный металл. Эта сцена и впрямь стоила бы «Оскара». За лучший сценарий, за лучшую женскую роль, за лучшие спецэффекты. И как только несчастный Лим снова попытался открыть рот, раздался выстрел. Резкий, оглушительный, в замкнутом пространстве. Я так увлёкся зрелищем, что даже не заметил, как Ли Су Хёк стоявший в стороне, неспешно достал пистолет с глушителем. Пуля вошла в лоб Лима аккуратно, без лишнего пафоса. Его тело дёрнулось в последний раз и замерло. Юна вздрогнула всем телом, будто выстрел пришёлся в неё. Её взгляд, полный безумия и боли, медленно, с трудом сфокусировался на стрелявшем, на дымящемся стволе в его руке. Она замерла. Опешила. Такого она, видимо, не ожидала. Что её остановят. Что убьют её «источник информации» и объект мести так… буднично. И тут я краем глаза заметил движение у главного входа. Моё сердце ёкнуло, и на губах сам собой возникла лёгкая, холодная улыбка. Наконец-то. Тот самый гость, появления которого я жаждал. В проёме дверей, в обрамлении своих неизменных теней-охранников, стоял он. Его Величество, сам Чон Сон Иль. Он не спешил входить, наблюдая за разыгравшейся драмой с выражением лица, на котором читалась смесь шока, холодного любопытства и… одобрения? Нет, не одобрения. Понимания. Юна медленно подняла на него взгляд. Её глаза были огромными, в них отражался весь ужас и осознание того, что она натворила. Что она близка к эмоциональному провалу. Она медленно встала, скинула окровавленный кастет прямо на грудь трупа. Звук металла о тело был тупым, финальным. – Прости, дорогой, – произнесла она, и её голос, хриплый от крика, внезапно стал почти нормальным, только слегка дрожал. – Нужно было… выпустить пар. Он слишком много на себя брал. Чон Сон Иль медленно, не торопясь, пересёк зал. Его дорогие туфли щёлкали по мрамору, избегая кровавых луж. Он подошёл к ней, взял её за подбородок, заставил подняться. Большим пальцем, почти нежно, стёр капельки чужой крови с её щеки. – Это было ни к чему, моя девочка, – сказал он тихо, но так, что слова упали в звенящую тишину. – К тому же он мог обладать какой-то информацией. Полезной информацией, Юна. Тут вмешался Ли Сухёк, вальяжно перезаряжая пистолет. – Никакой информации он не обладал, брат. Ничего, кроме алчности и тупости. Единственный, кто обладает хоть какой-то информацией по вьетнамскому вопросу, – это я. Если хочешь поговорить… Мой кабинет. Ты знаешь, где находится. – Он кивнул охране. – Приберите здесь. И вывезите это, – он ткнул стволом в сторону трупа. Я решил, что пора. Медленно спустился по винтовой лестнице, ступая бесшумно. Юна стояла посреди зала, словно в ступоре. Я видел, как у неё дрожат руки, по которым стекают тонкие ручейки крови – и её собственной, от содранных костяшек, и чужой. Она смотрела на них, будто впервые видела. Я подошёл к ней со спины, осторожно, но уверенно взял её за ладонь поднимая кисть. Кожа была горячей, липкой. Она вздрогнула, но не вырвалась. – Ни к чему портить такие прекрасные, женские руки о такую… грязь, госпожа Чон Юна, – произнёс я мягко, почти ласково, как говорят с испуганным животным. Она обернулась. Её взгляд – серо-голубой, острый, даже сейчас – впился в меня. Она сканировала моё лицо, пытаясь понять, вспомнить, узнать. Видимо, ничего не находила. Чон Сон Иль перевёл на меня свой взгляд. Холодный, оценивающий, всевидящий. Я встретил его, не опуская глаз, но слегка склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне. – Здравствуйте, господин Чон, – сказал я, и мой голос прозвучал ровно, почтительно, но без заискивания. Ли Су Хёк подошёл ко мне, обвил рукой мою талию, прижал к себе. Жест был и собственническим, и демонстративным. – Познакомься, брат, – сказал он с лёгкой, игривой интонацией. – Это мой Ким Сокджин. Чон Сон Иль медленно поднял бровь. В его взгляде промелькнуло что-то – мимолётный интерес? Презрение? Расчёт? – Первый раз за всю жизнь ты меня с кем-то так… официально знакомишь, – произнёс Сон Иль, и его губы растянулись в подобие улыбки, которая не дошла до глаз. – Он того стоит, – парировал Ли Су Хёк и его пальцы слегка сжали мой бок. Я, вероятно, вообще не заинтересовал всерьёз Сон Иля в этот момент. Так и должно было быть. В его глазах я должен был оставаться лишь очередной красивой игрушкой в руках его непутевого, импульсивного брата. Милой безделушкой. Игрушкой, которую можно будет отнять, когда придёт время, просто чтобы досадить. И тут, словно из воздуха, материализовался Пак Хён-щик, всё ещё бледный, но уже собранный. Он подошёл к Юне. – Госпожа Чон Юна, вам нужно обработать руки. Сразу. Здесь грязь, риск заражения… Всё это время её ладонь всё ещё находилась в моей. Я почувствовал, как её холодные, липкие пальцы слегка сжали мои. И в этот момент она словно опомнилась, осознав странность ситуации. Она медленно высвободила руку, опустила её вдоль тела. – Да… – сказала она, и её голос снова обрёл твёрдость, ледяную и отстранённую. – Мне нужно привести себя в порядок. Её взгляд ещё раз упал на тело, из-под которого уже растекалась огромная, тёмно-алая лужа, отражающая свет люстр. Она повернулась к ближайшему охраннику. – Приберите здесь. И чтобы не было ни запаха, ни пятен. Ясно? – Да, госпожа. И она быстрым, чётким шагом, уже не оглядываясь, удалилась за Хён-щиком, оставив за собой мёртвую тишину и запах крови, медленно перебивающий запах дорогого парфюма. Это было интересно. Эпично. Кроваво. Так в её стиле. И я почувствовал на себе новый, более пристальный взгляд. Чон Сон Иль. Он снова кинул на меня свой взгляд, уже не как на мебель, а как на объект, достойный внимания. Словно собака, уловившая новый, незнакомый запах. Он медленно, с ног до головы, оглядел меня. О, чёрт. Я видел этот взгляд раньше. На себе. Тот самый оценивающий, холодный, собственнический взгляд хищника, который примеривается к новой, потенциально интересной добыче. Он знал. Вероятно, уже понял, насколько Ли Су Хёк во мне заинтересован. Не просто как в постельной игрушке. А это значило, что рано или поздно это разожжёт в нём, Сон Иле, его собственный, персональный интерес ко мне. И он обязательно захочет меня «примерить». Отнять. Сломать. Приручить. Но только в этот раз, Чон Сон Иль, я буду готов. Даже не сомневайся. Твой братец, за всё время рассказал мне слишком много. И я успел очень, очень многому научиться. В том числе – ждать своего часа. Я мягко высвободился из объятий Ли и, кивнув обоим братьям, направился к лестнице, чувствуя, как взгляд Сон Иля жжёт мне спину. Игра только начиналась. И я намерен был играть в этот раз до конца.