«Бездонные»

Фарс наконец-то закончился. Время, которого у меня не было, теперь работало против меня с удвоенной, ядовитой скоростью. Сон Иля дома, вероятно, не будет часа три. Три с половиной максимум. Секс в туалете утолил его сиюминутный голод и притупил взор. Теперь он спокойно будет сидеть на переговорах, уже более уверенный, сытый хищник. А значит, у меня была щель. Узкая, как лезвие. Но её мало. Всегда мало. Я набрала номер Хён-щика, не отрывая взгляда от тёмной ленты шоссе. Тот ответил практически сразу, голос лишённый сонной хрипоты. – Есть какая-то информация? – Нет, Юна, – прозвучало в динамиках. – Вообще ничего. Ни единой зацепки. Тот, кто отдал ему задание, держится в тени. У меня туда нет доступа, прости. Я выругалась про себя, но пальцы сами сжались, и я начала бить ребром ладони по ободу руля – глухо, ритмично, будто отбивая такт чужому похоронному маршу. – Нужно хоть что-то. Хоть что-нибудь. У нас есть кто-нибудь из людей во Вьетнаме? – Нет, Юна. Насколько я знаю, нет. Ты прекрасно знаешь, кто может быть в курсе. – Ли Су Хёк. – Поэтому единственный выход – это обратиться к нему. – Он не скажет, – ответила я тут же, почти перебивая. – Сейчас точно нет. Если это вообще не его собственный ход. Пауза на том конце провода была тяжёлой, значимой. Хён-щик тоже чувствовал этот подвох. – Мне не даёт покоя одна мысль, – продолжил он осторожно. – Какой резон вообще его трогать? Насколько я знаю, все те, кто сделали его таким, уже давно покойники. Его долг просто переходит как наследство. От одного хозяина к другому. Теперь напрямую Ли Су Хёку. Но ему он не нужен. Юнги лучше любой собаки, выполняет приказы и совершает сделки лучше многих. – Единственный вариант… – начала я и замерла. Мысль щёлкнула, как спичка в кромешной тьме, осветив на мгновение уродливую, очевидную картину. А что, если главным фокусом во всей этой истории являюсь вовсе не я… И даже не Мин Юнги… Что, если Ли Су Хёк таким способом – через меня, точнее, через моё отношение к Юнги – пытается нашими же руками провернуть свои дела со своим братом? Сдвинуть гору, которую сам сдвинуть боится или не может. Что если он знает… Юн моя слабость, что если я лишь пешка в его игре за бизнес. Я резко затормозила, съехав на обочину, потому что сознание начало уплывать в трясину паранойи. Нужно было держаться за факты. – Ли Су Хёк у себя? – Нет, – ответил Пак. – Уехал минут тридцать назад, кажется, вместе со своим… пацаном. Не думаю, что он сегодня сюда вернётся. – Если это Ли Су Хёк, то это хоть как-то имеет логику, – проговорила я уже вслух, структурируя мысли. – Потому что он знает, что между мной и Юнги, видимо, что-то есть. И вероятно это не догадки. Он знает больше, чем просто факт моего к нему влечения. Надо узнать, насколько он информирован. Что у него есть на меня и на него. Пак слегка помолчал, и в этой паузе повис не заданный, но витавший в воздухе с самого утра вопрос. – Юна, я наконец-таки задам его, – произнёс он тихо, без вызова, почти с усталостью. – А что между вами действительно происходит? Я ни разу не видел, чтобы вы где-то оставались вместе. Прости, но я даже не понимаю, что именно мы должны скрыть. Это может быть не моё дело… – Ты совершенно прав, – отрезала я, и голос прозвучал жёстче, чем я планировала. – Это не твоё дело. Ты и так знаешь слишком много. Просто делай то, что должен. Я услышала, как на том конце провода он замолчал – не обиженно, а скорее, отступив. И я сразу поняла, что перегнула. Черт… Хён-щик был не тем человеком, кто был достоин моего гнева. Он был моей отдушиной, моей тихой гаванью в этом аду. Я слегка зажмурилась, почувствовав, как под веками нарастает жар от стыда и усталости, потом выдохнула, позволив плечам опуститься. – Прости, – сказала я уже более мягко, почти шёпотом. – Прости, я… не хотела так. Просто… у нас действительно... Всё сложно. Я даже не уверенна что вообще что-то осталось. Судя по всему. Не важно. Мы должны скрыть всё, понимаешь! Он просто работает в «Эдеме». Ли и так уже знает, но понять что именно, важнее. – Да нет, это ты прости, – тут же, слишком быстро ответил он, и в его голосе снова появились привычные, профессиональные, ровные нотки. – Это не моё дело. Тут, кстати, одно маленькое, но важное волнение в виде женской особи. Есть какая-нибудь информация от Хван Ин Ёпа? Ты вообще с Намджуном связывалась? И тут я поняла. Я напрочь, просто до самого дна своего иссякшего сознания, забыла о том, что где-то в городе перепуганный до смерти ветеринар, избитый пацан из «Эдема» и адвокат, которого мне нужно заполучить во что бы то ни стало, уже несколько часов находятся в информационном вакууме. В моём вакууме. – Блядь, – выругалась я снова, на этот раз с искренней досадой. – Ты что, про него забыла? – в голосе Хён-щика прозвучало не столько удивление, сколько констатация факта. – Да, Хён-щик, забыла. Слишком много событий было за эти сутки. Сначала он, потом Ли Су Хёк, теперь этот ужин… Собери все необходимые препараты. Всё, что может потребоваться. Узнай, какая у него группа крови – антибиотики, лекарства, капельницы. Всё. Я скину адрес. Пересечёмся где-нибудь посередине. Приезжай сам. – Понял. Сколько у меня примерно есть времени? – Нисколько. Ты уже сейчас должен наполнять сумку медикаментами. И… возьми наличку. Перевод будет делать слишком палевно. – Понял. Жду от тебя координат. – И ещё. Проверь камеры. Вчера. В кабинете когда он передавал сумку. Удали. – Понял. Я отключилась, откинула голову на подголовник и сжала руль так, что костяшки побелели. За окном мерцали огни рекламных щитов, окрашивая салон в неоновые пятна. Ли Су Хёк, ты ведь не зря появился. Он никак не входил в мои планы, по крайней мере, не в том ключе, в котором я его представляла. Он был сложной помехой, но не был проблемой. В том обозримом будущем, которое я выстраивала по крупицам, его не должно было быть ещё долго. У меня должно было быть больше времени. К моменту его возможного возвращения, Ким Намджун уже должен был быть на крючке, работать на нас. Точнее, на меня. А сейчас это внезапное появление могло принести гораздо больше сложностей, чем я была готова принять. Но главный вопрос всё ещё висел в воздухе, колкий и неотвязный: насколько Ли Су Хёк информирован о Мин Юнги? И, что важнее, зачем его было отправлять на убой во Вьетнам? Что бы я сделала ход? Но какой именно? Я пока не видела картинки целиком. А для того, чтобы найти хоть какие-то ответы, мне снова нужно было натягивать на себя чужую кожу. Возвращаться в роль, из которой только что с таким трудом выскользнула. Это ощущение… как будто ты каждый раз натягиваешь на себя чужую, тесную, липкую оболочку, а потом сдираешь её до кровавых ссадин и мяса. И каждый раз сдирать становится всё больнее, потому что она прирастает, сплетается с твоим собственным ДНК, врастает в плоть. Я посмотрела на своё отражение в зеркале заднего вида, смутное в полутьме. Чем дольше это всё длится, и чем дальше заходит, тем хуже я узнаю собственные глаза. Чёрт бы тебя побрал, Пак Чимин, как же ты оказался тогда прав. Невозможно не измениться под таким давлением. Рыбы на глубине меняют свою структуру, свою форму, даже цвет. Но, как ни странно, не перестают быть рыбами. И даже наоборот. Они приспосабливаются к этой глубине так, что к ним попросту боятся приблизиться. Только вот цена за это приспособление – уродливое одиночество и кромешная, беспросветная тьма. Я пролистала телефонную книгу. Контакт: «Пак Чимин». Палец задержался на кнопке вызова. Я знала… знала, что он не ответит, но он был единственным в моём списке. Списке, кто мог бы найти Юна, достать даже с того света. Но я пока верила, что шанс вытащить его есть. Другим. Более доступным способом, для всех нас.

***

Голод. Он сводил мне желудок в твёрдый, болезненный узел, и эта тупая судорога отдавалась назойливой дрожью в самых кончиках пальцев. Я не находил себе места, мельтеша между операционным столом, где лежало это полуживое, чужое тело, и своим захламлённым бумагами столом в приёмной. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом в слишком тихой, слишком пустой клинике, которую я своими же руками сегодня обрек на это неестественное молчание. – Хос, перестань мельтешить у меня перед глазами, – прозвучал сдержанный, но натянутый, как струна, голос из-за угла. Намджун сидел на стуле, подпирая голову руками, и выглядел так, будто его собственный мир рухнул. – Раздражает. – Когда я голодный, я нервный, – отрезал я, даже не останавливаясь. – Если я нервный, значит, я голодный. А когда я голодный, я не могу сидеть на месте. Это биохимия, Намджун. Примитивный инстинкт выживания, который твой адвокатский, перегруженный статьями мозг, видимо, уже атрофировал. – Ну, давай закажем доставку. Я тебе весь день об этом говорю. – Какую, блядь, доставку?! – я резко обернулся к нему, разводя руками в беспомощной ярости. – У нас с тобой живой, с позволения сказать, труп лежит! Я оперировал без лицензии, на коленке, чем попало! Кого ты к нам привезёшь? Пиццера? Сушиста? Давай сразу просто сдадимся в полицию, будет честнее! Я подошёл к столу, снова, в который уже раз, потрогал шею пацана, нащупывая пульс. Слабый, нитевидный, предательски упрямый. Пока есть. – Он умрёт, Намджун, – сказал я это уже без истерики, с ледяной, тошной уверенностью, которая поднималась из самой глубины живота. – У меня окончились препараты. У нас кончаются антибиотики. Ему нужна кровь. Он потерял очень много, просто непростительно много крови, и просто умрёт от анемии или сепсиса. Он даже в сознание не успеет прийти, понимаешь? И самое весёлое – куда мы с тобой труп денем? А? Он же не хомячок. Мы же его с тобой под деревом, блядь, не закопаем в парке. Я схватился за волосы, сбивая резинку, и бесцельно прошёлся по кабинету, ощущая, как пол уходит из-под ног от слабости и паники. – Звони своей, этой ведьме, которая тебя в это дерьмо втянула, – выдавил я. – Пусть приезжает, блядь, и забирает его. Я не знаю... Я весь день сегодня не работал. Я отменил всех клиентов. У меня лабрадор с гастритом ждёт, Намджун! Лабрадор! И я ему не могу позвонить и сказать: «Извините, у меня тут человек умирает, перенесём?» Намджун поднял на меня глаза. Взгляд был усталым, пустым, но в нём не было той дикой, животной паники, которая разрывала меня изнутри, заставляя сердце колотиться о рёбра, как птицу в клетке. – У меня нет её номера, – спокойно, слишком спокойно произнёс он. – Куда я, позвоню? – А когда ты его, сука, ко мне сюда вёз, ты о чём вообще думал? – зашипел я, наклоняясь к нему, впиваясь взглядом. – Ты почему у неё ни одни координаты не взял? И почему тогда она не едет, если знает, в какой-то ситуации? Я замер, и в голове щёлкнул новый, ещё более мерзостный виток паранойи, острый и холодный. – Так это её план, что ли, такой был? – прошептал я, чувствуя, как холодеют ладони. – Повесить на тебя труп пацана, чтобы потом прикрыть? И ты сдался и начал на неё работать? Такой расклад, что ли, был? Намджун закрыл глаза, откинул голову назад, чтобы затылком упереться в холодную стену. В его позе было что-то от полной капитуляции, от сдачи всех позиций. – Я не знаю, Хосок. Я не знаю, вообще был ли у неё какой-то план. Я весь день тут, с тобой. Она не звонила. Я тебе по кругу уже это сто раз рассказал. Не выглядело это как какая-то договорённость. Я не знаю, правда, Хосок, не знаю. И мне очень жаль, что я тебя в это втянул. Если он не переживёт эту ночь… – Заткнись, блядь, – резко оборвал я его, но уже без злости, а с какой-то обречённой, братской нежностью. – Я, может, ветеринар, но ветеринар хороший. Я всё-таки в медицинском учился. В институте, на минутку, а не в шараге какой-то. Поэтому он должен выжить. Потому что если он не выживет, то… то тогда всё это было просто бессмысленно. Я снова подошёл к столу, к этому мальчишке, завёрнутому в мои, хосоковские, нестерильные бинты и лейкопластыри. Получился какой-то жуткий, самодельный Франкенштейн, за жизнь которого я теперь отвечал. Я аккуратно поправил повязку на груди, и мои пальцы, такие уверенные с собаками и кошками, предательски дрожали. – Но даже если он переживёт эту ночь, – тихо сказал я, больше себе, чем ему, – завтра… я даже не смогу достать для него нужные препараты. У меня же нет лекарства для людей. Для животных ему не подходит. Он же не собачонка… И в этот момент раздался стук в дверь. Негромкий, но отчётливый. Металлический. По стеклу. Я замрёт, как лань на шоссе, застигнутая фарами. Намджун инстинктивно шагнул к двери, но я опередил его, махнув рукой – сиди тихо, чёрт возьми. Я подкрался к двери на цыпочках, прильнул глазом к узкой, стеклянной жилке на двери. На улице, под жёлтым, больным светом фонаря, стояла женщина. В тёмном, длинном пальто. И не кореянка. Лицо бледное, резкое. – Баба какая-то приехала, – прошипел я через плечо, чувствуя, как адреналин снова вбрасывается в кровь. – Какая? Которая утром, что ли, была? – Нет, это не она, – я всматривался. – Блядь, Джун, она не кореянка. Намджун подошёл, осторожно отодвинул меня и сам глянул в щель. Плечи его слегка опустились, будто с них сняли невидимый груз. – Ну, вот, твоё желание исполнилось, – сказал он без интонации, глухо. – Она приехала. И потянулся к ручке. Я схватил его за запястье – сухое, горячее. – Ты придурок, что ли? Ты нахрен… ты че? Ты откуда знаешь, кто это? У нас с тобой человек лежит! Ты как это объяснять будешь? Что, мол, это мой новый хомяк, просто большой и без шерсти?! Намджун молча посмотрел на меня. В его глазах читалась та самая усталая обречённость, с которой живут неделями. – Это Юна. Я не отпускал его руку. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. – Всё равно не открывай. А если она… а если она не одна? И за дверью раздался голос. Женский. Низкий, спокойный и насквозь пронизанный такой усталой властностью, что не оставалось сомнений – она привыкла, чтобы её слушались. – Да открывайте вы, блядь, дверь уже быстрее. У меня времени мало. Я вам еду привезла. И лекарства. Я выдохнул. Что-то в этом голосе, в этой прямолинейной, грубоватой констатации фактов, подействовало на меня парадоксально успокаивающе. Не было уговоров, не было лжи. Была только необходимость. Я резко щёлкнул замком, пальцы скользнули, и я распахнул дверь. На пороге стояла она. Та самая женщина с рыжими волосами цвета тёмной меди, которую Намджун когда-то описал после их первой встречи. Чон Юна. В живую она казалась выше, холоднее, нереальнее. От неё веяло не просто дорогими духами, а запахом морозной ночи, бензина и чего-то острого, металлического – словно она принесла с собой ветер с пустыря. – Я надеюсь, это не из ближайшей забегаловки лапша, – буркнул я, потому что нужно было сказать что-то, и вырвал из её рук большой, тёплый пластиковый пакет с контейнерами. Запах ттокпокки, кимчи и чего-то мясного, сдобренный кунжутным маслом, ударил в ноздри, и мой желудок предательски, громко заурчал, выдавая мою слабость с головой. Она вошла, не спрашивая разрешения, сняла тонкие кожаные перчатки одним точным движением. Её взгляд – серо-голубой, пронзительный – скользнул по Намджуну, оценивающе, без приветствия, и почти сразу начал исследовать клинику. Она по-хозяйски прошла и словно знала, пошла в кабинет имитированный под человеческую операционную. Я рванул за ней, на ходу всасываю лапшу. В её глазах не было ни ужаса, ни сострадания. Был расчёт. Она подошла ближе, брызнула на руки антисептик и слегка провела пальцами по лицу парня. – Сумка у порога. Там лекарства, кровь, всё что может пригодиться. – сказала она, и её слова прозвучали как отданная подчинённому команда. Я, уже с полным ртом острого, обжигающего рисового пирога, стоял посередине комнаты, жуя и наблюдая за ней. Она осматривала комнату – не как клиент или даже как коллега, а как полководец, изучающий карту местности перед сражением. Взгляд её скользил по полкам, оборудованию, дверям. – Так вообще-то не делается, – проговорил я, наконец проглотив комок. – Он и умереть так мог до утра. Вы где были? Она медленно повернула ко мне голову. Эти серо-голубые глаза изучали меня без тени смущения, будто я был интересным, но неопасным экземпляром. – Ну, для начала, приятно познакомиться, – сказала она ровно, без улыбки. – Меня зовут Чон Юна. – А мне неприятно, – огрызнулся я, но уже без прежнего жара, потому что еда делала своё дело, возвращая мне частичку здравомыслия. – Вы мне весь рабочий день испортили. Будете должны. И мы чуть сами кони не двинули. Милочка, это подсудное дело. Уголок её губ дрогнул на миллиметр – не улыбка, а её далёкое, призрачное эхо. – Простите, что так долго. Были внеплановые дела. Я приехала, как смогла. – Она кивнула на Намджуна. – С таким адвокатом, господин Чон, Вам не грозит тюрьма, за нарушение врачебной этики. Джун закатил глаза, втянул щеки, в своей манере сдержать раздражение. – Сделайте, пожалуйста, всё, чтобы он выжил. Я перестал жевать. Лапша застряла где-то в пищеводе. – В смысле, «сделайте»? А Вы не за ним разве приехали? Чтобы забрать его в… в нормальное место? Она отрицательно, совсем чуть-чуть, качнула головой, и её рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона, колыхнулись, словно пламя в неподвижном воздухе. – Нет. Вам придётся оставить этого парня здесь. Будет слишком много вопросов, если я его увезу в больницу. Поэтому пока он не восстановится, ему придётся побыть вашим пациентом и клиентом, вероятно. Единственным пациентом, господин Чон. Я медленно, очень медленно перевёл взгляд с неё на Намджуна, который просто стоял, держа подушку бублик как автомат, потом снова на неё. Ну блять команда. Ветеринар с соусом на губах и адвокат, что защищается от вредоносной бабищи подушкой. Бедный ттокпокки встал у меня в горле огромным, липким комом. – Шутка смешная, – пробормотал я, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. – А ситуация, я вам доложу, просто охренеть какая страшная. Она смотрела на меня безэмоционально, просто ожидая. Я сглотнул, заставил себя дышать. – В смысле, Вы серьёзно? Вы прикалываетесь, что ли? Я ветеринар. Я не хирург, не доктор, не терапевт для людей! Я кастрацию котам делаю и зубы йоркам чищу! Она сделала шаг вперёд. Я инстинктивно отступил на полшага, осознав, как близко она теперь. Она осмотрела меня с головы до ног – быстрый, сканирующий, совершенно безличный взгляд. – Ну, не знаю по поводу того, хирург вы или нет, – тихо произнесла она, и её голос прозвучал почти ласково, что было страшнее крика. – Но врач Вы действительно от Бога. Будь Вы плохим специалистом, он бы умер сразу, той же ночью. Но парень пережил ночь. И день. И если вы сейчас правильно введёте ему препараты и сделаете вливание крови, я уверена, он проживёт и завтра. А дальше – посмотрим. Она обошла меня, как будто я был просто мебелью, и направилась дальше по клинике, без стука открывая двери. Я, опомнившись, бросился за ней, как пёс за незнакомцем на своей территории. – Послушайте! У меня нет для него места! Как вы себе это представляете? У меня здесь животные! Это антисанитария для такого тяжёлого пациента! Ему нужна отдельная палата, стерильные условия, круглосуточное наблюдение! Она игнорировала моё бурчание, заглянула в одну дверь, потом в другую. И остановилась у маленькой комнатки с вентиляцией, которую я использовал как склад для кормов, старого оборудования и того хлама, на который никогда не хватало времени. Она стояла на пороге, оценивая. – Завтра приедет мой человек, привезёт для него кровать и всё необходимое, – сказала она, поворачиваясь ко мне. Её голос был твёрдым, отчеканенным, оставляющим место не для дискуссии, а только для немедленного исполнения. – Из этой комнаты сделайте для него палату. – Не, давайте не так! – взвизгнул я, чувствуя, что теряю последние остатки контроля над ситуацией, над своим пространством, над своей жизнью. – Я не могу просто так… – А как? – перебила она, и в её голосе впервые прозвучала чистая, не прикрытая вежливостью сталь. – Он будет вашим единственным пациентом. И, точнее, для того, чтобы он стал вашим единственным пациентом, закройте клинику на… назовём это «вип-обслуживание». Не переживайте, я компенсирую все ваши убытки. С лихвой. Вы не потеряете ни вона. Намджун, до сих пор молча наблюдавший за этой сценой, словно за гипнотическим сеансом, наконец заговорил. Его голос был тихим, но в нём пробивалась та самая упрямая жилка принципиальности, которая и привела его в это болото. – Зачем его прятать здесь, если вы можете компенсировать его лечение? Почему нельзя просто отправить его в нормальную больницу? У вас же, судя по всему, есть на это средства. Она повернулась к нему. И в её взгляде, устремлённом на Намджуна, было что-то другое – не холодный расчёт, а усталое, почти человеческое раздражение, смешанное с какой-то горькой иронией. – Мы не можем его отправить в больницу, господин Ким. Вы представляете, сколько возникнет вопросов? У него нет документов. И Вы, господин Ким, его выкупили. Он Ваш, забыли? – Она замолчала и подошла ещё ближе к нему. Я забыл как жевать. Это ёбаный мафиозный экшен, только не в кино, а прям передо мной. – Видите ли, этот мир устроен гораздо более жестоко и сложно, чем вам, с вашими законами и статьями, кажется. Я делаю это не из каприза или желания как-то вас, именно Вас, к себе привязать. А потому что от этих не законных пряток, напрямую зависит его жизнь. И, возможно, – она сделала крошечную паузу, – не только его. Она вздохнула, коротко, и это был первый искренний, уставший, по-настоящему живой звук, который я от неё услышал. – Я знаю, мы с вами начали очень… косо. Криво. Вы сразу попали в самый омут. И я прошу за это меня простить, хотя вряд ли такое сейчас возможно. Но сейчас мне действительно не до перепирательств и объяснений всех тонкостей. В ближайшие дни просто позаботьтесь о нём. Она достала из кармана пальто чёрную, матовую, без каких-либо надписей визитку и протянула её Намджуну. – Если вдруг что-то будет нужно – лекарства, еда, деньги, – связывайтесь сразу напрямую с моим человеком. – Намджун взял карточку. На ней был только номер и имя: «Пак Хён-щик». – Это моё доверенное лицо. Он, естественно, знает о всей ситуации. Вы уже с ним знакомы. Но я очень настоятельно вам рекомендую обоим держать рот на замке, никуда не отсвечивать. И, пожалуйста, – она посмотрела на меня, и в её взгляде было уже не приказание, а просьба, – думайте, прежде чем что-то делать или кому-то что-то говорить. Не берите новых пациентов. Не подпускайте к себе близко людей, которые не вызывают доверия или кажутся подозрительными. Просто… будьте осторожны. Сказав это, она кивнула нам обоим – коротко, по-деловому, как партнёрам, а не как сообщникам, – и направилась к выходу. На пороге обернулась, и её взгляд на секунду, одну долгую секунду, задержался на бледном, почти восковом лице мальчика на моём операционном столе. Что-то промелькнуло в её глазах – тень, вспышка, боль? – и тут же погасло. – И Вы действительно отличный доктор, господин Чон. И вероятно, не менее замечательный друг. Дверь закрылась за ней бесшумно, впустив внутрь порыв холодного ночного воздуха. В клинике воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим, навязчивым жужжанием холодильника для лекарств и моим собственным тяжёлым дыханием. Я стоял, сжимая в руках почти остывший пакет с едой, и смотрел на дверь, за которой растворилась эта странная, ледяная женщина, принёсшая нам и спасение, и новую головную боль. – Ну что, доктор? – тихо, беззлобно произнёс Намджун, разглядывая визитку. – Приступаем к созданию палаты? Готовьтесь к вип-обслуживанию. Я обернулся, посмотрел на него, потом на тяжёлую сумку с лекарствами у двери, потом снова на дверь. Во рту всё ещё стоял вкус ттокпокки – острый, живой, настоящий. – Блядь, – выдохнул я, но уже без злости. С обречённым, почти профессиональным согласием. – Надо же. И мы так просто согласимся? – Хос… у нас нет выбора. Думаешь, мы сможем теперь просто отмотать назад? Это моя вина. Я его принес. – А я оперировал. Так что… ешь и начнем его латать уже человеческими препаратами, я хочу чтобы он когда очнулся, говорил, а не лаял. И я потянулся к сумке с медикаментами. Работы, как ни крути, было ещё – на всю оставшуюся ночь. С слову, пачки денег, что лежали в сумке, меня успокоили и взволновали одновременно. Это либо станет че то-то, что изменит мою жизнь навсегда, но понимать бы в какую сторону.