House pet

После ухода Эбби в доме становится слишком тихо. Теперь Майк замечает это каждое утро: тишина оседает, словно пыль, густая и неподвижная, как только за ней закрывается входная дверь. Он задерживается в дверях дольше, чем нужно, прислушиваясь к тому, как ее шаги затихают на тротуаре, сливаясь с обычным шумом окрестностей. Она не оглядывается, едва машет рукой. Она стала смелой. Или, может быть, она просто научилась справлятся. Проезжает школьный автобус — лает собака. Жизнь продолжается, совершенно не обращая внимания на то, что у Майка такое чувство, будто его грудная клетка вот-вот сожмется. Он запирает дверь, дергает ее на всякий случай. Проверяет дважды, трижды. К четвертому разу у него начинают дрожать руки. К пятому он уже не верит, что проверял. Паранойя не удивляет. Удивляет всепоглощающее, почти удушающее чувство ужаса. Так было не в последний раз. Возможно, по глупости, Майк начал верить, что выздоравливает. Прошел год, и Эбби стала счастливее, чем когда-либо. Его жизнь наконец-то начала двигаться вперед , пусть даже это «движение вперед» и не отличалось ничем особенным, дни сливались в одно целое. И ему стало лучше. У него появились люди, которых он мог поддержать, и люди, на которых он мог опереться. У него была Ванесса. Он спрятал лицо в ладонях. Он дышит — изо всех сил пытается дышать. За веками вспыхивают искры, грудь сжимается, и кажется, будто под кожей прячутся муравьи, кусают, сжирают, заползают в горло. Паника охватывает его быстрее, чем он успевает её остановить. Он давится собственной слюной. Вдох, задержка дыхания, выдох. Этому его научил Джеремайя. И Ванесса часто ему об этом напоминала. Ванесса. Ванесса, Ванесса, Ванесса. Мысли Майка постоянно возвращаются к ней, хотя он и порвал с ней связь — заблокировал ее номер, игнорировал сообщения, которые проскальзывали, до того как он наконец сменил номер телефона. Иногда он видит, как мимо его дома проезжает полицейская машина, но лишь мельком замечает ее, прежде чем задернуть шторы и выключить свет. Он убеждает себя, что это было необходимо. Она была слишком запутана во всем, и ее близость, ее ложь только навредили Эбби. И ему тоже. Не имело значения, сколько раз он видел её лицо — окровавленное, с впалыми глазами, тянущееся к нему в зеркале, пока он не закрывал глаза. Нравится ей это или нет, она была частью этого. Всего. Не имело значения, что когда дом скрипел и воспоминания нахлынули, он мог лишь гадать, не бросил ли он её так же, как и все остальные. Интересно, нуждалась ли она в Майке так же тихо и отчаянно, как он нуждается в опоре, чтобы не сойти с ума? Нет причин об этом думать, но он думает. Каждый день. Он сдерживает стон и поднимает голову к пустому дому. В нем слегка пахло старым кофе и опилками — ремонт был еще не закончен, повсюду виднелись шрамы дома, если знать, куда смотреть. Но он старался не думать об этом. Все снова стало нормальным. Он мог бы быть нормальным. Он нормальный, и поэтому, как нормальный человек, он живет своей жизнью. Он смотрит в стену. Смотрит передачу без звука, чтобы слышать все звуки старого дома: скрип и перепады температуры. Ему даже удается немного поспать, благодаря чему он почти не паникует. Его несколько продуктивных часов заканчиваются тем, что он оказывается в душе, застыв в оцепенении и сдерживая рыдания. Нормальный, напоминает он себе. От пара у него кружится голова, и он вспоминает, что ничего не ел этим днём. Возможно, даже давно. Он упирается об стену и позволяет обжигающей воде обрушиться на плечи. Он до крови натирает руки и умывается, убеждая себя, что единственная жидкость, стекающая по его лицу, — это вода из душевой лейки. Вопреки своему желанию, его мысли снова возвращаются к Ванессе. Он вспоминает её нежные прикосновения, её доброту и то, как она оставалась рядом с ним даже после хаоса прошлогодних событий. Она была с ним три недели назад, до самого момента, пока он её не бросил. Смущенный, он регулирует настройки, пока вода не становится холодной и все тепло не покидает его конечности. Майк не заслуживает думать о ней, по крайней мере, в таком ключе. Он лицемер; он всегда подавляет мысли о ней, пока это не помогает ему отвлечься и почувствовать себя неловко. Стыд бурлит в его животе, даже после того, как он выключает воду и, шатаясь, идет в свою спальню, плотно обмотав полотенце вокруг пояса. Он бросает взгляд на часы и ругается. Эбби должны были забрать пять минут назад. Он чуть не падает на свою — теперь уже одетую — задницу, пытаясь натянуть спортивные штаны. Только-только штаны налезли на него, как вдруг он что-то слышит: Звук едва отличим. Едва слышный шорох, который можно спутать с шелестом листьев об бетон или с грубыми, нестрижеными листьями кустов, касающихся дома. Майк замирает. Все мышцы напрягаются, в голове вспыхивают старые тревожные сигналы. Не паникуй, думает он. Это всего лишь звук. Дома издают звуки. Мир полон звуков. Он чувствует себя глупо, всего на секунду, пока не слышится другой шум. Достаточно громко, что бы это была паранойя, прямо за окном. Его сердце так ударяет по груди, что его тошнит. Инстинктивно он хватает алюминиевую биту, лежащую на полу рядом с кроватью. Он убеждал себя, что делает это ради душевного спокойствия и что ведет себя нелепо. Его хватка влажная от пота, пальцы побелели от напряжения, сжимая рукоятку. Нет, нет — он не может этого повторить. Они не могли вернутся. Их больше нет, остались только воспоминания, только теперь они где то там. Они вернулись, они реальны и находятся за окном его спальни. Ужас охватывает его, он почти впадает в бред и направляется к входной двери. Он медленно открывает её, но ничего сразу не бросается ему в глаза. На улице ещё светло. Он приоткрывает дверь и выходит наружу, прохладный воздух обжигает кожу. «Кто там?» — его голос хриплый, едва различимый. Шорох усиливается. Что-то движется в кустах. У него бешено колотится пульс. Бита кажется тяжелой, неупровляемой, словно она принадлежит кому-то более храброму. Кому-то более уравновешенному. Но он ни то, ни другое. Майк всегда был трусом; все, что он делает, это убегает, отталкивает людей. Он — ничто. Он всего лишь испуганный маленький мальчик, который видит, как его младшего брата забирают прямо у него на глазах. Майк не думает. Вдумчивость — это роскошь, которую страх не позволяет. Его тело помнит ночи, проведенные в бегах, прятках, борьбе с существами, которые вообще не должны были двигаться. Он размахивает руками. Тупой удар. Раздается глухой треск, стон боли, из листвы вываливается какая-то фигура. Снова. Он снова замахивается, пока фигура не перестает двигаться, пока он сам не начинает пошатываться назад, тяжело дыша, бита все еще поднята, а мозг изо всех сил пытается прийти в себя. Не металл. Не пластик. Кровь, темная и свежая, спутывает темные волосы. «Ох, твою мать», — выдыхает Майк. Мужчина лежит распростертым на земле, его длинные конечности неестественно переплетены. Человек в самом хрупком, ломком смысле этого слова. Он смотрит на человека у своих ног, его взгляд скользит вверх по тонким ногам и к пугающе знакомой рубашке. И значку. И лицу сознание ударяет, словно отложенный афтершок. Майкл Афтон. Конечно же, это должен быть Майкл-блядский Афтон. Именно он. Из всех людей. Здесь. На моей лужайке. Без сознания. Почему он здесь? Как долго он наблюдает? Это обман? Он притворяется мертвым? У него слишком много вопросов, которые он даже не может сформулировать. Впрочем, он и не мог их озвучить, учитывая, что Майкл, возможно, был мертв посреди дня на его лужайке. Майк огляделся, ожидая услышать полицейские сирены, услышать соседей, что-то еще. Но ничего. Только тихая улица и бессознательное тело у его ног. Он быстро опускается на колени, колеблясь всего секунду, прежде чем прижать два пальца к шее мужчины. Пульс есть. Слишком медленный, но есть. Облегчение и ужас смешались в его животе. Он не может оставить его здесь. Вызов полиции только вскроет все карты, и он сомневался, что кто-нибудь поверит ему, если он попытается объяснить ситуацию. Эй, я знаю, что у меня есть история неспровоцированных нападений, но поверьте мне, я ударил этого парня, потому что он виновен во многих смертях, а также является сыном Уильяма Афтона, того самого, кто убил шестерых детей и создал роботов-убийц. Это объяснение кажется нелепым даже ему самому, ведь ему пришлось через всё это пройти. Он не уверен, попадёт ли он в тюрьму или в психиатрическую больницу. И то, и другое окажет наихудшее влияние на Эбби. Блять. Эбби. Она все еще в школе, ждет Майка, который обещал сводить ее за покупками для ее нового проекта. Ему хочется просто уйти, но… он не может просто позволить Майклу очнутся здесь. Тот уже однажды сбежал, оставив слишком много вопросов без ответа и вызвав паранойю Майку. Если Майкл следил за домом так долго, как подозревает Майк — недели, когда он игнорировал посторонние звуки и предчувствия, — то… Он не может уйти. Он уже слишком много знает и уже показал, что ему плевать, жить им или умереть. На самом деле, он, вероятно, предпочёл бы, чтобы Майк и Эбби умерли. Позволить ему снова сбежать — ужасный, тупейший поступок. Майк уже достаточно таких сделал. Молясь, чтобы никто из соседей не выглянул наружу, Майк затаскивает безжизненное тело внутрь. Майкл оказался легче, чем он ожидал, чувствуя угловатость тела и кости под пиджаком, но усилия все равно оставляют у него жжение в руках и прерывистое дыхание. Он полунесет, полутащит его по коридору и бросает на пол в гостиной, подальше от окон. Майкл не шевелится. Майк начинает ходить назад-вперед, дергая себя за волосы. Думай, думай. Ты не можешь позволить себе расслабится. Не в этой ситуации, ты зашел уже слишком далеко. Он берет аптечку из ванной и делает все, что может, для обработки раны. Он ложится ровно на пол и прижимает чистую марлю к ране, морщась, когда Майкл тихо стонет. «Прости», — бормочет он, уже двигаясь. В гараже есть веревка. Он связывает Майклу запястья за спиной узлами, которые смутно помнил со старых работ, проверяя их два-три раза. Он колеблется, затем связывает и его лодыжки. В конце концов, Майкл оказывается связанным и лежащим на полу спальни Майка. Он убеждается, что шторы задернуты, прежде чем прислониться к стене, бита все еще находится в пределах досягаемости. Он наблюдает за дыханием потерявшего сознание мужчины и начинает терять контроль над собой. Майкл Афтон — сын чудовища, тот, кто неправильно улыбается, неправильно говорит и двигается, как роботы, среди которых он, несомненно, провел свою жизнь. Он тот, кого здесь быть не должно, но все это кажется таким неизбежным. «Что ты, черт возьми, со мной делаешь?» — шепчет Майк, не понимая, с кем разговаривает. Как и ожидалось, Майкл не шевелится. Майк не знает, хочет ли он, чтобы тот когда-нибудь проснулся , но он также не хочет думать о том, чтобы потенциально убить его. Возможно, он напуган, не в состоянии соображать и полон отчаяния, но он не хочет убивать. Или умереть. Если Майкл очнется, он может попытаться убить Майка. Или, что еще хуже, Эбби. Его взгляд прикован к лицу Майкла. К его спокойному выражению лица. « Ты причинил мне столько страданий, — думает Майк. — Какое право ты имеешь так выглядеть?» Ему скрутило живот. Через мгновение он поднялся на ноги. В голове Майка промелькнуло лицо Эбби — она ждала у обочины, прижимая рюкзак к груди, стараясь не выглядеть разочарованной. Чувство вины было настолько сильным, что глаза защипало. «Я быстро справлюсь», — говорит он пустой комнате. Он осторожно передвигается по дому. Еще раз проверив дверь, он направляется на кухню. Там на него смотрит стационарный телефон, прикрепленный к стене. Майк не пользовался им уже несколько недель, но теперь он благодарен ему так, что у него дрожат руки. Он поднимает трубку. В тишине раздается громкий, монотонный, непрерывный гудок, от которого мурашки бегут по коже. Он неуклюже набирает номер по памяти. Звонок раздается один раз. Два раза. «Здравствуйте?» — голос Джеремаи потрескивает в трубке. «Джеремайя», — выдыхает Майк, чувствуя, как быстро его охватывает облегчение. ,«Привет, привет.. это я». «Майк? Ты в порядке?» Майк понимает, что у него нет ответа. Диссоциация сжимается на краю его подсознания, а нежная забота в вопросе Иеремии едва не сводит его с ума. «Да. Да, я…» — Он запинается, взгляд снова скользит по коридору. «Я в порядке. Просто… кое-что случилось. Ты можешь… можешь забрать Эбби из школы? Может, оставишь её на несколько часов?» Наступает пауза. Майк практически слышит тревогу в напряженном молчании. Это не обязательно подозрительно, просто осторожно. Когда Джеремайя говорит, слышиться его напряжение. «Конечно, — говорит он. — Всё в порядке?» Майк крепко зажмуривает глаза. «Да. То есть… нет. Я не знаю. Мне просто нужна помощь прямо сейчас». «Она у меня. Не волнуйся», — отвечает Джеремайя таким тихим голосом, что Майк чуть не рыдает. «Ты мне ничего не должен — даже не пытайся это сказать, я знаю, что ты сейчас это скажешь. Просто… ты всегда можешь рассказать мне, что происходит». Майк что-то бормочет в знак согласия и быстро, отчаянно благодарит, прежде чем повесить трубку. Он не хочет говорить ничего, о чем потом пожалеет, хотя ему кажется, что он уже пожалел. В глубине души он сожалел, что не рассказал Джеремаи. Джеремайя бы помог. Он бы поверил Майку, утешил бы его. Он бы знал, что делать. Но к тому моменту, как слова уже сорвались с языка, он уже повесил трубку, гудок снова зазвонил. Он осторожно ставит трубку на место, словно любое резкое движение может разрушить тот небольшой контроль, который у него еще остался. Эбби в безопасности. По крайней мере, пока. Она далеко от дома и всех его проблем. Майк медленно возвращается в спальню. Майкл не двигается. Его голова повернута набок, ресницы касаются слишком бледной кожи, рот слегка приоткрыт, словно он затаил дыхание. Что-то тревожит в его умиротворенном виде. Связанный, лишенный всякой угрозы. Внезапно это становится невыносимо, и Майк садится в нескольких шагах от него, облокотившись на колени, и смотрит куда угодно, только не на него. Майк сидит в нескольких футах от него, положив биту себе на колени. Проходят минуты. Майку хочется снова проверить пульс Майкла, когда он слышит тихий шум. Тихий, прерывистый стон — не совсем страх. Скорее боль. Его глаза приоткрылись, и Майк затаил дыхание. Тишина. Ужасная, ужасная тишина. Майкл поерзал и тут же замер, когда до него дошло, что его сковывают. Он дрожащим голосом выдохнул и быстро заморгал. Майк видит тот самый момент, когда тот приходит в себя, тот самый момент, когда его стеклянный, неподвижный взгляд становится острым. Несмотря на то, что Майкл связан, Майк крепче сжимает биту. «Не двигайся», — говорит Майк, и взгляд Майкла мгновенно переключается на него. Он тут же двигается, потому что, конечно же, он это сделает. Это почти незаметно: то, как он сгибает запястья, резкий вдох через нос, не отрывая взгляда. Затем следует раздраженное ерзание, которое вызывает у Майка приступ иррационального страха. Майкл стонет. «Что ты…» — Его голос дрожит. «Почему я…» «Не двигайся», — резко повторил Майк, голос его прозвучал резче, чем он хотел. Майкл замер, зрачки расширились. «У тебя, вероятно, сотрясение, и ты связан. Движение только усугубит ситуацию». Нахмурив брови, Майкл искажает выражение лица, принимая раздраженный и обиженный вид. Его взгляд скользит по комнате — закрытые шторы, незнакомая планировка, бита в руках Майка. Майк практически слышит стук биты, пока Майкл изо всех сил пытается угнаться за своим мозгом. «Ты меня ударил», — наконец, с обвинением говорит Майкл. «Ты был в моих кустах». «Это не значит, что ты имеешь право разбить мне череп», — хнычет Майкл, повышая голос. Он неловко ерзает, издавая раздраженный звук. «Развяжи меня». Майк даже не задумывается об этом. «Нет». Глаза Майкла сужаются. На долю секунды на его лице мелькает что-то — гнев, недоверие, что-то грубое и резкое, — но так же быстро это сменяется хмурым выражением лица, которое выглядит… почти по-детски. Его нижняя губа выпячивается. Он выглядит по-настоящему оскорбленным, и Майк на мгновение ошеломлен. «Я ничего не собираюсь делать», — говорит Майкл. Затем он морщится, словно не верит собственной лжи. «Просто дай мне… ннх, просто развяжи меня». Он извивается, как рыба, и Майк встает. Он склоняется над Майклом, замечая, как у мужчины дергается лицо. «Прекратите двигаться». Майкл так и делает. Это происходит мгновенно — неестественно быстро, словно по щелчку выключателя. Его тело обмякает на ковре, дыхание по-прежнему поверхностное, но уже не такое судорожное. Его взгляд прикован к лицу Майка, широко раскрытый и яркий, от которого у Майка мурашки по коже. Тишина затягивается. Майку это ужасно не нравится. «Хорошо», — говорит он после небольшой паузы, в основном потому, что ему нужно что-то сказать. Сердце всё ещё бешено колотится в груди. «Видишь? Ты можешь выполнять инструкции. Это уже начало». Майкл нахмурился. «Т-ты ведёшь себя грубо», — пробормотал он. «Это ты меня преследовал». «Едва-едва!» — настаивает Майкл, повышая голос. «Я просто…» — Он замолкает, сердито глядя на Майка. «Развяжи меня». Майк беспомощно фыркает. «Думаешь, я передумаю, если ты будешь повторяться? Да ладно, чувак». Майк приседает, игнорируя вздрагивание Майкла. «Что ты делал в моих кустах?» Взгляд Майкла стал еще ярче. Раздраженный Майк приседает, хватает его за волосы и поднимает голову. «Ответь мне». «Перестань!» — воскликнул Майкл, извиваясь. Он неуверенно улыбнулся и снова уставился на Майка, когда тот отпустил его. «Я не обязан тебе отвечать». «В каком-то смысле да. Но я тебя связал, и могу в любой момент вызвать полицию». «Но ты этого не сделал. Ты испугался», — нараспев произносит Майкл, на его страдающем лице читается злорадство. «Нападение. Ты напал на меня и похитил. Бедная маленькая Эбби, ей достался сумасшедший…» Майкл вскрикивает, когда Майк резко поднимает его голову. «Не называй её имени», — рычит Майк. Он знает, что должен сохранять спокойствие, но одно лишь упоминание младшей сестры приводит его в ярость. «Отпусти меня», — шепчет Майкл. «В сотый раз повторяю: нет. Ты ответишь на мои вопросы». Дыхание Майкла становится прерывистым. Его взгляд то опускается, то поднимается, словно он оценивает, насколько далеко он может зайти, прежде чем Майк окончательно сорвется. Майк, встревоженный, медленно выпрямляется, создавая дистанцию ​​между ними. Он ставит биту к стене. Взгляд Майкла следит за каждым его движением — ему нужно чувствовать, нет, выглядеть так, будто он контролирует ситуацию. «Ты не убедишь меня тебя отпустить», — говорит Майк. Майкл слабо фыркнул. «Меня бы это не удивило». «Ты не контролируешь ситуацию, как хотел бы», — отвечает Майк. Он скрещивает руки, пытаясь удержаться на ногах. «Ты ранен. Ты связан. И ты пришел сюда не просто так, но ты просто ходишь вокруг да около, как будто я в конце концов всё не разузнаю. Так что перестань играть в игры». Челюсть Майкла напрягается. Его взгляд скользит к потолку, затем к углу комнаты, куда угодно, только не на Майка. «Это не игра», — бормочет он. Наконец он снова смотрит на Майка. «Я решил тебе не отвечать». Он ведёт себя как непослушный, избалованный ребёнок, задирает нос и кривит губы. Майк смотрит на него, ожидая развязки, которой так и не следует. «Отлично», — бормочет он. — «Это очень любезно с твоей стороны». У Майкла дергается губа. Он выглядит почти довольным — глаза сверкают чем-то острым и недобрым, словно он одержал небольшую, личную победу. Он снова ерзает, на этот раз намеренно, проверяя канаты с преувеличенным дискомфортом. «Тебе не стоило меня бить», — жалуется он. «У меня болит голова. Твоё… гостеприимство, оставляет желать лучшего». «Ты проник ко мне во двор, — резко говорит Майк. — Ты там прятался. Следил за моим домом». «Я стоял», — слабо возражает Майкл. «В моих кустах?» «Да! А потом ты набросился на меня, как сумасшедший, с битой в руках». Майк выдыхает через нос, испытывая искушение указать на то, что Майкл стоял не в кустах, а скорее жутковато присел на корточки. Но он этого не сделал. Он знает, в какую игру играет Майкл — он тянет время, пытаясь отвлечь Майка от действительно важных вещей. Его дыхание, медленное и размеренное, именно такое, какое ему всегда рекомендуют психотерапевты, совершенно не успокаивает его. «Почему, — осторожно начинает он, — ты вообще был рядом с моим домом?» Майкл наклоняет голову, как птица, затем морщится от боли, обиженный. «Ты ведёшь себя слишком агрессивно». «Это не ответ». «Я тебе ничего не должен». Майк потирает лицо обеими руками. Ничего не получится. Каждый инстинкт подсказывает ему, что это неправильно — вся эта ситуация, то, как Майкл постоянно его провоцирует, и то, как пульс никак не утихает. «Ты что, хочешь, чтобы я поверил, что ты просто… забрел на мою территорию?» — спрашивает Майк. «После всего этого?» Губы Майкла кривятся. «Ух ты. Прямо параноик?» «Ты — Афтон». — А ты не привёл себя в порядок, — парирует Майкл, затем щурится. — Где твоя рубашка? Майк замирает. «Что?» Взгляд Майкла медленно и обдуманно скользит вниз, а затем снова поднимается. Его улыбка становится злой. «Твоя. Рубашка. Я думал, это у меня сотрясение, но, видимо, ты даже не можешь вспомнить, как правильно одеваться». Жар приливает к шее Майка. Он был слишком занят паникой, чтобы заметить, что после душа так и не стал вдумыватся. Он крепче сжимает руки. «Это не имеет значения», — сухо отвечает он. Послышалось неубедительное гудение. «От этого вся история с похищением становится ещё страшнее». «Я не…» У Майка сжимается желудок. «Я тебя не похищал». «Нет? Ты связал меня в своей спальне против моей воли. После того, как избил меня. Я почти уверен, что это считается», — сладко дразнит Майкл. «Ты меня преследовал», — раздраженно повторяет Майк. «Я не знаю, почему ты это делал, но я не позволю тебе просто так уйти отсюда без ответов». Майкл смеется — тонкий, прерывистый смех, который тут же переходит в болезненный стон. Он крепко зажмуривает глаза, сжимает челюсти, затем снова открывает их, сверля взглядом. «И что?» — выплевывает он. «Ты просто собираешься держать меня здесь?» «Да», — говорит Майк, прежде чем успевает себя остановить. Слово повисло в воздухе, тяжело давя на плечи. Майкл стоит прямо, как струна, глядя на Майка. Смотрит по-настоящему, искренне ; что-то отвратительное мелькает у него в глазах, и на лице появляется дикая ухмылка. «Вау. Так уверен в себе». Майк напрягается. «Я не отпущу тебя, пока не узнаю, зачем ты здесь был». Улыбка Майкла становится всё более резкой, в его насмешливом голосе слышится яд. «Лучше умру, чем стану твоим маленьким домашним питомцем». Эти слова задели Майка сильнее, чем он ожидал. В его сжатой груди вспыхнула ярость, горячая и мгновенная. «Дело не в этом», — резко выпалил он. «Похоже на то», — протяжно произносит Майкл. «Что, ты можешь мне сказать, когда я смогу есть? Когда я смогу спать? Когда мне разрешат двигаться?» Майк открывает рот, а затем снова закрывает его. Майкл наблюдает за ним с тревожной сосредоточенностью, словно записывает каждую реакцию, каждую трещину. Он выглядит… полным энергии. Живым, и это вызывает у Майка глубокое беспокойство. «Ты совсем свихнулся», — бормочет Майк. Выражение лица Майкла мелькает — всего на секунду. Что-то неприятное проскальзывает, прежде чем скрыться за усмешкой. «Разве не все мы такие?» Между ними повисает густая, кислая тишина. Майк с гнетущей уверенностью понимает, что этот допрос провалился. Майкл не настолько напуган, чтобы говорить. Наоборот, ему это нравится — нравится нажимать на кнопки, проверять границы дозволенного. «Я выйду», — легкомысленно продолжает Майкл. «И когда выйду, я расскажу копам всё. Нападение. Похищение. Незаконное лишение свободы». Его глаза блестят. «Им это понравится». Челюсть Майка напрягается. «Думаешь, они тебе поверят?» Майкл пожимает плечами, насколько позволяют канаты. «У тебя есть послужной список. У меня травма головы. А у тебя до сих пор нет рубашки». Он ухмыляется. «Не очень-то тебе подходит, Майк». Комната кажется меньше. В ней жарче. Сердце Майка колотится так сильно, что у него звенит в ушах. «Ты никуда не уйдешь», — повторяет он. Майкл откидывает голову на ковер, глаза полуприкрыты, улыбка ленивая и раздражающая. «Посмотрим».