House pet

Майк не помнит, как сел в машину. В один момент он смотрит на Майкла — связанного, бодрствующего, с таким взглядом, словно каждый вдох вызывает его неприязнь, — а в следующий — вцепляется в руль, костяшки пальцев белеют от напряжения, фары прорезают вечерний свет. Тишина в машине почти хуже, чем тишина в доме. Он точно знает, где в доме опасность: она сидит на полу в своей спальне, связанная и разъяренная. Здесь же опасность повсюду. Опасность впилась ему в ребра, ползет вверх по позвоночнику, грызет основание черепа. Она смотрит на него с другой стороны улицы и гудит вокруг него, перекликаясь с оглушительным шумом города. После захватывающего и совершенно бессмысленного разговора с Майклом Майк решил уйти. Это было не самое умное решение — далеко не самое — но если бы он провел в присутствии Майкла еще хоть секунду, он мог бы задушить Майкла. Или себя. Казалось, у этого человека был какой-то странный чит код, который автоматически подсказывал ему лучший способ разозлить Майка; одна-единственная фраза из его уст заставляла лицо Майка краснеть а гнев усиливаться. Если бы он был менее строгим — или более снисходительным — человеком, Майк, возможно, был бы впечатлен. Он вздрагивает, когда сзади сигналит машина, и смутно узнает зеленый свет впереди. Он нажимает на газ и пытается мысленно вернуться в нормальное состояние. Его мысли переполнены; он чувствует себя так, словно застрял в толпе, не в силах слышать, чувствовать, определить, не преследует ли его кто-нибудь. Сосредоточься . Он заставляет себя вдохнуть. Он просто берёт еду. Ради Майкла. Потому что, судя по всему, теперь это его жизнь. Эта мысль горька и нелепа. Он понятия не имеет, что ест Майкл. Что он может есть. Если вообще ест. «Отлично», — бормочет он в лобовое стекло. «Блестящий план, Майк. Похитить мужика, а потом понять, что ты не знаешь, есть ли у него аллергия на хлеб». Он пытается представить, как Майкл ест что угодно. Он воображает, как Майкл крутит вилку, чтобы съесть спагетти, как пачкает руки, поедая пиццу, как небрежно окунает ложку в миску с мороженым. Ни один из этих вариантов не кажется правильным. В представлении Майка, Майкл скорее ест опилки, чем настоящую еду. Проблема в том, что Майкл кажется таким маленьким — нет, не совсем маленьким, просто… уменьшенным. Пустым. Легким, и это кажется неправильным. Словно кто-то вырвал части него, оставив лишь оболочку. От одной мысли об этом у Майка сжимается желудок. Это не чувство вины, а что-то досадно близкое к нему. Вся ситуация просто абсурдна. Теперь он каким-то образом обязан заботиться о взрослом человеке. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы понять, как ухаживать за Эбби, и он до сих пор с трудом справляется с уходом за собой большинство дней. Теперь Майку приходится кормить жуткого, насмехающегося, получившего сотрясение Афтона, связанного в его спальне. Он стонет, закрыв лицо руками. Ему следовало спросить. Этот идиот должен был ему сказать . Или что-то в этом роде. Должны быть инструкции на такие случаи — как поступить с человеком, которого ты похитил, и который к тому же пытался убить тебя и твою младшую сестру. Если бы такая инструкция существовала, он бы ухватился за её, не задумываясь. Знак «Стоп» впереди на мгновение расплывается. Майк усиленно моргает. Что ему вообще можно съесть? Суп? Бутерброды? Что-нибудь мягкое из-за сотрясения мозга? Что-нибудь безвкусное, потому что Майкл выглядит так, будто от легкого ветерка его может стошнить? В тихом салоне громко щёлкает поворотник, когда он поворачивает на Главную улицу. Он проезжает мимо продуктового магазина, сбавляет скорость, затем передумывает и продолжает ехать. Он не знает, что купить, с какого ряда даже начать. У Майкла может быть аллергия на что-нибудь, или он может отказаться есть, или есть слишком быстро и вырвать на ковёр. Он корит себя за излишние размышления. Ему нужно что-то простое. Базовое. Мягкое. Что-то, с чем справится даже связанный идиот с травмой головы. Его машина медленно въезжает на территорию какого-то случайного заведения быстрого питания. Он отказывается чувствовать себя виноватым — Майкл не заслуживает изысканного обслуживания, а Майк сейчас не в том состоянии, чтобы готовить. Его взгляд скользит к меню, он бегло его просматривает. Что нравится Майклу? Он понятия не имеет. Ему следовало спросить — нет, Майкл бы не ответил. Он почти никогда никак не отвечает, разве что оскорблениями, угрозами или этой раздражающей ухмылкой, от которой Майку хочется… Раздается треск из динамика. «Привет, добро пожаловать в "Bun Busters" ! Заходите, когда будете готовы». Майк вздрагивает. У него перехватывает дыхание. «Э-э… ​​да. Можно мне…» Он замолкает. «Простой бургер. Просто… хлеб и мясо. Без добавок». В этом варианте кажется, что это самый безопасный вариант. Самый неприятный. «И… картошка фри». «А что насчет напитка?» Майк колеблется. «…шоколадно-арахисовый коктейль?» Честно говоря, он берет его только для себя. Последовала пауза, затем последовало чрезмерно радостное подтверждение. Он подъехал ближе. Запах обрушивается на него, как только пакет передают через окно — теплый, жирный, несомненно, приятный. Желудок урчит, но чувство вины в груди вспыхивает так резко, что мгновенно утоляет голод. Он и не заметил, как давно сам не ел. Он не зацикливается на этом. Он съезжает на обочину, ставит сумку на пассажирское сиденье, неуклюже пристегивает ремень безопасности и уезжает. Он думает о рабочих и выражении их лиц. Смесь жалости и отвращения. Майк Шмидт снова в деле, выглядит так, будто не спал с 90-х. Ещё одна мысль безжалостно обрушивается на него. Эбби. Его руки рефлекторно сжимают руль, и он представляет, как она входит в дверь и видит веревки, убийцу, кровь. Нет. Она у Джеремаи. Она в безопасности. Она не вернется домой еще несколько часов. У Майка есть время. Но что он ей потом скажет? Что он должен ей сказать? Эй, Эбби, не волнуйся насчет странного мужчины в моей комнате. Да, он связан. Да, он пытался нас убить. Нет, он не опасен. Ну, он опасен. Но все в порядке. Я его ударил. Нет, тебе нельзя к нему приближаться. Нет, не зови Джеремаи. Его так сильно передёрнуло, что у него заболела шея. Она уже знает, что Майк иногда ведет себя странно — паникует, отвлекается, забывчив в неудачные дни. Но теперь она старше, закалена горем и травмами. Она стала проницательнее. Она заметит, что что-то не так. Она всегда это замечает. Она будет смотреть на него своими большими глазами, задавая все вопросы, на которые он не сможет ответить. Ему придётся выбирать между защитой и запугиванием, и оба варианта окажутся провалом, к которому он не готов. У него болезненно сжимается горло. Он вытирает вспотевшую ладонь о джинсы. «Разберусь, когда вернусь домой», — бормочет он, повторяя то же самое каждый раз, когда не может придумать план. Он почти боится возвращаться. Боится увидеть, что с Майклом могло случится за последние пятнадцать минут. Он с трудом подавляет тревогу и продолжает ехать. Вдали он видит хозяйственный магазин и колеблется. Возможно, ему следует подготовиться.

***

У него расколота голова. К сожалению, не в буквальном смысле. Было бы почти предпочтительнее, если бы боль была чем-то осязаемым и физическим, например, череп треснул, как яйцо, вместо… этого. Эта пульсирующая, влажная, тошнотворная боль. Каждое сердцебиение – как удар молотка. Каждый вдох – искрится в лёгких. Майкл смотрит в потолок. Зрение размывается. Двоится. Искажается. Он ненавидит потолок. Он ненавидит эту комнату. Он ненавидит веревки, которые впиваются ему в запястья. Он ненавидит Майка. Он особенно ненавидит Майка. Эта мысль, теплая и злобная, сквозит где-то за его пульсирующими глазами. Майк со своей дурацкой битой, дурацкой паникой, дурацким дрожащим голосом, твердящим ему не двигайся, буд-то Майкл — это какая-то не по слушная собака. Он не собака и не домашнее животное. Майкл — настоящий мастер. Он всё знает и всё умеет, теперь, когда наконец-то научился думать. В доме теперь тихо. Майк ушел. Майкл знает это, потому что слышал дверь, машину, отдаленный гул какого-то дурацкого двигателя. Он знает это, потому что Майк был повсюду — взволнованный, тревожный, злой — а потом вдруг перестал быть таким. Теперь, без своей непрекращающейся болтовни, Майкл может думать. Он дергает за наручники на запястьях. Они не двигаются. Хорошие узлы. Раздражающе хорошие узлы. Майк совершенно ни на что не способен, но, видимо, связывать людей, как скот, к ним не относится. Он хихикает над собственной шуткой, смех сменяется разочарованным стоном боли, когда он резко пронзает его череп. Запястья болят, и он чувствует, как кожа натирается до крови. Ещё один повод отругать Майка. Какой ужасный, ужасный тюремщик, такой бессердечный. Ты так обращаешься с Эбби, Майк? Как будто она ничего не значит? Майкл медленно и размеренно двигается, проверяя амплитуду движений в ногах. Лодыжки крепко связаны, веревка затянута с той бешеной эффективностью, которую может вызвать только настоящий ужас. Глупый, испуганный Майк. Он представляет себе выражение лица Майка, когда тот проснется и обнаружит его на свободе. Широко раскрытые глаза. Открытый рот. Дрожащие руки. Может быть, он попытается достать биту, прежде чем поймет, что она уже в руке у Майкла и обрушивается на него опять, опять, и опять! Кровь лилась бы на них обоих, звук треска плоти и костей разносился бы по пустому дому. Возможно, вернулась бы маленькая Эбби, а еще лучше – Ванесса, ставшая свидетельницей жестокого избиения их любимого Майка. Он прерывает свои мечтания, снова разминая лодыжки. Они кажутся более расслабленными, хотя и впиваются в кожу. Боль, потом еще боль, потом резкий щелчок — нет, не кость, а верёвки. Растягивающиеся волокна. Он работает медленно, методично, впиваясь стопой в ​​ковер, скручивая его, пока жжение не превратится в нечто непрерывное и онемевшее. Он делал это раньше. Больше раз, чем Майк мог себе представить. Он игнорирует все, что его раздражает. Ковер. Веревки. Свое сердцебиение. В комнате чувствуется слабый запах Майка — металл, моющее средство, пот. Он витает в воздухе и раздражает, не отпуская. Сначала соскальзывает одна петля, потом другая. Он ухмыляется сквозь стон. Победа ощущается во рту с металлическим привкусом — возможно, крови. Или адреналина. Или легкой, затяжной горечи от того, что именно руки Майка связали его. Идиотские, идиотские руки. Майклу не терпится раздавить их ногами. Последний узел развязывается после резкого рывка, и он делает глубокий вдох, лодыжки наконец освобождаются, ноги поджимаются к телу. По икрам пробегает онемение. Он дрожит. Слишком просто. Майк действительно такой же глупый, каким кажется. Майкл медленно и кошачье потягивается, позволяя крови прилить к ногам. Голова резко кружится. Комната искажается. Перед глазами мелькает белый свет. На секунду ему кажется, что он снова может потерять сознание, и это бесит его больше всего. Майку не суждено победить. Майкл останется в сознании. Он переворачивается на спину и впивается ногтями в ковер, ощущая его шероховатую текстуру и жжение в кончиках пальцев. Его запястья все еще связаны за спиной — это раздражает, но терпимо. Разберется с ними позже. Важно то, что, как и все остальные, Майк недооценил его. Майк с его прерывистым дыханием, слишком большим сердцем и мягким голосом, который дрожит от страха. Майк, который велел ему остановиться , и Майкл остановился. Не задумываясь. Не желая этого. Воспоминание вызывает жар, пробегающий по затылку Майкла. Глупый. Слабый. Жалкий. Он поджимает пальцы ног, проверяя, насколько расширенно он теперь может двигаться. Достаточно, чтобы сесть. Достаточно, чтобы перевернуться. Он резко и неуклюже движется вперед, лоб чуть не ударяется о колени. Комната снова дергается — стены прогибаются, пол вибрирует, словно дышит под ним. У него переворачивается желудок. Он тяжело сглатывает и скалит зубы, глядя в никуда, на головокружение, на веревки, на Майка за то, что тот с ним это сделал. Майк. Майк. Майк. Его имя пульсирует в голове Майкла с каждым ударом сердца — пульсирует, Майк, пульсирует, Майк — словно заклинание. Словно проклятие. Словно молитва. «Я убью тебя», — думает Майкл. «Ты умрешь. Умрешь, как Отец. Ты умрешь, как и должно было случиться, от моих рук». Он садится на корточки, выпрямляясь, пока не садится полностью. Плечи ужасно болят, но он игнорирует боль. Комната кружится, как медленно движущийся аттракцион в парке развлечений — наклоняется, взгляд теряет фокус. Он быстро моргает, пока тошнота не утихает настолько, что стены перестают дышать. Ничего острого не видно. Даже на столе. Майкл хмурится, увидев отсутствие ножниц, и его взгляд скользит к двери. Он мог бы пойти на кухню. Может, взять нож; Майк даже не поймет, что его постигло — он вернется домой и застанет Майкла развязанным, готовым убить его. Он прижимается лицом к кровати Майка и медленно двигает ногами, пока не встает. Он чувствует себя идиотом, но это срабатывает, и он остаётся в стоячем положении, неустойчиво, рядом с кроватью. Его ноги дрожат, когда он подходит к двери, колени все еще в онемении. Чтобы открыть дверь, ему потребовалось несколько попыток, пока он был повернут спиной, но на четвертой попытке его пальцы нащупали ручку, он повернул ее и толкнул . Дверь громко заскрипела — слишком громко. Этот звук пронзил его череп, как лезвие бритвы. Он оскалил зубы, сдерживая очередной стон. Все болело, но он двинулся. Вперед. Вон. Коридор шатается, словно на корабле. Он упирается плечом в стену, позволяя телу немного сползти вниз, чтобы удержаться на ногах. С каждым шагом в лодыжках покалывает, нервы пробуждаются напряженными, электрическими разрядами. Он принимает это. Боль означает, что он побеждает. Он шаркает по коридору, его взгляд расплывается по картинам в рамках на стене, превращая их в длинные полосы цвета. Рисунки Эбби. Жалкие попытки Майка вести себя нормально. Майкл рычит на одну из них наугад и, тяжело дыша, прислоняется к дверному косяку кухни. Там. Ножи. Подставка лежит на столешнице словно по волшебству. Он медленно подползает к ней, неуклюже пытаясь схватиться за дерево сзади, пальцы беспорядочно шарят, не в силах как ухватиться. Он ругается себе под нос, поворачивает тело, на этот раз выдвигая запястья вперед, и слегка задевает подставку, так что нож выскальзывает. Оно с грохотом падает на столешницу. Он замирает, прислушиваясь, — почти уверенный, что Майк волшебным образом появился в дверях. Но нет… дом пуст. Тих. Мертв. Как и сам Майк, которого вот-вот ждет смерть. Он медленно, дрожащими пальцами приближает к себе лезвие, дважды чуть не уронив его. Затем он неуклюже зажимает рукоять между связанными руками. Хорошо, хорошо. Даже отлично. Он направляет лезвие на веревку у запястий, пиля ее отрывистыми, неровными движениями. Веревка начинает рваться. Волокна цепляются за лезвие. Несколько прядей рвутся. Еще несколько. Он так, так близко, и вдруг тишину нарушает звук. Рев двигателя. Захлопывание автомобильной двери. У Майкла перехватило дыхание. Он замер, тело напряглось. Майк. Он слышит торопливые шаги на передней дорожке, шелест ключей, звон замка. Пульс Майкла так сильно учащается, что он чувствует это зубами. Он крадется за кухонную столешницу, пригнувшись, голова кружится. Последняя нить обрывается, и Майкл, благоговейно прижимая лезвие к груди, смиренно вкладывает его в нож. Он крепко сжимает его. Достаточно крепко, чтобы причинить боль. Достаточно крепко, чтобы, если бы он правильно рассчитал время, вонзить его в ребра Майка. Входная дверь открывается, и у Майкла перехватывает дыхание. Он старается не издавать ни звука, больше сосредоточившись на шорохе полиэтиленового пакета. Шаги. Майк что-то бормочет себе под нос — раздраженный, измученный, ничего не замечающий. Не подозревая о ноже. Не подозревая о Майкле. Не подозревая о том, что его ждет. Идиот. Губы Майкла искажаются, когда Майк входит на кухню, держа в одной дрожащей руке пакет с едой, а другой нервно откидывая волосы назад. Его взгляд даже не останавливается на опрокинутой подставке для ножей. Майкл хвалит его за отсутствие пространственного восприятия и за примитивную наблюдательность. Майк ставит пакет на стол и достает что-то из нее. Сейчас. Майкл, охваченный головокружением и яростью, бросается вперед. Мир резко перевернулся, но он не остановился — он с диким ревом врезался в грудь Майка, подняв лезвие, и его взгляд сузился. Майк ахнул, отшатнулся назад, сумка упала на пол с глухим стуком. На долю секунды Майкл это видит. Он наслаждается страхом, шоком и расширенными зрачками. Он даже больше не жалеет о том, что его поймали — эта неосторожная поимка преподнесла ему такое удовольствие. Затем срабатывают инстинкты Майка. Он хватает Майкла за запястье, за то, в котором тот держал нож, и с отчаянной силой, которой Майкл не ожидал, резко дергает его в сторону. Боль пронзает руку Майкла, раскаленную добела. Он рычит, пытаясь вонзить лезвие, но другая рука Майка сжимает его, повалив на пол. Они падают на пол, образуя отчаянную кучу конечностей. Бедра Майкла по обе стороны живота Майка, другая, ничем не сдерживаемая рука впивается ему в горло. Майк задыхается, затем резко дергает руку с ножом вперед. Она тянет за собой Майкла, дезориентированного, когда его тянет вниз и в сторону. Майк переворачивается и прижимает руку к спине Майкла, прижимая его практически к себе. Майкл оказывается придавлен весом Майка. Колено Майка впивается ему в ребра, прижимая и раздавливая его. «Нет, нет, остановись, Майкл!» — задыхаясь, воскликнул Майк. Майкл мечется, оскалив зубы, пытаясь повернуть нож обратно к себе, но Майк по-прежнему держит его за правое запястье, а другой рукой обхватывает обе его предплечья, прижимая их грудью к своей спине. Майк резко ударяет запястьем об пол — Дважды— Нож скользит по плитке. Майкл ревет, отчаянно брыкается и вырывается, но Майк тяжелее, сильнее, им движет что-то первобытное и ужасное. Майк держит обе руки в своих кистях, хватка сильная, неуступчивая , руки подняты над головой, делая побег невозможным. «Прекрати сопротивляться!» — восклицает Майк, голос его дрожит от паники и ярости. Майкл продолжает бороться, пока перед глазами не побелеет, пока комната не начнет бешено кружиться, пока у него не закончится воздух. Он лежит на животе, Майк сверху, прижатый к нему, пока они практически не сливаются в одно целое. Кряхтя от напряжения, он пытается повалить Майкла, словно приручая дикое животное. Майк безжалостно использует свой вес, удерживая Майкла на месте, как бы сильно тот ни извивался под ним. «Слезь с меня!» — кричит он, и эти слова звучат гортанно даже для него самого. Майк не реагирует, странно молча, пока Майкл продолжает сопротивляться. Он останавливается с болезненным стоном, руки дрожат и впиваются в холодную плитку. Нож так близко, но все же недоступен. Запястья горят. Голова раскалывается. «Ты… должен был оставаться связанным», — хрипит Майк. Майкл задыхаясь, в истерике смеется: «Какой ты тугой». Он поворачивает голову в сторону, чтобы увидеть яростное выражение лица Майка. Челюсть Майка сжата, лицо раскраснелось, глаза широко раскрыты от страха, ярости и чего-то еще, чего Майкл не может понять. «Ты мог меня убить», — выдыхает Майк. Майкл скалит зубы в дикой ухмылке. «Я хотел этого». Майк резко вдыхает, словно эти слова выбили из него весь воздух. Его хватка усиливается — настолько сильно, что Майкл чувствует, как скрежещут его кости. Это восхитительно. «Всё. Мы… мы закончили. С тобой покончено». Его голос тонкий и отчаянный. «Я не позволю тебе сделать это снова». Майкл яростно извивается, пытаясь подставить колено под себя, пытаясь сбросить Майка последним диким рывком. У него кружится голова, все мутнеет, голова разрывается изнутри. Зрение мерцает. Майк даже не дрогнул. Он хватает Майкла за запястья и прижимает их к спине Майкла. Он дергает, и Майкл шипит. "Вставай." «Заставь меня», — рычит Майкл. Майк так и делает. Он, сжимая обе руки, поднимает его, таща Майкла на колени, словно тот ничего не весит. Боль пронзает руки Майкла; плечо болит так, что он задыхается. Майк не отпускает его. Ни на секунду. Он хватает что-то из пластикового пакета на полу, но его хватка остается крепкой. «Вставай», — приказывает Майк, тяжело дыша. Этот приказ задевает Майкла за живое — бьет глубоко, царапая позвоночник. Он ненавидит это. Он всё равно подчиняется. Его ноги сильно дрожат, каждый шаг — рывок, мир колеблется, как маятник. Майк крепко держит его за запястья, поднимая на ноги, заставляя двигаться, идти. Майкл спотыкается, и Майк усиливает хватку, пока Майкл не зашипит от боли. «Перестань ныть», — резко говорит Майк, обжигая горячим дыханием за ухом Майкла. «Ты пытался меня убить». «В следующий раз я постараюсь лучше», — выпалил Майкл, пытаясь толкнуть его плечом. Майк сильно толкает его вперед. По мере их движения коридор расплывается в одно целое. Ботинки Майкла беспомощно царапают ковер. Голова словно вот-вот вывалится на пол. Он дважды чуть не падает, но Майк так резко поднимает его, что у Майкла немеют руки. «Прекрати… тянуть…» — Майк с трудом выдавливает каждое слово, толкая Майкла по коридору. — «Ты только усложняешь мне жизнь». «Ты заслуживаешь наихудшего», — рычит Майкл. «Ты заслуживаешь куда более уебищного бытия». Майк вздрагивает. Действительно вздрагивает. Майкл наслаждается этим, даже когда лицо Майка темнеет, и его проталкивают сквозь дверь спальни. Майкл спотыкается, чуть не падая лицом вниз, но Майк поднимает его и тащит дальше в комнату. «Ты просто конченый. Я ухожу на двадцать минут, а ты…» «Освободился», — радостно говорит Майкл. — «Потому что ты завязываешь узлы, как испуганный маленький ребенок». Измученный до предела, Майк даже не поднимает. Он лишь толкает Майкла на кровать, задыхаясь, наблюдает, как комната плывёт. Ему хочется закричать. «На живот», — говорит Майк, тяжело дыша. Майкл смотрит на него с медленным, нарочитым презрением. «Заставь меня». Майк так и делает. Снова. Он хватает Майкла за лодыжки и переворачивает его на живот с большей силой, чем Майкл ожидал. Мир вокруг него словно белеет, голова отскакивает от матраса, но он едва успевает осознать происходящее, как Майк снова оказывается сверху — колено впивается в кровать рядом, дыхание горячее и прерывистое. Он хватает Майкла за запястья, заводит их за спину и наматывает веревку — новую веревку, более толстую веревку, веревку, которую Майк, должно быть, купил во время своего небольшого приключения — два, три раза, туго затягивая. Слишком туго. Майкл невольно ахает, чувствуя, как нарушается кровообращение. Майк не останавливается. Он обматывает веревку вокруг предплечий и связывает их вместе. Майкл чувствует, как учащается пульс, а его руки внезапно становятся слишком неподвижными, едва способными двигаться, пока Майк связывает еще одну веревку, соединяющую два узла — запястья и предплечья. «Я…» — прошипел Майкл сквозь стиснутые зубы, — «…ненавижу тебя». «взаимно», — бормочет Майк. Майкл смеется, задыхаясь и невнятно. Игнорируя его, Майк завязывает еще один узел. Потом еще один. Он дрожит — руки дрожат, голос дрожит, каждое движение одновременно неистовое, отработанное и испуганное. Удовлетворившись результатом, он опускается ниже, хватая Майкла за лодыжки, прежде чем тот успевает его пнуть. «Стоп!» — рычит Майкл. Майк игнорирует его — что Майклу явно не нравится. Он натягивает веревку на лодыжки Майкла, затягивая сильнее, чем раньше, так туго, что Майкл чувствует, как каждое волокно впивается в уже обожженную кожу. Майкл делает один пинок — слабый, с головокружением, бесполезный. Майк прижимает ноги своим весом и снова завязывает узел на веревке. На этот раз он добавляет еще веревки. Длинный отрезок. Он продевает ее под матрас — под тяжелый деревянный каркас кровати, прижатый к полу, — на что у него уходит минута, он кряхтит, приподнимая матрас и закрепляя веревку снизу. Он соединяет ее с клубком веревок за спиной Майкла. «Как думаешь, к чему это приведёт?» — резко спрашивает Майкл. Майк резко дергает, проверяя, насколько она эластична. «Ты никуда не денешься». Майкл рычит, выгибается, извивается, каждая мышца горит яростью и унижением. «Ты думаешь, сможешь удержать меня здесь? Думаешь, веревки — веревки! — достаточно?! Я сломаю всю эту кровать, я сломаю тебя…» «Попробуй», — глухо произносит Майк, задыхаясь. «Попробуй. Если потребуется, я укреплю всю комнату». Майкл скалит зубы. «Я перережу тебе горло, как только вырвусь на свободу». Лицо Майка побледнело. «Да. Так и думал», — пробормотал он. Он перевернул Майкла на спину. Майкл не мог смотреть никуда, кроме его глупого, глупого лица. «Теперь ты будешь сотрудничать?» Майкл издал громкий, отвратительный и вызывающий смех прямо в лицо Майку. «Сотрудничать?» — усмехнулся он, размахивая этим словом, словно это яд. «Сотрудничать с тобой? Ты ничтожество, Майк. Ты даже узелки завязать не можешь, руки дрожат. Ты даже двадцать минут не смог бы меня связать». Челюсть Майка напрягается. В его глазах мелькает усталость, изможденность. Майкл ухмыляется еще шире. «Что ты будешь делать, когда Эбби узнает, а? Когда она увидит, что ты держишь мужчину в своей комнате, как какого-то больного...» «Заткнись». Майк слишком резко поднимается с кровати — скорее, это отступление, чем что-либо еще, — дышит поверхностно и сдавленно. Глаза Майкла блестят. «Чувствительный», — пробормотал он. «Что? Боишься правды? Боишься, что она увидит, кто ты на самом деле? Жалкий…» Майк резко отворачивается, проводя рукой по волосам. «Я не могу…» — Его дыхание прерывается. «Я не могу этого сделать прямо сейчас». «О, но я могу», — сладко говорит Майкл. «Я могу делать это всю ночь. Всю неделю. Свяжи меня покрепче. Запри дверь. Я все равно выберусь. Я все равно причиню тебе боль». Плечи Майка напрягаются от напряжения. Он что-то бормочет о том, что Майкл его бесит, и сталкивает Майкла с кровати. Майкл стонет от боли, резко поворачивая голову и сверля его взглядом. «Ты сделал это специально!» «Возможно», — резко отвечает Майк. Он захлопывает за собой дверь, как ребенок, устроивший истерику. Майкл яростно дергает каждую веревку, каждый узел, каждое крепление. Его дыхание прерывается яростными, прерывистыми рывками. Он в ловушке. Снова. Лежит на полу у изножья кровати, практически привязанный к ней. Скрежещет зубами. «Я убью тебя», — бормочет он себе под нос. «Я убью тебя за это, Майк. Я разорву тебя на части. Я перегрызу тебе глотку». Веревки не шевелятся. Запястья горят. Голова пульсирует, он, дрожа, смотрит на дверь. «Я заставлю тебя страдать за то, что ты со мной сделал».

***

Майк смотрит на пакет с едой, лежащий на полу. Зачем он вообще пытался? Зачем он пытался вразумить Майкла, дать ему хоть малейший шанс оправдаться? Конечно, он обязательно совершит какую-нибудь глупость, как только его оставят на произвол судьбы. Один взгляд на нож вызывает у него ощущение, будто он тонет, и он осторожно кладёт его обратно в подставку. Затем он убирает подставку с ножами в шкаф, испытывая искушение обезопасить всю кухню, да и весь дом, чтобы предотвратить ещё одну попытку побега. Впрочем, Майклу все равно не удалось бы сбежать. На этот раз Майк немного переборщил с узлами. Он наклоняется и поднимает сумку. Неуклюже шаркая ногами направляется в спальню. Майк входит, держа в руках пакет из-под дешевого фастфуда, словно это примирительный жест или последнее средство. Его руки все еще дрожат. Он ненавидит, что Майкл может это видеть. Майкл находится там, где его оставили — связанным, разъяренным, взгляд которого пронзает череп Майка словно кинжал. Он выглядит наполовину диким, наполовину измученным, наполовину… чем-то еще, что Майк отказывается определить. Его грудь поднимается и опускается слишком быстро. Запястья и лодыжки беспомощно напрягаются, пытаясь освободиться от веревок. «Ты выглядишь ужасно», — усмехается Майкл. «Ты что, рыдал на кухне?» Майк ставит еду на кровать и медленно выдыхает. «Я не собираюсь этого делать с тобой». «Ты никогда ничего не „делаешь“, — дразнит Майкл. — Разве что связываешь меня и убегаешь. Очень храбро, Майки». Майк закрывает глаза на одну долгую, тихую секунду. Затем он садится на край кровати — достаточно близко, чтобы дотянуться до лица Майкла, и достаточно далеко, чтобы не задеть его, если только это не крайне необходимо. Сердцебиение слишком громкое. Ладони слишком горячие. У Майкла перехватило дыхание — не от страха, а от предвкушения. Он откинул подбородок в самом раздраженном положении, какое только можно представить. Майк разворачивает обычный бургер. Доносится запах — жирный, теплый. Губы Майкла кривятся. «Я это есть не буду». «будешь», — устало отвечает Майк. "Нет." «Ты можешь самостоятельно сесть?» Глаза Майкла сужаются, и на его лице появляется по-настоящему убийственный взгляд. Наступает пауза, но в конце концов он начинает извиваться, катаясь по земле, пока не может подняться в сидячее положение. Майк придвигается ближе, кладя бумагу ему на колени. «Теперь доволен?» — язвительно спрашивает Майкл. «Да», — честно отвечает Майк. Майкл замирает на долю секунды — удивление мелькает, словно помеха, — прежде чем он скалит зубы в улыбке, в которой одновременно слышится угроза и приглашение. Майк игнорирует дрожь, пробегающую по его телу. Он отламывает небольшой кусочек мягкой булки с начинкой, достаточно маленький, чтобы его можно было взять в руки. Он подносит его на расстояние нескольких сантиметров от рта Майкла. Майкл смотрит на это, как на яд. «Я же сказал, что есть не буду». Майк наклоняется ближе, голос его ровный, тихий, опасно дрожащий. «Ты ничего не ел. У тебя сотрясение. И ты не умрешь от голода у меня дома, потому что пытаешься быть упрямым придурком. Открой рот». Майкл сверлит взглядом, но в его глазах мелькает что-то — колебание? Ярость? Что-то еще, переплетенное с обоими чувствами. Он отказывается двигаться. Майк вздыхает и протягивает руку, притягивая Майкла ближе, схватив его за воротник. Майкл напрягается, когда тот втягивает его на колени к ногам Майка, запрокинув голову. «Что это?» — спрашивает он дрожащим голосом. Он издает звук, в котором больше возмущения, чем боли. «Я пытаюсь тебя покормить», — бормочет Майк. Он приподнимает голову Майкла, слегка надавливая большим пальцем на его рот. Майкл позволяет это, почти застыв от шока. Затем Майк кладет крошечный кусочек еды на язык Майкла. Майкл напрягается, словно его ударило током. Он едва-едва жует, морщась от боли. Он с трудом проглатывает, и его лицо темнеет, когда Майк отрывает еще один кусочек. «Нет», — рычит Майкл. "Майкл." "Майк." «Я больше не буду тебя кормить, если ты это выплюнешь». Челюсти Майкла напряженно работают, словно взвешивая все «за» и «против» голодной смерти. Он медленно, неохотно открывает рот, не спуская с себя гневного взгляда. Майк кладет кусочек еды в рот. Майкл снова сглатывает, тяжело гримасничает, тяжело дышит. Выглядит он несчастным, разъяренным, униженным. И вообще каким-то. Майк чувствует, как жар поднимается к шее. Майкл ерзает, пытаясь сесть повыше, но веревки сильнее стягивают его руки за спину, слегка выгибая грудь. Майк сглатывает. Это кажется неправильным. Это кажется необходимым. Это кажется чем-то, что ни одному из них не следовало бы называть. Он обо всём сожалеет. Он мог просто позвонить в полицию. Он мог просто привязать Майкла к стулу и кормить его как обычно. Чёрт возьми, он мог заставить Майкла есть из тарелки на полу, как собаку. Но нет, в своей бесконечной мудрости и панике он решил сделать это. Это так извращенно — Майкл стоит на коленях между его бедер, руки крепко связаны за спиной, ноги раздвинуты ровно настолько, чтобы сохранять равновесие, и он медленно ласкает руки Майка. В комнате слишком жарко, слишком напряженно. Он чувствует дыхание Майкла на своих руках; чувствует медленную, жгучую боль в животе; чувствует смесь стыда и чего-то еще, исходящую от них двоих. Взгляд Майкла не отрывается от его собственного. Он высовывает язык, такой розовый и податливый, ожидая руки Майка. Его указаний. Это ужасно, слишком много и недостаточно. Майк отрывает ещё один кусок. При этом он не смотрит на Майкла. Взгляд только усугубляет ситуацию. Зрачки Майкла расширяются. Пальцы касаются губ Майкла. Из его уст вырывается тихий звук — не стон, не нытье, что-то среднее между негодованием и чем-то гораздо более мрачным. Он откусывает предложенный Майком кусочек, жует один раз, два раза, лицо искажено презрением. Затем он резко поворачивает голову и выплевывает недожеванный кусочек на пол. У Майка перехватило дыхание. «...Серьезно?» — спрашивает он, голос его ровный от недоверия. Майкл сверлит взглядом полуприкрытые, полные лихорадочного блеска глаза. «Я же тебе говорил. Я это есть не буду». «Ты только что это делал». «И я об этом жалею». Майкл скалит зубы. Его голос хриплый, срывающийся от тошноты. «На вкус это неправильно. Всё на вкус неправильно». Майк колеблется. «Хорошо», — бормочет он. «Ладно. Просто… попробуй что-нибудь другое». Он достает из пакета картошку фри. «Эта может быть проще». Майкл не двигается. «Открой свой—» Он сглатывает. «Открой». Веки Майкла дрожат. Он смотрит прямо на Майкла и снова открывает рот, на этот раз медленнее, сначала высунув язык — намеренно, непристойно, насмешливо. Майк, дрожащим голосом, кладет на него картошку фри. Майкл жует так, словно это пытка. Словно Майк его мучает. Как будто он хочет , чтобы Майк его мучил. Майк тяжело сглатывает. Майкл тоже тяжело дышит, горло сводит от напряжения при глотании. Осталось съесть всего две картофелины, и Майкл начнет дрожать, его лицо исказится. Да, от гнева, но также и от неприкрытой, отвратительной ненависти, направленной на саму еду. На себя. На Майка за то, что тот заставил его это сделать. Майк чувствует ужасную вину. «Я больше не буду есть». «Хорошо», — шепчет Майк. «Ты немного поел. Это хорошо. На сегодня достаточно». Майкл фыркает, но на этот раз его фырканье слабее. «Не смей меня поучать». «Я не—». «Ты так делаешь». «На самом деле нет». Между ними повисла тишина — жаркая, электризованная, слишком насыщенная дыханием. Майкл переминается с ноги на ногу, прижимая бедра друг к другу. «Я не хочу видеть твое лицо сейчас», — тихо говорит Майкл. — «Возможно, никогда». Прежде чем он успел сдержаться, челюсть Майка напряглась. «Да», — пробормотал он. «Ну... ничего не поделаешь. Сейчас ты можешь рассчитывать только на меня». Майкл тяжело дышит — резко, грубо, презрительно, — но дыхание у него всё ещё неровное от напряжения во время еды. Его взгляд скользит по недоеденной картошке фри на кровати, затем возвращается к Майку, а потом снова отводится. Он выглядит больным. Не просто больным, а каким-то опустошённым, чего Майк не понимает. — Не смотри на меня так, — внезапно выпаливает Майкл, голос его дрожит. — Не смотри на меня так, будто ты меня жалеешь. «Нет», — мгновенно отвечает Майк. Майкл медленно и насмешливо поднимает глаза. «Лжец». Майк проводит рукой по лицу. «Я тебя не жалею. Я волнуюсь, потому что ты выглядишь так, будто вот-вот потеряешь сознание». «Я всегда так выгляжу». Смех Майкла тонкий, пропитанный усталостью. «Не теряй темп, Майк». Майк борется с желанием вернуться к прежней жизни. Он и так чувствует себя измотанным — словно его нервы натянуты до предела, а Майкл щиплет каждую уязвимую точку. Он не понимает, как кто-то может так на него влиять. Заставлять его чувствовать себя таким бессильным, таким растерянным. Он ненавидит, что это чувство ему знакомо. Его взгляд скользит по фигуре Майкла, все еще стоящего на коленях, все еще разъяренного. Затем он замечает это. Майкл... «Ты дрожишь». «Я не дрожу», — резко отвечает Майкл, всё его тело заметно дрожит. Майк выдыхает через нос. «Боже мой, Майкл». «О, неужели сейчас ты зовёшь меня драматичным? Заблуждающимся? Хм?» Майкл наклоняет голову. «Давай. Добей меня, пока я и так в трудном положении. Я знаю, что тебе этого хочется». «Я не хочу», — говорит Майк, слишком уставший, чтобы говорить ровным голосом. «Я никогда этого не хотел». «Но ты всегда так делаешь. Может, это просто в твоей природе. Ты просто от природы кусок дерьма», — шипит Майкл, глядя на Майка так, будто тот самый тупица на свете. Майк проводит рукой по лицу. Он долгое время молчит, слышны только дыхание Майкла и учащенное сердцебиение Майка. «Я никогда не хотел, чтобы это случилось», — начинает Майк медленным голосом. «Всё… всё это». Он начинает размахивать руками. «Если ты думаешь, что я делаю это по собственному желанию, ты ошибаетешься». Майкл смеется. Не громко — тихо, прерывисто, жестоко. Словно одним этим смехом он разрывает Майка на части. «О, пожалуйста, — усмехается он. — Ты всегда ведешь себя как мученик. Бедный Майк, вынужденный заботиться о большом злом Афтоне. Вынужденный связывать его. Вынужденный кормить его. Вынужденный прикасаться к нему ». Майк тяжело сглотнул. «Это не…» «Тебе это нравится», — перебивает Майкл, понижая голос. «Тебе нравится, что я здесь. Связанный. Беспомощный. Зависимый от тебя. Тебе нравится контролировать ситуацию, даже если у тебя это плохо получается». «Прекрати». Майк пытается говорить твердо. Получается неуверенно. Взгляд Майкла становится острым — голодным, злобным. Он измучен, его тошнит, он дрожит так сильно, что веревки дрожат вместе с ним, но, Боже, он все еще знает, куда вонзить зубы. Он позволяет своему взгляду скользнуть вниз по рукам Майка, задерживаясь на его ладонях, тех, что все еще так близко к лицу Майкла. Тех, что касались его губ. Кормили его. Управляли им. «Это ведь то, чего ты хотел, не так ли?» — бормочет Майкл. «Признай это». Сердце Майка с болью колотится в груди. «Я не—это не—я пытаюсь спасти тебе жизнь». Майкл фыркает. «Верно. Потому что ты так хорошо умеешь заботиться о людях». "Майкл-" «Ты совсем не умеешь заботиться о Ванессе», — тихо говорит он, глаза его блестят. «Ты даже с Эбби половину времени не можешь справиться». У Майка перехватывает дыхание, гнев вспыхивает резко и защитно, а затем так же быстро угасает, сливаясь во что-то меньшее и более тесное в груди. «Ты просто хочешь меня разозлить». Он наклоняется вперед. «Зачем?» «Хочешь сыграть в "Двадцать Вопросов"?» — насмешливо спрашивает Майкл. «Это твоя защита. Ты хочешь, чтобы я тебя, что, ударил?» «Прекрати меня психоанализировать». «Хорошо, тогда давай сыграем в Двадцать Вопросов!» — рявкает Майк. Он хватает Майкла за челюсть, заставляя его смотреть ему в глаза. «Почему ты был возле моего дома? Зачем ты хочешь меня разозлить? Какова твоя цель?» Майкл замирает. Не совсем. Не настолько, чтобы это было очевидно. Но достаточно. Этого было достаточно, чтобы Майк почувствовал движение под руками — почувствовал, как замерла челюсть Майкла, как напряглись мышцы под ладонью, не в знак протеста, а в... осознании. В глазах Майкла мелькнула какая-то резкая нотка, она тут же исчезла, словно он не успел её сдержать. «Отпусти меня», — говорит Майкл. «Нет, — шепчет Майк. — Пока ты мне не ответишь». Майкл слегка наклоняет голову, достаточно, чтобы усмехнуться, даже находясь в безвыходном положении. «Ты думаешь, что заслуживаешь ответов?» «Ты явился ко мне домой», — рычит Майк. Его хватка усиливается — не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы Майкл почувствовал. «Ты не перестаешь говорить об Эбби и Ванессе. Пытаешься спровоцировать меня каждые пять секунд. И ты постоянно—» — он сглатывает. « —смотришь на меня так, будто тебе что-то нужно». Глаза Майкла расширены. Майкл видит каждое подергивание на его лице, прежде чем оно скроется за этой скучающей, злобной улыбкой. «Мы что, собираемся это делать?» — дразнит Майкл, слегка наклоняясь вперед, так что их лица оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга. «Ты действительно так меня удерживаешь и делаешь вид, что дело только в вопросах?» «Дело в вопросах», — резко выпалил Майк, тяжело дыша. «Ммм». Голос Майкла понижается, в нем слышится бархатистая насмешка. «Тогда зачем ты так меня трогаешь, Майк?» Майк резко отдергивает руку, словно обжегся. Майкл тихонько, но довольно смеется. «Ты просто хочешь чувствовать себя хозяином положения». «Это не…» «Ты хочешь меня исправить, — бормочет Майкл. — Но ты даже не можешь взглянуть на меня, не дрожа». У Майка перехватило дыхание. «Это неправда». «Да». Улыбка Майкла становится шире, медленной и ядовитой. «Ты сейчас дрожишь». Майк опускает взгляд. Он дрожит. Его руки дрожат. Очень сильно. «И ты тоже». «Возможно. Но ведь это не ты связан, правда?» Пауза. «Ты не на чьей-то милости». Майкл не отрывает взгляда от Майка, тяжело дышит — прерывисто, яростно, дрожа — но на его лице всё ещё та дикая, понимающая улыбка, та, которая словно рука на шее Майка. Словно он произносит это слово —милосердие— просто чтобы поддразнить Майка. Потому что это правда. Майкл находится во власти Майка. Это заставляет его чувствовать себя грязным, отвратительным и похожим на тех монстров, с которыми ему приходилось сражаться много раз до этого. «Ты… ты даже не—»Он оборвал себя на полуслове, сжав челюсти. «—Ты не ешь. Ты не останавливаешься. Ты просто—Боже, тебе наплевать на всё. Правда? Ты ведёшь себя так, будто ты выше всех, потому что знаешь, что ты ничто». Улыбка Майкла слегка меркнет. Совсем чуть-чуть, чтобы показать что-то пустое за ней. «Говоришь по собственному опыту, Майк?» Майк даже не злится на насмешку. Он уже не уверен, что чувствует. «Да. Я тоже был таким, как ты. Без—без убийств, но я был таким, как ты. Жалкий и злой на всё». Майк смотрит на Майкла, смущенный тем, что видит своё отражение в его глазах. «Ты не заботишься о себе. Ты давно уже не заботишься о себе, не так ли?» На лице Майкла что-то мелькнуло — слишком быстро, чтобы это понять. Стыд? Ярость? Паника? «Это не твоя проблема», выпаливает Майкл. «Мне не нужно, чтобы ты лез в мою жизнь—» «Я пытаюсь помочь!» «Мне не нужна твоя помощь!» «Слишком поздно!» — рявкает Майк, голосом достаточно громким, чтобы голова Майкла резко откинулась назад. «Ты явился ко мне домой полумертвым, и теперь мне приходится с этим разбираться!» Майкл смеется — резким, прерывистым смехом. «Ты думаешь, я пришел к тебе за помощью? Ты жалкий—» «Майкл», — предупреждает Майк. «—Б-блять, ты думаешь, что так много для меня значишь? Думаешь, я нуждаюсь в тебе? Думаешь—» Рука Майка резко тянется, снова хватая Майкла за челюсть, пальцы впиваются в теплую кожу. Майкл тихо ахает — не от страха. Скорее от испуга, электрического разряда, словно прикосновение Майка задело оголенный провод, застрявший под его кожей. «Скажи мне правду», — говорит Майк, наклоняясь ближе, так близко, что их дыхание переплетается. «Почему ты такой, каким являешься?» У Майкла сжимается горло. Он не отвечает. «Майкл». Тишина. «Майкл». Еще одна пауза — словно лезвие. Майк чувствует, как что-то внутри него ломается. Щелчок. Его усталость, страх, паника, вина — все сгорает в одной раскаленной точке. «Мать твою—просто—поговори со мной!» Он трясет Майкла. Гнев разливается по его телу. Он зол. Очень зол. Этого хотел Майкл, и вот что он получает. Он давно не чувствовал себя таким. Беспомощным, разъяренным. Он хочет ответов. Он хочет отомстить. Он хочет заставить Майкла почувствовать себя бессильным, так же, как он заставил чувствовать себя Майка. Он не хочет чувствовать себя так. Хотя нет. Это уже слишком. Чрезмерно. Он больше не контролирует ситуацию. Он его ударил. Это не было запланировано и даже не обязательно было чем-то сложным. Но это был резкий, инстинктивный удар по щеке Майкла. Хруст эхом разнесся по комнате, как выстрел. Майк замирает. Майкл резко вдыхает, глаза на долю секунды расширяются, затем его ресницы трепещут, и из него вырывается звук. Низкий, прерывистый, задыхающийся стон. Не боль. Не гнев. Что-то более мрачное. Более тёплое. Унизительно мягкое. Майк замирает, опуская руку. Майкл моргает, дезориентированный, дыхание прерывистое, грудь быстро поднимается и опускается. Веревка слегка выгибает его позвоночник. Щеки покраснели; удар, шок, тошнота – все это делает его лицо изможденным и лихорадочным. У Майка так сильно сжалось сердце, что он чуть не упал в обморок. «О боже мой», — шепчет он. «Я—я не хотел—Майкл, я не—» Майкл медленно облизывает губы, почти ошеломленный. Майк вскакивает на ноги, отступая так быстро, что чуть не спотыкается о каркас кровати. «Нет», — шепчет Майк. «Нет, нет, нет—это—я не могу—что я делаю?» Майкл поднимает голову, пристально глядя на него, широко раскрыв зрачки. «Опять убегаешь?» — тихо спрашивает он. Слова звучат как насмешка, но тон… не победный. Майк яростно качает головой. «Мне нужно пространство», — бормочет он. «Мне нужно… мне нужен воздух. Я не могу—блять, Майкл—» Он отступает к двери. У Майкла перехватило дыхание. «Майк». Майк останавливается. Всего на секунду. На мгновение. Достаточно, чтобы почувствовать знакомое чувство напряжения в груди. Он заставляет себя вырваться. «Я ухожу», — грубо говорит он. — «Я пойду за Эбби». Майкл смотрит ему вслед, его глаза темнеют. Майк едва добирается до кухни, прежде чем падает на колени и его рвет.