House pet

Боль возникает прежде, чем возникают какие-либо мысли — густая, распускающаяся за глазами медленными, мучительными импульсами. Это первое, что он замечает. Это единственное , что он замечает в течение долгого, ужасающего мгновения. И тут всё это внезапно возвращается к нему. Руки, слишком много рук, касаются его. Его головы, челюсти. Его бёдр. Ниже. Тошнота нарастает в виде желчи. Он сглатывает и тут же жалеет об этом; желудок сжимается, становится горящим и пустым, словно пытается вырваться наружу. Никакие слова в его затуманенном сознании не могут точно описать, насколько ужасно он себя чувствует. Он заставляет себя оставаться неподвижным, чтобы случайно не сломать себе шею. Он даже не осознавал, что заснул. Последнее, что он помнит… Голова Майкла резко дернулась в сторону. Майк спит. Он едва держится на краю кровати, вытянувшись и ничем не защищенный. Он не мертв, как предполагал сон Майкла. Нет, он просто лежит, ровно дышит, спокойно. Ты разрушил мою жизнь. Ты разрушил всё, чего я когда-либо добивался, — думает Майкл, чувствуя, как яд течёт по его венам. Он сдерживает смех. — Ты разрушил меня. Какое право ты имеешь спать так спокойно? Больше всего на свете Майкл хочет протянуть руку и сжать пальцы на горле Майка. Он хочет знать, сколько времени потребуется, чтобы его ровное дыхание прервалось, остановилось. Он хочет запомнить каждую вену. Он хочет знать, стал ли бы Майк умолять. Он представляет это с пугающей ясностью. Эта мысль его не пугает. Его пугает мысль о том, что он может пожалеть об этом. Он представляет себе вспышку сожаления, которая последует за этим — не потому, что он это сделал, а потому, что он не сделал этого прошлой ночью, когда все было громче, запутаннее и оправданнее. Когда Майк был рядом, дрожащий и человечный в самом неприглядном смысле этого слова. Челюсть Майкла напряглась. Пожалеет ли он о таком трусливом поступке, или пожалеет ли он вообще? Убить его сейчас было бы легко. Слишком легко. После этого он не получит ни чувства удовлетворения, ни радости, ни чего-либо еще, о чем можно было бы вспоминать и мечтать. Возможно, он будет оплакивать собственное решение, обнимать труп Майка и поддастся искушению вдохнуть жизнь в то, что давно ушло. Но это было бы ошибкой, не так ли? С этого все и началось. Майкл не совершает ошибок. И сейчас он не хочет их совершать. Он не хочет действовать опрометчиво. Он не хочет убивать Майка. Именно это пугает Майкла, ужасает его до глубины души. Если он не убийца, то кто он вообще? Никто. Абсолютно никто. Он смотрит на руки Майка. Они расслабленые, одна расслабленно свернулась у его груди, другая наполовину спрятана под подушкой. Сильные руки. Рабочие руки. Такие руки, которые стремятся заботиться, исцелять. Это те руки, которые могут подвести — в основном потому, что они принадлежат мужчине, который всегда терпит неудачу. На его костяшках пальцев едва заметны шрамы, а вдоль запястья — бледная линия. Он скользит взглядом по каждому шраму, изучая их, следуя вдоль линии руки Майка, пока они не исчезают под рукавом рубашки. Его взгляд устремляется выше — к ключицам, к обнаженной шее, к мягкой впадине под подбородком. Он этого хочет. Медленно, извиваясь, он садится. Он повторяет то же самое, что и в прошлый раз: кладет лицо на кровать, чтобы удержаться на ногах, и пытается подняться. Он неуверенно балансирует над Майком. С этого ракурса он выглядит жалко. Возможно, именно так он видит Майкла. Жуком на полу, никчемным существом, лишенным всего достойного. Майк Шмидт — не тот, за кого себя выдаёт, и Майкл до сих пор выживает, считая, что все лгут, пока не доказано обратное. Майк помог убить Уильяма. Майк бросил Ванессу. С этими фактами невозможно смириться, сколько бы раз Майкл ни перебирал их в голове. Люди просто так не отпускают подобные вещи. Только если есть причина. План. Обида настолько глубока, что гниет изнутри. Губы Майкла слегка изогнулись в улыбке. Конечно, дело именно в этом; Майк Шмидт ненавидит Афтонов. Он презирает то, что они собой представляют — кровь, призраков, то, что не остаются похороненными. Майкл практически видит это сейчас: долгосрочная игра. Представление. Поступок мученика. Приближение. Завоевание доверия. Сбросить все, пока ничего не останется, а затем отойти и позволить всему истечь кровью самостоятельно. Ванесса была заложницей. Майкл отказывается ею быть. Он не совершает ошибок. Не совершает. Никогда не совершал и никогда не совершит. Он наклоняется.

***

Что-то не так ещё до того, как Майк откроет глаза. У него что-то на шее. Не удушающее, и даже не особенно болезненное. Просто тихое, влажное давление, тянущее кожу под челюстью. Что-то сжимает его в животе, и на мгновение ему кажется, что он все еще спит. Затем он начинает грызть его шею зубами. Его глаза распахнулись, сердце бешено колотилось, выбивая воздух из легких. Майкл был там — слишком близко, нависал над ним, его лицо было наполовину скрыто тусклым светом, проникающим сквозь занавески. Он практически лежал на Майке, чтобы удержаться, его вес прижимал его к земле, его губы были на горле Майка, словно им там и место. «Что за ху—!» Он резко дергается, инстинкт берет верх. Его руки быстро и неуклюже поднимаются, он с паникой, а не с точностью, пытается оттолкнуть лежащую на нем тяжесть. Вспыхивает темная прядь волос, и раздается испуганный, вызывающий звук. Затем последовал удар головой Майкла о стену позади него. После этого воцаряется тишина. По крайней мере, в комнате царит тишина. В голове Майка постоянно прокручивается этот звук — отвратительный треск, звук удара гипсокартона о кость, глухой и предсмертный — вместе с его собственными безумными мыслями. Я только что убил его. «Нет—», хрипло шепчет он. «Нет, нет, нет…» Его дыхание прерывается резкими, прерывистыми вздохами, комната сильно раскачивается, адреналин слишком быстро сгорает. Майкл не двигается. Майк неуверенно сползает с кровати и падает на колени рядом с ним, сердце замирает в груди. Он уверен, что сделал это; он абсолютно убежден, что только что переступил какую-то последнюю, непростительную черту и убил его по-настоящему на этот раз. Его руки беспомощно зависают над плечами Майкла, боясь прикоснуться, боясь не прикасаться. «Майкл?» — его голос дрожит. Ничего. Паника нарастает, она становится невыносимой и удушающей. Майк снова прижимает два пальца к шее Майкла, на этот раз сильнее, в отчаянии. Проходит ужасающая секунда, прежде чем он чувствует пульс. Медленный. Вялый. Но он есть. «Ох, блять», — выдыхает Майк, дрожащим от облегчения опуская лоб на плечо Майкла. «Ты идиот. Ты абсолютный—» Майкл стонет. Звук слабый и неправильный, протяжный, словно его больно издавать. Майк отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть, как хмурится его лоб, как искажается лицо, когда он делает отчаянный вдох. Его глаза трепещут, расфокусированы, зрачки широко раскрыты, когда наконец открываются. «—нххг—» — пытается сказать Майкл, затем останавливается, тяжело сглотнув. Он моргает так, словно мир не может усидеть на месте. «…ч…что…?» Он пытается пошевелить конечностями, прислонившись к стене. Майк прижимает руку к его груди, чтобы удержать на месте, в его мыслях смешиваются Пожалуйста, не двигайся, ради бога! и Какого хуя ты меня укусил? Майкл жалобно хнычет, явно растерянный. Он смотрит на Майка рассеянным взглядом. Широко раскрытые, затуманенные глаза, которые поначалу не следят за взглядом. Они скользят по лицу Майка, потом возвращаются, потом снова скользят, словно он пытается определить, где находится комната, но безуспешно. Он щурится, когда его взгляд встречается со светом, пробивающимся сквозь занавески. Его рот открывается и закрывается. «…Мм…Майк?» — невнятно и неуверенно произносит он. Словно это имя не совсем подходит к его устам. От этого звука у Майка по спине пробежал холодок. Он сдерживает желание обнять Майкла — проверить его раны, убедиться, что с ним все в порядке. Вместо этого он прикасается к щеке Майкла, чтобы успокоить его. Сначала Майкл замирает, затем напрягается, а потом начинает хныкать и извиваться — всё это происходит очень быстро. «Тсс, тссс, всё в порядке», — успокаивает Майк. Майкл снова замирает, прищурившись, глядя на Майка. «Ты ударился головой. Не..не двигайся, хорошо? У—убедись, что ты неподвижен». Он не сдаётся, продолжая хныкать и издавать раздражённые звуки. Майк убирает руку с щеки Майкла и вспоминает прошлый день. Тот самый день, когда Майкл впервые проснулся, растерянный и дезориентированный. Он отчетливо помнит это — как Майкл выполнил его указ немедленно остановиться , как будто в его мозгу что-то выключилось. Что-то запечатленное в нем подсказывало ему подчиниться. Это что-то выученное. Майк подавляет все чувства вины, отвращения, ощущение себя монстром. «Стой спокойно», — говорит он тихим, резким голосом. Это приказ, а не просьба, и Майкл это знает. Он подчиняется. «Мм», — хнычет он, расслабившись. «У меня… болит голова». «Я знаю», — тихо говорит Майк. Майкл моргает, как котенок, морщит лицо и запрокидывает голову набок. «Что… случилось…?» «Не волнуйся», — говорит Майк, хотя на самом деле волноваться стоит. Он отмечает все признаки: потеря сознания, спутанность сознания, невнятная речь и светочувствительность. Все тревожные симптомы, наложенные друг на друга, указывали на один вывод: сильное сотрясение мозга. Очень сильное сотрясение мозга. «Мы едем в отделение неотложной помощи». Глаза Майкла резко распахнулись. «Нет». Слово вырвалось резким, паническим, весь туман мгновенно рассеялся. Он попытался подняться, но не смог, и издал прерывистый звук отчаяния. «Нет, только не в-больницы», — сказал он громче, задыхаясь. «Н-нет… не… не надо…» «Майкл, ты дважды ударился головой», — говорит Майк, стараясь говорить ровным голосом. «У тебя кружится голова, ты невнятно говоришь, не помнишь, что только что произошло. Этого нельзя допустить». «Н, не, нех-х-хочу», — всхлипывает он. Майк замирает, чтобы посмотреть на лицо Майкла, и, ох— Майкл плачет. Слезы текут по его лицу, из его рта вырываются тихие, прерывистые всхлипы. Он задыхается, паникует, скулит, сопротивляется. Упрашивание. «Прости, я… пожалуйста, Майкл, успокойся, все в порядке», — успокаивает Майк. Майкл все еще плачет. «Посмотри на меня». Его голос мягок, но Майкл воспринимает его как приказ. Он смотрит на Майка, лицо его раскраснелось, глаза блестят от непролитых слез. «П…п-пожалуйста, не надо… Они з-задержат… меня». Он почти в истерике, вцепившись в запястье Майка. «Они г-говорят, что я с-сумасшедший. Они запрут меня. Я не… я не хочу… п-пожалуйста, я не с-сумасшедший…» Ты сумасшедший. Думает Майк, но не говорит этого вслух. Он не может, не сейчас, не тогда, когда Майкл смотрит на него этими отчаянными, умоляющими глазами. Паника в голосе Майкла настоящая. Непосредственная, но не продуманная, не похожая на манипуляцию. Вот так он выглядит маленьким. Это ужасно. Он чувствует себя ужасно. Всё, что он делает, — всё портит. Он думает об Эбби, которая сидит в машине и пытается тихо плакать. Он думает о том, как он причинил ей боль, и как он продолжает её причинять. Он видит, как плачет Майкл, и у него только одна мысль: всё исправить. «хорошо, никаких больниц», — говорит Майк. Майкл делает прерывистый вдох. «Но… ты должен меня слушаться. Не двигайся. Не пытайся быть сильным. Если тебе станет хуже — если тебя стошнит, если ты снова потеряешь сознание, если перестанешь говорить внятно — мне плевать, чего ты хочешь. Я отвезу тебя». «Да, сэр», — автоматически, бездумно пробормотал Майкл. Майк замирает. Майкл даже не слышит своих же мыслей, пребывая в состоянии отстранённости. «…Майкл», — медленно произносит Майк, его голос становится все тоньше. Сэр не должен был на него как либо действовать. Это не должно вызывать жжение в нижней части живота или пробиратся по позвоночнику. Это не должно вызывать учащенное сердцебиение, ощущение сдавленности в горле или похолодание ладоней. Но это так. Да поможет ему Бог, это так. Майкл этого даже не замечает. Он все еще дрожит, дыхание перехватывает, лицо покрыто пятнами от слишком быстро высохших слез. Он едва в сознании, получил сильное сотрясение мозга, его голова кружится, он в ужасе и смотрит на Майка так, будто тот — единственное, что держит мир на ногах. Как будто он тот, кому стоит подчиняться. Майк тяжело сглатывает и игнорирует ужасное чувство в животе. «Нет… тебе не следует—не следует так меня называть». Майкл едва различает слова. Его взгляд вяло скользит по комнате, не фокусируясь. «Болит», — бормочет он. «У меня… болит... голова. Болит». «Я знаю», — Майк заставляет себя говорить ровным голосом. «Нам нужно тебя поднять. Хорошо? Медленно». Майкл всхлипывает. Майк тяжело выдыхает, затем приступает к развязыванию веревки, связывающей лодыжки Майкла. Узел затянут — слишком затянут. Он игнорирует чувство вины и осторожно работает, пальцы скользят по воспаленной, раздраженной коже. Майкл вздрагивает от первого прикосновения, затем расслабляется, мышцы обвисают, когда Майк шепчет: «Полегче». Узел развязывается. Ноги Майкла сильно дрожат от долгого бездействия. Майк тянется, чтобы удержать их, его ладони, согретые, касаются холодной кожи. Майкл вздрагивает, затем замирает, глядя на него одновременно ошеломленно и подозрительно. «Я помогу тебе встать», — говорит Майк. Майкл слегка кивает, и Майк подхватывает его. Колени у него тут же подгибаются. Майк подхватывает его за талию, притягивая к себе и поддерживая. Прикосновение груди Майкла к его собственной вызывает у него шок, которого он предпочел бы избежать. Дыхание Майкла едва слышно доносится до его уха — прерывистое, неровное, слишком теплое. «н… ноги», — бормочет Майкл. Они определённо болят от того, что он всё это время не пользовался ими, просто лежал на полу. Чёрт, это заставляет Майка чувствовать себя виноватым. Он медленно продвигается по коридору к ванной комнате. Дойдя до неё, он сажает Майкла на край ванны — надеясь, что тот останется там и не утонет в пустой ванне — и поворачивается, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Он поворачивается к зеркалу и морщится при виде собственной шеи — окровавленной и покрасневшей, со следами от зубов, отпечатавшимися на коже. Он старается не думать о губах Майкла, стоящих там, и начинает протирать шею влажным ватным диском. Майкл наблюдает, прищурив глаза, дышит поверхностно. Руки Майка слегка дрожат, когда он заканчивает обрабатывать свою рану. Он берет чистую тряпку из шкафчика над унитазом и смачивает ее теплой водой. Он поворачивается к Майклу. «Хорошо», — тихо говорит он. «Твоя очередь». Майкл морщится, но послушно опускает голову, показывая травму. Майк откидывает волосы в сторону, осматривая кожу головы — затылок покрыт красным, опухшим слоем. Майк морщится. «Тебе повезло, что всё обошлось», — пробормотал он. Майкл уныло фыркает. «Не… п-почувствовал себя сч-счастливчиком». Ну что ж, подумал Майк, по крайней мере, он достаточно вменяем, чтобы язвить. Он присел на корточки ближе к ране и осторожно прижал влажную тряпочку к больному месту. Майкл зашипел и стиснул зубы. «Стой спокойно», — говорит Майк. Майкл подчиняется. Всегда, всегда подчиняется. Майк старается не смотреть, как движется горло Майкла, когда он глотает. Старается не думать о том, как близко находятся их лица. Старается не думать о тепле, близости, жаре. Он убеждается, что рана не кровоточит, и смотрит на волосы Майкла. Они грязные. И дело не только в том, что грязь осталась за последние 24 часа — это такая маслянистая, комковатая масса, которая образуется только через несколько недель. А может, и дольше. Как будто Майкл совсем не заботился о себе. Как будто он так долго жил на адреналине, одержимости и ненависти, что гигиена стала для него чуждым понятием. Прежде чем он успевает остановиться, он протягивает руку, откидывая пряди в сторону. Майкл моргает, глядя на него — полный подозрения, с нахмуренными бровями. «Н…не… т-трогай на меня», — хрипло произносит он. Майк замирает на месте, пальцы все еще зависают в волосах Майкла, словно слишком резкая остановка могла бы сломать что-то хрупкое между ними. «Я не…» — Майк сглатывает, пытается снова. «Я не пытался… Я просто подумал, может, нам стоит помыть тебе волосы. Это…» Глаза Майкла резко распахнулись. Мгновенное, яростное нападение. Его лицо покраснело, щеки покрылись пятнами, рот исказился, словно Майк ударил его по лицу. «Помыть мои…?» — пробормотал он, голос дрожал и переходил в кашель. «Ты… ты хочешь… искупать меня сейчас? Раздеть меня? Что, заставить меня… встать на колени в ванне? Унизить… унизить меня? Отнять у меня последнее, что у меня есть, мою личную жизнь, мою… мою гордость…» «Это не так… Майкл…» «Ты хочешь меня контролировать», — шипит Майкл, пытаясь вырваться из пут. «Ты думаешь, я тупой. Ты думаешь, я ничего не могу сделать. Ты хочешь сделать меня маленьким. Еще меньше. Как… как какую-то ебанную собаку…» "Майкл-" «Ты… хочешь чувствовать себя могущественным», — говорит Майкл, глаза его сверкают яростью и чем-то гораздо, гораздо более мрачным. «Ты… ты… хочешь… контролировать меня. Сделать меня… меньше. Сломать меня». Майк чувствует эти слова как физические удары. Точные. Жестокие. Не потому, что они правдивы — а потому, что Майкл верит в это. Он действительно, действительно верит. Майк в этой ситуации не святой. Он… он это знает. Он не должен был ничего этого делать. Он не должен был бить Майкла, связывать его или так с ним обращаться. Но он не хочет сломить Майкла. «Я не пытаюсь причинить тебе боль». Майкл смеется — резко и безрадостно. «Ты… ты связал меня. Ты заставил меня есть и трогал меня. Ты таскал меня за собой. Ты что, думаешь, я идиот, Майк?» «Я связал тебя, потому что ты пытался меня убить», — шепчет Майк. — «Не один раз». Майкл скалит зубы. «И всё ещё хочу». Майк даже не вздрагивает. Он просто ужасно устал — устал до костей, до глубины души. Всё утро словно наждачная бумага волочилась по его нервам. «Хорошо», — говорит Майк после паузы. «Ладно. Ты меня ненавидишь. Ты хочешь моей смерти. Я понимаю». Майкл напрягается от этого вялого принятия. «Но позволь мне помочь тебе помыть волосы. Тебе это нужно». «Мне не н-нужно ничего», — оскалился Майкл. «Тебе это нужно, Майкл. Твои волосы в беспорядке». Глаза Майкла расширяются от возмущения. «Ты… ты только что—» «Я не—» — Майк проводит рукой по лицу. «Я не издеваюсь над тобой. Боже. Я говорю это, потому что тебе пора умыться». Майкл смотрит на него так, словно у него выросла вторая голова. Его щеки краснеют, плечи напрягаются, несмотря на веревки на запястьях. Он молчит. Обдумывает. Майк ждет. Наконец, Майкл выдыхает. «…ладно». Его лицо искажается в нечто неприятное и оборонительное — щеки красные, брови нахмурены, взгляд бегает куда угодно, только не на Майка. В ответ на молчание Майка он ощетинивается. «Я сказал ладно». «Хорошо», — говорит Майк. Он наклоняется мимо Майкла и включает кран. Он проводит пальцами под водой, пока она не станет теплой, и наполняет ею маленькое ведерко для душа. Это единственный звук в тихой ванной комнате, почти оглушительный. Майкл ничего не говорит. Он отказывается даже взглянуть на Майка, даже когда его пальцы нежно скользят по его жирным волосам. Майкл делает прерывистый вдох и закрывает глаза — всего на мгновение, ровно на столько, чтобы дать волю усталости. «Вот и всё», — бормочет Майк. «И всё… Легко». Майкл дрожит. Рука Майка неподвижно лежит на затылке Майкла, когда тот наклоняет голову вперед над краем ванны. Горло Майкла слегка напрягается, бледная кожа уязвима и беззащитна. Большой палец Майка касается затылка Майкла, и он чувствует, как по спине мужчины пробегает дрожь, слабая, но безошибочно узнаваемая. Его кожа под ладонью Майка тёплая. Майк постепенно, дюйм за дюймом, регулирует угол наклона и медленно, осторожно смачивает волосы Майкла, не позволяя воде попадать на его лицо. Пряди темнеют, становятся тяжелыми и безжизненными. Сначала Майкл дергается, тело напряжено, как проволока, а затем постепенно, мучительно, начинает расслабляться. Майк медленно и нежно втирает шампунь в кожу головы круговыми движениями. У Майкла перехватывает дыхание, и из его горла вырывается тихий, прерывистый звук — что-то среднее между вздохом, хныканьем и признанием, которое он никогда бы не произнес по собственной воле. Оба слышат шум. Майкл пытается заглушить его, так сильно сжимая челюсти, что Майк видит, как дергаются мышцы. Его костяшки пальцев напрягаются, пытаясь удержать веревку на запястьях. Майк замирает лишь на мгновение, пальцы застыли в пене. Затем, осторожно, он возобновляет движение — легче, медленнее, едва касаясь опухшего участка. «Еще совсем чуть-чуть», — бормочет Майк. Он сам не понимает, почему говорит это так тихо. Может, потому что громче было бы неуместно. Может, потому что Майкл выглядит так, будто вот-вот замкнется в себе, если настроение хоть немного изменится. Пальцы Майка медленно и плавно скользят по пене, почти не надавливая. Он старается избегать опухшей части головы Майкла. В общем, везде осторожен. Он действует мягко и размеренно, но Майкл все равно двигается так, словно каждое движение пальцев Майка вызывает у него электрический разряд. Его плечи непроизвольно, едва заметно дергаются — ничего драматичного, но вблизи это тревожно бросается в глаза. Достаточно, чтобы Майк остановился, а то и вовсе оглядел свое лицо. Выражение лица Майкла… Боже. Нет слов, чтобы это описать. Майк отворачивается, не успев рассмотреть. Он медленно смывает шампунь, позволяя теплой воде стекать сквозь пальцы. Майкл вздрагивает всякий раз, когда капля попадает ему на лицо, морщит нос и отворачивается, словно ожидая, что это обожжет. Вымытые волосы прилипают ко лбу влажными прядями. Майк выдавливает немного кондиционера себе на руки и наносит его на волосы Майкла. Волосы Майкла совсем не шелковистые — совсем наоборот, — но пальцы Майка скользят по прядям, распутывая спутанность один за другим, с терпением в каждом движении. Волосы цепляются за один из узелков, и Майкл издает тихий звук. Слишком мягкий, слишком человечный. Майк тут же отдергивает руку — словно поймали его, а не Майкла. «Прости», — шепчет он. Майкл что-то бормочет себе под нос. Действуя медленнее, Майк набирает в ведро еще воды. Он один раз ополаскивает кондиционер, набирает еще воды, прежде чем с той же осторожностью закончить последнее ополаскивание, вода мягко плещется о ванну, а пар поднимается тонкими струйками вокруг них. Ванная комната кажется меньше, чем есть на самом деле — словно воздух имеет вес, прижимая их друг к другу. Пар от воды согревает его. Майкл же дрожит. Майк тут же тянется за полотенцем. «Не двигайся», — тихо говорит он. Майкл снова подчиняется — челюсть сжата, дыхание прерывистое. Полотенце наброшено на голову Майкла, и Майк начинает аккуратно вытираться. Не быстро, совсем не быстро — а именно аккуратно. Он похлопывает, откидывает, отводит полотенцем волосы со лба Майкла. Майкл едва дышит. Он смотрит в пол, лицо горит, рот дрожит от напряжения, пытаясь удержать его неподвижно. Майк не подходит к нему слишком близко — и не отстраняется. Здесь тихо. Так тихо. Только тихий шелест полотенца. Только звук их дыхания — слишком близко, слишком тесно. Когда лицо Майкла снова выглядывает, покрасневшее и влажное, Майк колеблется. Он приподнимает уголок полотенца и вытирает щеку Майкла, все еще красную от недавнего плача. Ресницы Майкла, мокрые от слез, трепещут. Теперь остается лишь тонкое голубое кружево, зрачки настолько огромные, что его глаза кажутся совершенно черными. Словно пустота, лишенная всего. Как космос, изобилующий всем необходимым. Майк ненадолго останавливается, прежде чем вытереть последнюю каплю воды с щеки Майкла. Он не прикасается к коже — только полотенце, ткань которого едва касается покрасневшего лица Майкла. Даже это едва заметное прикосновение заставляет Майкла… вздрогнуть. Слабое, непроизвольное движение плечами, такая реакция, какая бывает у людей на холод, страх или… что-то еще. В следующую секунду Майкл заставляет себя замереть, сжимая челюсти, словно пытаясь подавить любую реакцию. Он смотрит мимо плеча Майка, избегая смотреть ему в глаза, тяжело и прерывисто дышит. Майк сглатывает. «Ты… дрожишь», — тихо говорит он. Взгляд Майкла мгновенно устремился на него, черный и бездонный. «П-правда? Я?» — фыркнул он, выглядя ошеломленным. Майк колеблется. «Если тебе некомфортно, говори мне», — бормочет он. По телу Майкла пробежала дрожь — словно слова задели что-то болезненное. Он не смотрит на него. Его взгляд метнулся в сторону, выражение лица исказилось, став резким и отвратительным. Яростным. «Ты вс-всё равно не стал бы слушать», — бормочет он. «Я бы послушал». Майку не нравится, как тихо звучит его голос, но он не может это изменить. «Я слушаю». Голова Майкла резко поворачивается к нему, глаза широко раскрываются от чего-то, что не совсем гнев, не совсем страх — чего-то более острого, более инстинктивного. «Ты… уже прикасаешься ко мне, когда захочешь», — выплевывает он, словно слова обжигают. «Ты уже… уже с делал все, что хотел. Так что не... Не притворяйся, что тебе не все равно, чего я хочу. Тебе плевать». У Майка скрутило живот. Он должен был этого ожидать. Конечно, Майкл бросит ему это в лицо. Конечно, он вспомнит каждую ошибку, которую Майк совершил вчера, каждое решение, принятое в панике, каждую границу, которую Майк переступил из-за страха, адреналина и самозащиты. Он его не винит. У него нет права его винить. Но всё равно больно. «Я трогал тебя, не потому что хотел этого», — говорит Майк, голос его дрожит. «Я боялся. Ты был в бреду, ты ничего не ел, и я… Майкл, я знаю, что это не оправдывает ситуацию. Я не…» У него сжимается горло. «Я не пытался… воспользоваться тобой». Майкл смотрит на него, как на идиота. Как на идиота, который ничего не понимает. Майкл смотрит на него, не моргая, как будто понятие ответственности ему чуждо. Как будто Майк говорит на языке, на котором он никогда не слышал искренней речи. Когда он наконец заговорил, это было жестоко. Его губа слегка искривилась. «Тогда… что ты пытался сделать, Майк?» Майк открывает рот. Ни звука не выходит. Как он должен объяснить, что вчера он был на грани нервного срыва? Что он ужасно боялся потерять Эбби, боялся причинить кому-то боль, боялся, что ему причинят боль, боялся всего на свете? Как он должен объяснить, что послушание Майкла, его реакции, его уязвимость — ничто из этого не имело для него смысла, пугало его, сводило его с ума так, как он не готов признать? Он не может. Поэтому он говорит правду, которую может сказать. «Я пытался помочь, — бормочет он. — Плохо. Глупо. Но клянусь, я не хотел причинить тебе вред». Майкл по-прежнему не шелохнулся. По-прежнему едва дышит. Его взгляд скользит по лицу Майка, словно он анализирует каждое слово, каждый вздох, каждое едва уловимое изменение выражения. Это тревожит. Интимно, но в самом неловком смысле. «…граница», — бормочет Майкл, слово искажается на языке. «Ты… ты говоришь о… границах». «Да», — выдыхает Майк. Майкл выглядит почти отвращенным. Его брови нахмурены; губы приоткрыты, словно он хочет плюнуть, но не может выразить это словами. Он изучает лицо Майка с такой интенсивностью, которая граничит с враждебностью. Словно он не может представить, чтобы Майк уважал его границы, или чтобы эти границы вообще уважались. Затем, резко: «Мне это н-не нравится». У Майка перехватило дыхание. «…Что тебе не нравится?» — осторожно спросил он. «…когда люди—трогают моё.. лицо. Не предупреждая и не спрашивая меня об этом». Признание было настолько тихим, настолько сдержанным, что на секунду Майк подумал, не приснилось ли ему. Но затем Майкл снова напрягся — подбородок поднят, словно он бросает вызов Майку, предлагая высмеять его, использовать это против него, сделать что угодно , кроме того, что Майк действительно делает. «Спасибо», — говорит Майк. У Майкла дергается глаз. Ему не нравится такой ответ. «Я—» — Майк запинается, внезапно осознавая каждую миллиметровую часть между ними. «Я серьезно. Спасибо, что сказал. Я не… я больше так не буду делать. Только если ты не разрешишь». «Как благородно», — тихо отвечает Майкл. Майк не поддаётся на провокации. Он сжимает полотенце в руках, чтобы успокоиться. «Можно я вытру тебе лицо, Майкл?» Майкл его ненавидит. Теперь, когда он находится в полубреду, выражение его лица такое отчетливое. Майкл хочет его убить. Он пытался — много раз. Рана от укуса на шее Майка болит. «Хорошо», — снова говорит Майкл. Я хочу тебя убить, читается на его лице. Это не так страшно, как должно быть. Майк сосредоточенно вытирает последние капли воды с лица Майкла. Глаза Майкла слипаются, словно вот-вот закроются, но он борется с этим желанием. Майк заканчивает сушить волосы Майкла с большей тщательностью, чем ему хотелось бы признать. К тому времени, как он заканчивает, полотенце становится влажным, теплым, и тяжелым в его руках. Он медленно опускает его, складывая пополам, словно это действие может удержать его мысли от того, чтобы они выплеснулись наружу. Волосы Майкла теперь чистые — все еще неровные, все еще падают на глаза, придавая ему резкий и неприступный вид, но больше не слипшиеся от жира и запущенности. «Ладно», — напевает Майк. — «На этом всё». Майкл сглатывает, челюсть напряжена, плечи сгорблены, словно он готовится к чему-то. Он выглядит изможденным, и это изнеможение вызвано не только недосыпанием — кажется, его тело устало от самой жизни. Это плохой знак. С Майклом никогда ничего хорошего не бывает. «Голова всё ещё болит?» — тихо спрашивает Майк. Майкл издает звук, который может быть «да». Или жалобой. Или просто шумом ради шума. Он слегка покачивается, и Майк инстинктивно тянется рукой, поддерживая его за плечо, прежде чем успевает передумать. Майкл напрягается. Майк тут же отстраняется. «Извини», — говорит он, потому что, похоже, это единственное слово, которое он может произнести в последнее время. В ответ он получает сердитый взгляд и раздраженный выдох, но Майкл не спорит. «Мы возвращаемся в спальню. Тебе нужно лечь». У Майкла искажается улыбка. «Ты… говоришь это так, будто это… необязательно». «Нет», — отвечает Майк мягко, но твердо. Он делает паузу, а затем добавляет: «Ты можешь встать?» Майкл сердито смотрит на него — конечно нет, ты, чертов идиот , — но все равно пытается. У него тут же подкашиваются колени, и Майк ловит его, обнимая за талию, прежде чем тот успевает упасть. Они медленно движутся по коридору. Майкл спотыкается не раз, каждый неверный шаг вызывает у Майка приступ паники. Каждый раз Майк крепче сжимает его и тихо, успокаивающе шепчет: «Спокойно, медленно, я с тобой». Майкл не произносит ни слова. В спальне темнее, чем в остальной части дома, шторы все еще плотно задернуты. Майк помогает Майклу сесть на край кровати. Майкл тут же опускается, напряженно опустив плечи. Майк отступает назад, чтобы дать ему пространство. Он идёт на кухню и разогревает суп, который принёс Майклу вчера, но Майклу удаётся выпить лишь немного, прежде чем его лицо сморщивается, и он угрожает выплюнуть его на простыни Майка, на пол Майка и на самого Майка. Подавленный, Майк возвращается на кухню мыть посуду, его взгляд скользит по часам. Время, когда ему нужно забрать Эбби, приближается, каждая минута тикает, словно предупреждающий колокол в затылке. Он проводит рукой по лицу и медленно вздыхает. Он заканчивает стирку, сушит вещь и возвращается в спальню. «Мне нужно пойти за Эбби», — объявляет он. Голова Майкла резко поднялась. На удивление, он не сдвинулся с места на кровати. «Нет», — тут же произнес он. Слово прозвучало грубо, словно ободранное до крови. «Ты… ты… ты не можешь просто…» «Я могу, — говорит Майк. — И я должен». Майк снова привязывает длинную веревку под матрасом к наручникам на руках Майкла, игнорируя его извивания и язвительные слова. Он начинает переставать обращать на это внимание. Майкл замечает его бездействие и начинает дёргать ногами. «Ты опять уезжаешь?» «Да», — вздыхает Майк. Он дергает за веревку, чтобы убедиться, что она надежно закреплена, и собирается снова связать лодыжки. «Подожди!» — кричит Майкл. Майк замирает — это самый громкий крик Майкла, который он когда-либо слышал. «…можешь—можешь ли ты…» — начинает он, затем замолкает. Он сглатывает. Начинает снова, тише. «Можешь… оставить мои лодыжки развязанными?» Веревка вокруг его лодыжек уже окрасила кожу в красный цвет, болезненные следы резко выделялись на бледном фоне. Майк чувствует прилив сочувствия. Это инстинктивное чувство, но в данном случае опасное. Он знает, каково это – чувствовать себя запертым в собственном теле, когда мышцы кричат, а мозг работает на полную мощность. Он также точно знает, с кем имеет дело. «Ты пытался меня убить, — тихо говорит Майк. — Ты пытался меня зарезать. Ты укусил меня за шею. А до этого ты пытался убить Эбби». Выражение лица Майкла становится суровым. «Я этого не делал», — слишком резко выпаливает он. Затем, еще более злобно, добавляет: «Мне следовало». Вот оно. У Майка сжался желудок. «Я не оставлю тебя без присмотра». Майкл резко бросается вперёд, насколько позволяют удерживающие его устройства. «Ты мне не доверяешь?» — недоверчиво спрашивает он. «Нет», — тут же отвечает Майк. — «Тебе, я не доверяю». Эта честность обрушивается как пощёчина. Майкл резко и отвратительно смеется. «Тогда какого хуя ты все еще играешь со мной в кукольный домик?» — рычит он. «Зачем мыть мне волосы? Зачем вообще прикасаться ко мне, если ты собираешься обращаться со мной как с животным?» «Потому что ты ранен», — говорит Майк. Его голос дрожит, несмотря на все его усилия. «Потому что я не позволю тебе умереть у меня на полу. Но это не значит, что я тебе доверяю». Он прижимает Майкла к кровати и связывает ему лодыжки. Майкл кричит, дергается и вопит, голос его хриплый и яростный. «Куда бы я-я вообще делся?» — рычит он. «Погонюсь за тобой по улице? Я же привязан к—к кровати, во всяком случае, просто—» Майк не отвечает. Он сильнее натягивает веревку — не жестоко, но надежно, проверяя узлы умелыми руками. Он убеждается, что нет провисания, нет легкого пути для распутывания. «Ты уже однажды сбежал, Майкл», — измученно говорит Майк. «Да, когда я был едва связан». «Но ты всё равно это сделал. И — блять, я знаю, ты пытаешься манипулировать мной, притворяясь, что умоляешь». Майкл краснеет. «Умоляю?» — повторяет он высоким, недоверчивым голосом. «Я не хочу сейчас этим заниматься», — вздыхает Майк. Он отступает назад, убирая со столика забытую вчерашнюю еду. «Я заберу Эбби. Когда вернусь, принесу тебе еды. Просто оставайся здесь и веди себя тихо, хорошо?» «Ты не имеешь права мной командовать!» — кричит Майкл. На последнем слове его голос дрожит, ярость сменяется паникой и раздражением. «Ты не имеешь права оставлять меня в таком состоянии!» Майк замирает у двери. На секунду — всего на секунду — он оглядывается. Майкл изо всех сил пытается вырваться из канатов, лицо у него раскраснелось, глаза дикие и сверкающие. Он выглядит опасно. Он выглядит испуганным. «Я вернусь», — повторяет Майк, на этот раз тише. «Не двигайся». Майкл открывает рот, чтобы что-то крикнуть, но Майк закрывает дверь, прежде чем тот успевает что либо услышать. Майк делает глубокий вдох и достает ключи от машины из бардачка. Он понимает, что на нем все та же одежда, что и вчера — та же самая, в которой он спал, — но ему не хочется возвращаться в комнату. Он не хочет разговаривать с Майклом, слышать его слова, слишком правдивые сейчас, когда у него едва хватает сил лгать. Две травмы головы за два дня. Отличная работа, Майк. Ты настоящий заботливый человек. Он вздыхает и идёт к машине.

***

Эбби не смотрит на него, когда садится в машину. Она захлопывает дверь с чрезмерной силой, рюкзак с грохотом ударяется о заднее сиденье, и тут же тянется пристегнуться ремнем безопасности. Майк крепко держит руль и ждет, что она что-нибудь скажет — хоть что-нибудь, — но она молчит. Она смотрит в окно, подняв подбородок, сжав челюсти так, что выглядит чуть старше своего возраста. Он ненавидит это. Он ненавидит быть причиной того, почему она так выглядит. «Привет», — осторожно говорит он. — «Извини, я опоздал». Она пожимает плечами. Одно плечо. Едва заметно. «Всё в порядке. Я всё равно не ожидала, что ты придёшь вовремя». Ауч. «Я знаю. Просто... у меня возникли непредвиденные обстоятельства». «Всегда что-нибудь „всплывает“», — бормочет Эбби. После этого воцаряется тишина. Машина тихо едет, шины шуршат по асфальту. Майк мельком смотрит на нее. Она все еще напряжена, пальцы теребят край рукава. Она ни разу не взглянула на него. На светофоре она наконец поворачивает голову. Ее взгляд сразу же устремился на его шею. Майк тут же почувствовал это — как ее взгляд задержался, стал более острым. Он, не задумываясь, потянулся вверх, пальцами коснувшись нежного места под подбородком. Ох. Ох, дермово. «Что случилось с твоей шеей?» — спрашивает Эбби. У Майка зависает мозг. Правда мелькает в его голове в хаотичном флэшбеке — зубы, давление, влажный укус Майкла там, где его быть не должно, звук, который издал Майкл, когда он— Нет. Не-а, ни в коем случае. Он пытается придумать хоть какой-то правдоподобный ответ, но его долгая пауза заставляет Эбби прищуриться. Она смотрит на него Осуждающе. Блять, Блять. Майкл, ты засранец. Он откашливается. «Ничего такого». Эбби прищуривается. «Похоже на засос». «Что? Нет—Эбби, это не—» Она скрестила руки на груди, шмыгая носом, словно гений, только что всё поняла. «Значит, у тебя был секс?» «Я—нет!? Не был!» — запинается Майк. «К-откуда ты вообще знаешь, что это… откуда ты это знаешь, Эбби?» Она поднимает бровь. Это очень в духе Джеремаи. Он внутренне морщится. «Я как-то слышала, как мои одноклассники об этом говорили. Мне не шесть лет, я знаю, что такое засос», — говорит она, хмурясь. Майк чувствует, как его душа немного умирает. «Вот почему ты не хотел, чтобы я была дома», — продолжает она напряженным голосом. «Ты не хотел, чтобы я что-нибудь видела или слышала. Поэтому ты меня прогнал». «Нет», — говорит Майк, и его охватывает паника. «Нет, это не—Эбби, клянусь, это      не—не то, что произошло». «И что же тогда произошло?» — спрашивает она. Машина позади него сигналит, и только тогда Майк замечает, что загорелся зеленый свет. Он нажимает на газ, его мысли все еще путаются, он хватается за первое, что кажется хоть сколько-нибудь правдоподобным. «Я… э-э… меня укусили». Эбби моргнула. «Немного», — безэмоционально повторила она. «Да», — кивает он, подтверждая свои слова. — «Одно... э-э, животное. На заднем дворе». Она смотрит на него так, словно он только что сказал, что его ограбила белка. «…какое-то „животное“? Какое животное?» Он бросает на нее взгляд, и ее глаза расширяются. « Дикое животное?» «Эм… Может быть…?» «Майк!» — кричит она. Он, невольно вздрагивая, едва не съехал на машине в кювет. «Тебя укусило дикое животное? Ты проверял на бешенство? А если подхватишь инфекцию?» Этот вопрос застал его врасплох, и он чуть не рассмеялся. Бешенство. Инфекция. Он вспоминает Майкла, дикого и лихорадочно возбужденного, связанного и шипящего сквозь стиснутые зубы, скалящего их, как животное, загнанное в ловушку. Рычащего. Извергающего яд, угрозы и слово Сэр, словно оно высечено у него на костях. Майк представляет, как пытается объяснить это врачу. Привет, да, меня, возможно, укусил мужчина, который ведёт себя так, будто у него бешенство, но я не думаю, что это технически бешенство, если только не считать его психологическим. Ещё один простой путь в психиатрическую больницу, думает он. Он делает вдох, сжимает губы и пытается успокоить дрожание плеч. «Я… об этом думал». Эбби прищуривается. «Ты смеешься?» «Не смеюсь», — говорит Майк, с трудом сдерживая смех. «Просто… думаю». «Ну, вам все равно следует пройти обследование», — твердо говорит она. «Животные могут переносить различные вещи». «Да», — соглашается Майк. — «Я так и сделаю». Она еще долго смотрит на него, явно не убежденная, затем снова поворачивается к окну. «…Это все еще похоже на засос». Майк стонет: «Я знаю». Они останавливаются перекусить, потому что он не уверен, что сможет сразу поехать домой — не в такой напряженной обстановке, как между ними, и не зная, что его ждет при возвращении. Он позволяет Эбби выбрать все, что она захочет — куриные наггетсы и картошку фри — как всегда делает, когда она на него злится. Когда она замечает, что он заказывает два куриных сэндвича, он что-то невнятно бормочет о том, что очень голоден, и уезжает домой. Пакет с едой лежит между ними на центральной части, теплый запах наполняет машину, отчего у Майка одновременно сжимается желудок от голода и тошноты. Эбби молчит. Она слегка пинает ногами по сиденью — беспокойная, раздраженная, явно пытаясь не думать о чем-то слишком тяжелом. Майк заезжает на подъездную дорожку и заглушает двигатель. «Приехали», — бормочет он, хватая еду. Эбби кивает, выходит из машины и направляется в дом. Внутри гостиной холодно и душно. Эбби бросает рюкзак на пол и плюхается на диван, сворачиваясь калачиком и зевая. Майк подает ей еду и тоже садится — рядом, но не касаясь. Они молча разворачивают упаковку с едой. Жирная упаковка пачкает пальцы Майка, когда он откусывает кусочек, вкус которого едва ощущается. Эбби ест свои наггетсы один за другим, не отрывая глаз от экрана. Сначала она выбирает мультфильм. Что-нибудь яркое и шумное. Майк пытается сосредоточиться на нем — на комфорте обыденности, на иллюзии спокойствия, — но его мысли постоянно отвлекаются. Эбби, конечно же, это замечает, прищурившись. «Ты опять это делаешь». «Что именно?» Она неопределенно указывает на его лицо. «Это странное чувство, когда смотришь в никуда». «Я не—» — начинает он. Затем он видит выражение её лица: безразличное. Она прямо спрашивает его об этом, не говоря ни слова. Он выдыхает. «Ладно. Может, я немного перегибаю палку». Она самодовольно сжимает губы. «Ешь свой бутер». Он так и поступает. На несколько блаженных минут всё кажется почти нормальным. Эбби фыркает над глупой шуткой. Майк выдавливает из себя полуулыбку. Они не говорят о укусе на шее. Они не говорят о Лори. Майку не нужно говорить о Майкле. Впервые за два дня Майк расслабляется. Эпизод заканчивается, и пальцы Эбби подергиваются на пульте. Она переключает каналы — мультфильмы, реклама, кулинарное шоу. Новости. Майк чуть не уронил свой недоеденный сэндвич. Там крупными, жирными буквами было написано: МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ ЗАРЕЗАН НАСМЕРТЬ — УБИЙЦА ВСЕ ЕЩЕ НА СВОБОДЕ. Его застало врасплох не убийство. От него кровь застыла в жилах, но мир вокруг него не остановился, зрение не начало расплываться по краям. Он смотрит на здание — толпа журналистов, желтая лента, разбитое переднее окно — и чувствует, как нарастает паника. Он там был. Он — он узнает это место. Место, где находился офис Стива Раглана, место, где все началось, где все пошло не так. Репортер продолжает болтать без умолку. По всей видимости, произошло ограбление. Были украдены документы. Кого-то убили. Зачем кому-то взламывать центр профориентации? Почему именно этот центр? Почему именно тот центр профориентации, где вся его жизнь пошла прахом, где он встретил Уильяма Афтона? Эбби замечает, что у него дрожат руки, раньше, чем он сам. «Майк?» — спрашивает она тихим голосом. Он её не слышит. Его дыхание прерывистое — слишком быстрое, слишком поверхностное, с ощущением ссадин в легких. Он неуклюже пытается достать пульт, промахивается, хватает его со второй попытки и с силой нажимает большим пальцем на кнопку переключения каналов. Изображение меняется, но он продолжает переключаться, переключаться, переключаться — мультфильмы, реклама, повтор ситкома — всё что угодно, только не этот заголовок. Эбби хватает его за руку. Он резко поворачивает голову к ней, и она вздрагивает, чуть не отшатывается назад, широко раскрыв глаза. «М-Майк? Ты меня пугаешь», — шмыгает она носом. Ничто не кажется реальным. Он не может сосредоточиться. «Это—это не имеет никакого смысла—» «Майк!» — произносит она дрожащим голосом. «Успокойся! П-пожалуйста!» Его голос повышается. Он чувствует, как нарастает гнев, страх. «Как это возможно? Это не—» "Майк!" Он наконец-то вышел из своего транса. Эбби рыдает, отчаянно тряся его за руку. Он роняет пульт, словно тот сгорает, широко раскрыв глаза. «Э-Эбби?» Она всё ещё плачет. «М-Майк?» Он тут же обнимает её. Она тает, крепко обнимая его в ответ, не желая, чтобы он исчез, чтобы он её покинул. Её маленькие ручки вцепляются в его рубашку, так сильно, что ткань натягивается. Она всё ещё дрожит, дыхание прерывистое и сбивчивое. Майк обнимает её, не задумываясь. «Я здесь», — бормочет он. «Я здесь, я здесь—эй—дыши, Эбби. Со мной все в порядке». Это не помогает. Она рыдает еще сильнее, уткнувшись лицом ему в плечо. «Я— п-прости меня» слова прозвучали приглушенно. Майк напрягается. «Прости? Эбби… нет, нет, почему ты извиняешься?» «Я переключила канал», — хнычет она. «Я… я не хотела тебя напугать, я не хотела—я не знала, я не знала—» «Эбби— эй— нет». Его голос дрожит на этом слове. «Это не твоя вина. Ты не сделала ничего плохого». «Но ты—» — она пытается говорить, но голос снова дрожит. «Ты меня п-пугал». Майк закрывает глаза. Чувство вины обрушивается на него, словно физическая сила — острое, жгучее и мучительное. Он крепче обнимает её, поглаживая круговыми движениями её спину, потому что не знает, что ещё делать, как ещё помочь, как ещё всё исправить. «Прости», — шепчет он, прижимаясь лбом к ее волосам. «Боже, Эбби, мне так жаль. Я не хотел тебя напугать». Её дыхание прерывается. «Ты— ты это сделал». «Я знаю», — тут же отвечает он. «Я знаю. И мне не следовало этого делать. Ты ничего плохого не сделал». Она всхлипывает, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Глаза у нее красные и слезятся, ресницы слипаются. «Тогда почему ты был— таким?» Майк сглатывает. Правда тяжело давит на горло, слишком большая, слишком уродливая. «Я совсем свихнулся», — тихо говорит он. «Я— Эбби, я стараюсь. Клянусь, я стараюсь. Но иногда я просто… теряю контроль. Я не хочу этого. И дело не в тебе. Дело никогда не было в тебе». От этих слов лицо Эбби искажается, она тут же прижимается к нему, и ее сотрясают рыдания. «Ты… ты заслуживаешь гораздо большего, чем я», — шепчет он ей в волосы, едва сдерживая голос. Он не хотел этого говорить. Но слова всё равно вырвались. Её рыдания усиливаются — громче, хриплее, отчаяннее. Она цепляется за него, словно он только что сказал ей, что уходит, словно она думает, что он именно это и имеет в виду. «Н-нет», — вопит она. «Не говори так. Не говори так!» Теперь она кричит, голос ее отчаянный и полный боли. «Я не хочу н-кого-то „лучшего“! Я х-хочу тебя! Я не х-хочу никого другого, я х-хочу только тебя!» «Я… я так сожалею. Мне не следовало этого говорить. Э-Эбби, прости. Прости меня». Он слегка покачивает её — нежно, инстинктивно, как делал это, когда она была маленькой. После этого они оба молчат. Долгое время. Единственный звук — её дыхание, постепенно выравнивающееся, постепенно успокаивающееся, пока он обнимает её и остаётся именно там, где она в нём нуждается. В конце концов, она шмыгнула носом и вытерла лицо тыльной стороной рукава. «Я… я больше не хочу смотреть телевизор». «Всё в порядке», — тихо говорит Майк. «Нам не обязательно». «Можно мне…» — она колеблется, голос её тихий. — «Можно мне завтра вернуться к Лори домой?» У Майка сжимается грудь. Он хочет сказать «нет». И хочет сказать «да». Он хочет защитить её и обеспечить ей безопасность, но не оттолкнуть и не напугать, как он всегда это делает. Но она спрашивает так искренне, так тихо, осторожно, словно пытается не задеть его чувства, даже после всего, что он с ней сделал. «Да», — говорит он после недолгой паузы. — «Да, конечно. Если хочешь». Она кивает ему в ответ. Он колеблется, прежде чем спросить: «Это потому, что ты не принесла то, что мы купили? Пенопласт, краску, светодиодные лампы…?» Ее плечи поднимаются и опускаются в тихом, жалком пожатии плечами. «Я просто подумала… я их оставила. Я думала, ты все равно отправишь меня обратно. Поэтому я… оставила все». Майк чувствует себя физически плохо. «Ох, Эбби…» Он ждет, пока она поднимет на него взгляд. «Ты не— Я не пытаюсь от тебя избавиться. Я не хочу тебя прогонять. Я просто—» Его голос дрожит. «Я испугался. И я поступил неправильно. Очень неправильно». Она смотрит на него широко раскрытыми, хрупкими глазами. «Ты не обуза», — шепчет он. «Я люблю тебя. И мне очень, очень жаль». В этот момент она снова прижимается к нему, и он обнимает ее, пока не проливаются последние слезы — ее дыхание становится все тише, руки ослабевают, тело расслабляется, страх уходит. Он измотан. Боль не проходит, она не дает покоя до тех пор, пока она не перестанет дрожать. В конце концов Эбби бормочет: «Я устала…» «Я тоже», — признается он. Они медленно расходятся — словно развязывая бинты — и встают. Эбби стаскивает одеяло с дивана и направляется в свою комнату, останавливаясь в дверном проеме. «Спокойной ночи, Майк». Майк выдавливает из себя усталую улыбку. «Спокойной ночи, Эбби». Она делает паузу, затем, всхлипывая, шепчет: «Я люблю тебя». Он улыбается. «Я тоже тебя люблю, Эбби».