Помни

Голова гудит. Джисон несколько раз моргает и трет виски, пытаясь хоть немного прийти в себя. Не получается. Реальность продолжает где-то отдаленно бродить. Хан откладывает блокнот, лежащий на коленях, и окидывает пустым взглядом помещение. Здесь нет места тишине и покою. Работа кипит. Ручка шуршит о бумагу. Стучат клавиши. Слышны тихие переговоры и смех парней. И все это проходит сквозь его ускользающее сознание. У Джисона просто не получается ни за что зацепиться. И в переполненой комнате, где жизнь буквально бьет ключом, он внезапно чувствует себя самым одиноким человеком во Вселенной. Простой декорацией, чья значимость не превышает важность комнатного растения. В глаза бросается, но если испарится, никто даже внимания особо не обратит. Джисон ощущает себя бессмысленно бесполезным. Он думает как будто о слишком многом и ни о чем одновременно. И как всегда упускает момент, когда все скатывается в бездну. С чего это началось на этот раз? С тяжело запоминающейся хореографии? С невозможностью заполнить пробелы в творчестве? С незначительной шутки Чанбина? С промелькнувшего холода скорее всего надуманного в общении с Минхо? Хан из раза в раз задает себе вопрос: «Что не так?». И не находит ответа. Потому что, объективно, ничего не случилось. Работа идет. Все родственники живы и относительно здоровы. Его не отменяли в обществе. Друзья и любимый человек не отворачивались. Джисон не совершал никаких непростительных поступков, никого не обижал, и его не обижали. Но это все равно происходит. Ему плохо и хочется сделать еще хуже. Побиться головой о ближайшую твердую поверхность. До звона и тупой боли. Чтобы не осталось ни единой отравляющей мысли. Выцарапать их из собственной черепной коробки. Закрыть уши и кричать до сорванного голоса, чтобы не слышать, не слушать, перекрыть... Хану просто нужно исчезнуть. И унести с собой все следы собственного существования. Чтобы никто не знал о нем и не помнил. Он не стремится к смерти, парню просто нужно немного покоя. Остановка. Возможность перевести дыхание. И такой перспективы у него нет. Печальная правда: ни одно событие в жизни не будет ждать, пока ты к нему подготовишься. Оно бьет обухом по голове. Бросает тебя в гущу событий, будто новорожденного котенка в поток студеной воды. Тогда не остается ничего другого, кроме как захлебнуться. И Джисон покорно идет ко дну. В такие моменты кажется, нигде и ни в чем не найти спасения. Ему не хочется даже элементарно разговаривать, не то что кричать о помощи. Любая попытка открыть рот сопровождается тяжелым комом в горле и накатывающими слезами. Сил нет на самые базовые задачи. Даже если единственное, что нужно сделать – дойти до работы и забиться в угол. Джисон боится, что может тихо молча убиться в этом самом углу. Его штормит. Бросает из крайности в крайность. Беспокойство отзывается острым зудом под кожей. Чужие голоса в моменте вызывают вспышку раздражения. Хочется расцарапать лицо. Руки. Ноги. Вскочить и убежать отсюда, как можно дальше. Никого не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Не чувствовать. Не чувствовать. Так же внезапно, как появляется, это ощущение пропадает. Звон в ушах затихает, но голова всё ещё как будто не от этого тела. Там странная лёгкость. Нехорошая. Как после знаменательной пьянки. Даже тошнота подкатывает точно так же. Джисон крепко сжимает руки в кулаки и пытается успокоиться. Дышать. Не поддаваться панике и этой пронизывающей всё естество боли. Не получается. Грудную клетку сжимает. Воздуха не хватает. В комнате жарко, и это только усугубляет ситуацию. Джисона душит. Он никогда так сильно не чувствовал собственное тело, как сейчас. Напряжение в каждой точке достигает предела. Парню кажется, что если он проведёт здесь ещё хоть одну лишнюю минуту, его разорвёт. Ярким и ужасным фейерверком. Внутренностями по стенам. Хан представляет, как друзья на секунду прикрывают глаза от ощущения липкой влажности на своих лицах, затем открывают их, механически стирают его кровь со щёк, и даже не поморщившись, продолжают увлечённо заниматься своими делами. Как будто Джисон никогда при них не разлетелся ошметками. Не существовал и не разрушался. Ему нужна помощь. Но никто, даже находящийся на расстоянии вытянутой руки, этого не замечает. Ещё одна печальная правда: люди даны друг другу не для спасения. Никто не вытащит со дна. Никто даже не дорожит тобой настолько, чтобы попытаться. В чужой жизни, ты всего лишь страница, которую в любой момент с лёгкостью перелистнут. Любая боль имеет срок давности. Определенный отрезок времени, спустя который понимаешь, что то, что когда-то уничтожало, теперь отзывается лёгким уколом где-то за грудной клеткой. Смерть - это просто очередной этап, через который должен пройти каждый. Она никого не обходит стороной, становясь верным спутником. Бабушки и дедушки. Родители. Родственники. Коллеги. Друзья. Знакомые. Однажды и ты сам. Пощады не будет ни для кого. И, возможно, только тот факт, что человечество смертно, позволяет от любой гибели все-таки оправиться. Кроме своей. По очевидным причинам. Джисон откусывает кожу с раны на губе и, смакуя металлический привкус крови на языке, думает о том, скольких человек может осчастливить его смерть. Ему нужно рассказать Минхо. О том, что снова стало хуже. Что Джисон сам для себя является главным врагом. Что мысли навязчивым бессвязным потоком рушат нервную систему и выдержку. Нужно так много объяснить... Но Хан остается на месте. Он так устал от молчания, но всё равно не может произнести ни слова. Минхо там, среди друзей, выглядит таким расслабленным и спокойным, Джисон не хочет это рушить. Кому станет лучше, если вслух признать, что у них есть проблемы? А они действительно есть. Одна уж точно. И она сейчас сидит в самом дальнем углу и пытается раствориться в воздухе. К сожалению, безуспешно. Взрослые люди решают любые трудности самостоятельно. Сами привязывают камень к ноге и прыгают в озеро. И Джисон уже на полпути в поисках подходящего булыжника.

***

Ему кажется, что он лежит на иголках. Хан ворочается из стороны в сторону и не может уснуть. Мысли продолжают бесконечным потоком дробить мозг. На часах три ночи. Усталость захватывает тело, но разум отказывается отключаться. Сна ни в одном глазу. Чего не скажешь о Минхо, спокойной пребывающем в царстве Морфея. Джисон сдаётся. Выскальзывает из кровати, бросает короткий взгляд на парня, убеждаясь, что не потревожил его и скрывается в ванной. Подходит к зеркалу, смотрит в собственное измученное отражение. Глаза мертвеца. Бездонные. Он сам по себе пустой. Ну и страшилище. Открывает холодную воду и умывается. Лучше не становится. Руки трясутся. Хотя, похоже, не только они. Всё тело бьёт мелкой дрожью. Клубок тёмных мыслей никак не желает распутываться, и ком в горле не проходит с самого утра. Джисон снова всматривается в отражение, и его прошибает внезапной волной ненависти. Хочется разбить зеркало. Может быть, даже головой. Ударить со всей силы и разлететься мелкими осколками. Он просто блядски устал. От того, каким человеком является. Своей нестабильной личности. Вечных кризисов. Завалов на работе. Ситуации в мире. Страха будущего и неизвестности. Сомнений в искренности окружающих. Недоверия к чужим чувствам. Джисон устал от жизни. От своего бренного, бессмысленного существования. Устал искать суть там, где ее нет. И никогда не было. Внезапная вспышка озарения бьёт в уставшую голову. Чтобы прийти в себя и избавиться от ощущения блуждающего разума, нужна боль. Самая примитивная. Хан открывает ящик и тянется за заветным коробком. В современном мире большая часть человечества перешла на навороченные бритвы. Прогресс не стоит на месте. Лезвия почти никому не нужны. Разве что таким же сумасшедшим. Пальцы дрожат. Парень достаёт тонкую пластину и несколько минут просто рассматривает блеск стали. Неужели такая незначительная, крошечная вещь может обладать огромной силой? Возможностью даровать свободу. Джисон ничего не делает, но почти физически ощущает скольжение металла по коже. Лезвия режут больнее ножей и ножниц, но эффективнее. Царапины тоньше и глубже. Повредить кожу можно даже не прикладывая особых усилий. Хан за свою жизнь истязал себя разными способами. И только лёгкое ощущение холода от лезвия заставляет сердце подскочить куда-то к горлу. Однажды ему уже удавалось попасть в вену. Это было одновременно и страшно, и завораживающе. Джисон обещал себе больше не пытаться повторить. Потому что ощущения были слишком... Просто слишком. Тогда хватило ума и сил остановиться, но отчаяние с каждым годом продолжает расти. Парень знает, что в какой-то момент у него закончатся причины, чтобы продолжать жить. И тогда... Ладно. Это опасная территория. Хан приставляет лезвие к запястью. Представляет, как с нечеловеческой силой вдавливает пластину в кожу и делает резкий росчерк. Исполасывает запястья, предплечья, шею. Доходит до сонной артерии. Воображение рисует картины, которым позавидовал бы любой фильм ужасов. Алые потеки на белоснежной плитке. Густые темные капли, окрапляющие стены. С легкостью разъезжающаяся кожа. Глубокие рваные раны. Металлический запах бьющей фонтаном крови. И боль, боль, боль. Спасительная и необходимая. Он представляет, как по крупицам угасало бы сознание и наконец пришла бы желанная тишина. Как ныла бы вскрытая глотка. Слабели руки, становились ватными ноги. Бледнело обескровленное тело. Синели губы. Тяжелели глаза. Интересно, холодно ли умирать? Остается ли страх, когда процесс уже запущен и необратим? Джисону всегда хотелось понять, что чувствует человек, балансирующий на грани. И что становится причиной нажатия на спусковой крючок? Что заставляет кого-то самостоятельно лишить себя жизни? И только сейчас Хан осознает, что какой-то трафаретной ситуации нет. У каждого свой порог. Кому-то нужно переломаться во всех возможных и невозможных местах, а кому-то хватит и пролитой с утра на белую рубашку кружки кофе. Люди ежедневно проходят через индивидуальную преисподнюю. У всех свой палач. Болезнь, несчастный случай, стихийное бедствие. Война. Голод. Но иногда человеку приходится самому принять ипостась убийцы. Джисон на собственной шкуре ощутил, насколько могут быть опасны неконтролируемые мысли. Он почти решается на главный отчаянный шаг. Не колеблясь, заносит лезвие, впиваясь в тонкую кожу, но внезапно останавливается. Не продолжает кривую линию. Почему? В следующий раз, когда соберёшься сделать нечто подобное, помни, пожалуйста, что я очень тебя люблю. Джисон поджимает губы и снова заглядывает в свое отражение. Может ли кто-нибудь действительно любить его? Так, чтобы до внутренней дрожи бояться потерять? В глубине души Хан знает, что Минхо искренен в своих чувствах. Он помнит неподдельный ужас в чужих глазах, когда парень понял, откуда на самом деле взялись шрамы на его руках. Джисон скрывал эту сторону жизни, как мог, но когда ежедневно продолжительное время находишься рядом с человеком, рано или поздно всплывают любые грехи. Надо отдать Ли должное, он не закатывал скандал, даже когда собственноручно выбивал лезвие из ладоней Хана. Минхо только поджимал губы и прижимал к груди бьющееся в истерике тело. При этом сам выглядя бледнее смерти. Как будто это его вены пытались вскрыть ржавой бритвой. Джисон успокаивался. Проглатывал стыд, извинялся и обещал больше никогда так не поступать. И оба делали вид, что верили в эту ложь. До следующего приступа. У Хана нет причин не верить словам любви, которые ему сокровенно шепчут каждую ночь. Иначе, почему Минхо все еще рядом? Представьте жизнь на пороховой бочке. Постоянно находиться в напряжении. Думать, когда и где рванет на этот раз. И насколько сильно. Кто добровольно на такое подпишется? Терпения хватит не у каждого. Даже стальные нервы однажды могут сдать. Ли держится третий год. И Джисон не знает, сколько еще им выделено времени. Мучить любимого человека – его крест. Хану становится еще хуже, когда он осознает, что своими действиями вредит не только себе. Но остановиться уже не может. Иногда любить и быть любимым недостаточно для спокойной жизни. Человек просто несчастен. Без каких-либо обоснованных причин. Минхо старается, и Джисон тоже, но удержаться получается не всегда. Я люблю тебя любым. Хан бросает лезвие в раковину, зажимает рот рукой и беззвучно ревет. Со слезами и задушенными всхлипами выходит все, что копилось последние недели. Звон в голове оглушает. Яркие вспышки перед глазами сменяются черными пятнами. Из горла рвется крик, но парень старательно его подавляет. По ощущениям боль разбивает тело на куски. Осыпает кровавыми ошметками. Ему нужен Минхо. Чтобы хоть что-то от себя сохранить. Джисон умывается, пьет прямо из-под крана и пытается немного успокоиться. Голова кружится от перенапряжения. Парень на ватных ногах плетется к двери и трясущимися руками поворачивает ручку. Путь до спальни никак не отражается в туманном сознании. Хан осознает себя только в тот момент, когда садится на кровать и касается плеча все еще спящего парня. — Минхо, — тихо хрипит Джисон и тот мгновенно открывает глаза. Сталкивается с безумным взглядом и приподнимается, сонно растирая лицо. — Что случилось? — Извини, что разбудил, но... Я боюсь, если останусь один, сделаю что-нибудь плохое и глупое. Лицо парня сразу же принимает серьезное выражение. Он внимательно осматривает Хана и тянется к чужим запястьям. — Я не... Ничего... Не делал, — мямлит Джисон, но, опустив глаза, понимает, что на светлой простыне расцветают кровавые узоры. Все-таки порезался. Странно. Этой боли он как раз не ощутил. — Я... Минхо, похоже, чужие оправдания слабо интересуют. Парень зажимает кровоточащую царапину ладонью, быстро поднимается и тащит Хана на кухню. Уже там усаживает его на стул и выуживает из какого-то ящика аптечку, заливая порез перекисью. Джисон шипит сквозь сжатые зубы, но столкнувшись с красноречивым темным взглядом, проглатывает любые возмущения. Что, больно? А делать это было не больно? Как только кровь останавливается, Ли так же молча заклеивает рану бактерицидным пластырем, ставит чайник на плиту и садится рядом, сплетая их пальцы. Джисона колотит изнутри. Ноги бесконтрольно трясутся. Минхо при виде всего этого только поджимает губы. — Что произошло? — тихо спрашивает, выводя непонятные узоры на чужой ладони. — Ничего, — качает головой Хан. Минхо не говорит, что причина обязательно нужна, и приступа на ровном месте быть не может. Потому что уже знает. Может. Джисон энергично и весело носится по студии весь день, а ночью внезапно встает и глотает горсть таблеток. Это они тоже уже проходили. Нестабильная психика – тяжелое явление. И непонятно, кому хуже, ее обладателю или окружающим его людям. Как только чайник закипает, Ли заваривает две чашки чая с мятой и мелиссой. Если верить интернету, это должно помочь успокоиться. Вприкуску Джисон получает еще пару таблеток. Это уже рекомендации врача. Хан не сопротивляется. Силы окончательно покинули его истощенное истерикой тело. Они сидят на кухне, едва ли притрагиваясь к кружкам. Джисона начинает отпускать только ближе к рассвету. Минхо понимает это по посветлевшим глазам. Он научился выискивать признаки улучшений, но никак не может уловить момент перед падением. Это то самое знание, которое не каждому дано постигнуть. Ни Ли, ни сам Хан к числу просвященных, к сожалению, не относятся. Джисон допивает остывший чай и сверлит пустым взглядом стену. Минхо чувствует себя выжатым лимоном. Ему вставать через час и, по-хорошему, весь день работать, но он продолжает сидеть рядом. Даже если кажется, что опасность миновала и все худшее уже позади, Ли не сдвинется с места. Потому что нет никакой гарантии, что чудовище в голове Хана не вернется, стоит тому остаться одному. — Джисон, — тихо зовет парень, привлекая чужое внимание. — Спасибо. — За что? — фыркает Хан. — За то, что не дал нормально выспаться? — Нет. За то, что вместо того, чтобы дойти до крайности, ты пришел ко мне. За то, что помнишь. Джисон поджимает губы и отводит глаза. — Получается не всегда... — Главное, что ты пытаешься. Я не представляю, насколько плохо тебе может быть, но, пожалуйста, не закрывайся от меня. Что бы ни происходило в твоей голове. Можешь прийти ко мне с чем угодно. Вместе мы как-нибудь справимся. Я... — Ты не врач. И не волшебник. А я в этом состоянии могу быть редкостным мудаком. — Это не так. Ложь. Или частичная правда. Иногда в своём стремлении отгородиться от внешнего мира и побыть одному, Джисон переходит все границы. И, конечно, первой жертвой становится Минхо, который просто не может оставить его в покое. Только не в таком разладе. — Я слишком много времени с тобой провёл, чтобы понимать, в какой момент ты серьёзен, а в какой просто включается защитная реакция. Джисон... Может, тебе все-таки стоит подумать о госпитализации? — осторожно спрашивает Ли, и парень мгновенно напрягается. — Я не сумасшедший. — Конечно, нет. Об этом и речи быть не может. Но тебе нужна помощь. И я... Я не смогу, понимаешь? Я не знаю, что с этим делать. Что, если однажды плохие мысли пересилят хорошие? Джисон молчит. Негатив в его жизни и так очевидно перевешивает. — Я не заставляю, — вздыхает Минхо, крепче сжимая чужие пальцы. — И не настаиваю. Просто подумай, ладно? Нет никаких гарантий, что врач поможет, но вдруг станет легче. — Я подумаю, — в конце концов сдаётся Хан. — Хорошо, — кивает Ли и коротко прижимается губами к ладони парня. — Будешь ещё чай? Серая пелена постепенно отступает, уступая место пастельным оттенкам. Город просыпается, оставляя все тайны в холодном мраке ночи. Шторм предотвращён. Но долго ли продлится штиль?