Beyond

Лаборатория, названная в шутку Понгом «комнатой двух солнц», была полна напряженного электричества. Два центра притяжения — горячий, импульсивный у Ребекки и холодный, гравитационный у Фрин — создавали невыносимую атмосферу. Поводом для спора стал новый паттерн, найденный в поляризационной модуляции. Ребекка, просидев над ним всю ночь, пришла к выводу, что это примитивная двоичная последовательность — повторение простейшего математического ряда (ряд Фибоначчи). «Смотри, — она тыкала пальцем в экран, ее глаза горели от недосыпа и воодушевления. — Вот здесь, и здесь, и здесь! Это не случайность. Это послание. Оно демонстрирует базовую математическую логику, универсальный язык!» Фрин, сидевшая с идеально прямой спиной за своим столом, не отрываясь от собственного монитора, где бежали строки какого-то спектрального анализа, отозвалась не сразу. Ее голос был ровным, как поверхность арктического озера. «Ряд Фибоначчи проявляется в спиралях галактик, в расположении семян подсолнуха, в каплеводных узорах на льду, — проговорила она, все еще не глядя на Ребекку. — Его присутствие в электромагнитном излучении доказывает лишь то, что перед нами природный феномен, подчиняющийся универсальным законам, а не создающий их. Ты ищешь подпись. Я вижу отпечаток.» «Отпечаток чего? — выдохнула Ребекка, чувствуя, как начинает закипать. — Какой природный процесс в межзвездной среде выдает адаптивный, изменчивый сигнал, который отвечает на наше наблюдение сменой кодировки?» Фрин наконец медленно повернула кресло. Ее темные, всевидящие глаза встретились со взглядом Ребекки. В них не было злорадства. Была лишь утомляющая, абсолютная уверенность в своей правоте. «Почему ты уверена, что это «ответ»? — спросила она. — Почему не автономная фаза цикла? Мы наблюдаем объект, возможно, впервые в истории человечества. У нас нет его «нормального» состояния. Ты берешь два данных точки и проводишь между ними антропоцентрическую прямую, называя ее диалогом. Это ненаучно.» Слово «ненаучно» повисло в воздухе, как пощечина. Ребекка почувствовала, как горит лицо. «А твой подход — выхолащивать все, пока не останется лишь скелет без души, и называть это «осторожностью»? — ее голос срывался. — Ты появилась здесь, как из... как из пизды, на лыжах, и что-то мне тут рассказываешь, выпердыш морковный! Мы что, должны просто смотреть и записывать, пока эта... эта штука снова не исчезнет на сто лет?» Она выпалила это, и тут же ужаснулась своей несдержанности. Но было поздно. В глазах Фрин что-то промелькнуло — не гнев, а что-то вроде холодного любопытства энтомолога, рассматривающего особенно эмоциональное насекомое. Она не ответила на оскорбление. Она его проигнорировала, и это было в тысячу раз унизительнее. «Эмоции — плохой проводник в темноте, — тихо сказала Фрин. — Твое желание, чтобы это был «кто-то», ослепляет тебя. Давай проверим твою гипотезу. Если это осмысленное сообщение, содержащее ряд Фибоначчи как приветствие, то следующий логичный шаг отправителя — усложнить структуру, проверить, способны ли мы к распознаванию паттернов второго порядка.» Она повернулась к клавиатуре, и ее тонкие пальцы заскользили по клавишам с пугающей скоростью. На соседнем экране возникла сложная математическая модель. «Я прогнала данные через фильтр,отсекающий все известные природные алгоритмы роста и образования спиралей. Если твоя «сущность» попытается передать следующий элемент — скажем, простейшее простое число или геометрическую прогрессию — на фоне текущей модуляции, моя программа выделит это в течение трех часов. Если нет…» Она не договорила, но смысл был ясен. Ребекка молчала. Ее собственная интуиция, ее «чувство» оказались размазаны по стенке холодной, безупречной логикой. Фрин не спорила на эмоциях. Она предлагала эксперимент. И этот эксперимент ставил под удар саму суть веры Ребекки. «А если твоя программа ничего не найдет? — хрипло спросила Ребекка. — Это докажет, что это просто «лед, который трещит»?» «Нет, — ответила Фрин, на мгновение оторвав взгляд от экрана. — Это докажет, что у нас недостаточно данных. И заставит искать другие объяснения. Менее… поэтичные.» Она вернулась к работе. Спор был окончен. И Фрин выиграла его даже не аргументами, а методологией. Она превратила горячую веру Ребекки в тестируемую гипотезу и взяла эту гипотезу под свой холодный контроль. Ребекка опустилась на свой стул. В ушах гудело. Мысль «выпердыш морковный» теперь казалась жалкой, детской. Фрин была не морковным выпердышем. Она была ледником. Медленным, неумолимым, стирающим все на своем пути. Злость не уходила. Она кристаллизовалась, становясь холодной и острой. Фрин считала ее истеричкой, мечтательницей. Хорошо. Она докажет обратное. Она засядет за свои алгоритмы так глубоко, что перестанет спать и есть. Она найдет в этом сигнале то, чего не сможет увидеть арктическая машина по имени Фрин. Она бросила взгляд на бледный профиль напарницы, освещенный синим светом монитора. «Появилась как из пизды на лыжах», — снова злобно мелькнуло в голове. Но теперь это была не просто грубая метафора. Это была констатация факта: Фрин была чужеродным элементом в ее мире, в ее открытии. И Ребекка должна была либо сломаться под этим холодным прессом, либо стать тверже. Она развернулась к своему компьютеру, стиснув зубы. Эксперимент Фрин шел. У нее было три часа, чтобы придумать, что делать дальше, когда — нет, если — он ничего не покажет. Битва за истину только начиналась, и первая кровь, капля унижения и ярости, была на ее щеке.