Beyond

Три часа тикали с издевательской медлительностью. Эксперимент Фрин, как и предсказывала ее безупречная модель, не дал ничего. Ни простых чисел, ни геометрических прогрессий. Только тот же «дышащий», сложный, но математически стерильный паттерн поляризации. Молчание данных было оглушительнее любого обвинения. Ребекка сидела перед экраном, ощущая, как ее гипотеза, ее надежда рассыпается в прах под холодным взглядом этой… этой ледяной королевы. Фрин даже не сказала «я же говорила». Она просто кивнула, как ученый, получивший ожидаемый отрицательный результат, и углубилась в анализ фоновых шумов, будто только что закрыли незначительную техническую помеху. Это было хуже любого унижения. Ее проигнорировали. Весь остаток дня Беки кипела. Ее мысли крутились вокруг одного и того же: Фрин умнее. Быстрее. Холоднее. Ее методы неопровержимы, ее логика беспощадна, и она, Ребекка Патриция Армстронг, вундеркинд, затравленный гений, на ее фоне выглядела истеричным дилетантом, кричащим про пришельцев при виде северного сияния. Ненависть к Фрин была густой, черной, физической. Она чувствовала ее в сведенных челюстях, в напряженных плечах. Ей нужно было бить. Ломать. Выплеснуть эту ярость, иначе она взорвется прямо в лаборатории, и тогда Фрин увидит ее настоящую, неконтролируемую, и это будет окончательное поражение. Вечером она отправилась в университетский спортзал, пустой и пропахший потом и пылью. Надела перчатки, подошла к тяжелой боксерской груше. И начала. Она не била ее. Она пыталась уничтожить. Каждый удар был немым криком: «Я не глупее!» Удар. «Мое открытие настоящее!» Удар. «Убирайся в свою Арктику!» Удар, удар, удар. Перчатки плохо гасили отдачу. Боль в костяшках была сладким наказанием, подтверждением того, что она что-то может, хоть что-то контролирует. И тогда, вложив в очередной хук всю накопленную за день ярость и отчаяние, она ошиблась. Удар пришелся под неправильным углом, с перекрученной кистью. Резкая, белая, ослепляющая боль пронзила руку. Она отшатнулась, схватившись за запястье, и издала сдавленный стон. Палец — указательный, на правой руке, той самой, что писала код, — неестественно вывернулся и пульсировал адской болью. Вывих. В глазах стояли слезы от боли и бессилия. Именно в этот момент дверь в зал скрипнула. На пороге, в темном тренировочном костюме, стояла Фрин. Бледная, как привидение, в свете неоновых ламп. Ее темные глаза безошибочно нашли Ребекку в полутьме, затем перешли на ее неестественно дергающуюся руку. Ребекка застыла, ненависть вспыхнула с новой силой. Иди сюда, посмотри на свою победу. Посмотри, как твоя логика меня ломает. Фрин подошла. Молча. Ее движения были такими же экономичными, как всегда. Она не спрашивала, что случилось. Она видела. «Дай,» — сказала она тихо, не вопрос, а приказание. Ребекка, скрежеща зубами от боли и унижения, протянула травмированную руку. Что еще ей оставалось? Вызвать скорую и стать посмешищем в глазах этой женщины? Пусть смотрит. Фрин взяла ее кисть своими длинными, холодными пальцами. Ее прикосновение было безжалостно точным, диагностирующим. Она нащупала сустав. Ее темные, нечитаемые глаза поднялись и встретились со взглядом Ребекки. В них не было ни жалости, ни злорадства. Было лишь сосредоточенное внимание, такое же, какое она уделяла графикам на экране. «Не двигайся,» — произнесла Фрин. И прежде чем Ребекка успела что-то понять, Фрин резко, с коротким, профессиональным движением, дернула за палец. Хруст, заглушенный мягкими тканями, и волна тошнотворной боли заставили Ребекку вскрикнуть. И тогда, чисто инстинктивно, не думая, ведомая морем боли, ярости и предательства тела, она рванула свободной левой рукой и со всей силы ударила Фрин по лицу. Удар пришелся в губы. Ребекка почувствовала, как костяшки перчатки встретились с зубами и мягкими тканями. Фрин отшатнулась, пошатнувшись, но не упала. Ее рука отпустила кисть Ребекки. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием обеих. По подбородку Фрин, из разбитой губы, тонкой струйкой побежала темная кровь. Она стояла, глядя на Ребекку все тем же невозмутимым, из учающим взглядом. Не поднимая руки к лицу, не пытаясь остановить кровь. И только тогда Ребекка осознала две вещи. Первое:острая, выворачивающая боль в пальце исчезла. Осталась лишь глухая, терпимая ноющая. Палец стоял ровно. Второе:Фрин только что вправила ей вывих. Зная, что может получить в ответ. И получила. Они смотрели друг на друга сквозь пыльный воздух зала. Кровь капала на темный костюм Фрин. Ребекка стояла, чувствуя, как ярость стекает с нее, оставляя после себя пустоту, стыд и смутное, невероятное понимание. Фрин не сказала ни слова. Не обвинила, не потребовала извинений. Она просто медленно кивнула, как будто получила важные данные — о силе удара Ребекки, о своей терпимости к боли, о чем-то еще, что было ясно только ей. Затем развернулась и пошла прочь, оставляя за собой на полу редкие, темные капли. Ребекка сжала и разжала кулак. Палец работал. Болел, но работал. Она смотрела на следы крови, потом на уходящую спину Фрин. Логика против интуиции. Холодный расчет против горячего порыва. И где-то посередине — молчаливый, болезненный акт странной, безмолвной помощи, оплаченный кровью. Она сняла перчатку и дотронулась до аккуратно вставленного сустава. Злость никуда не делась. Но теперь к ней примешалось нечто иное. Неуместное. Почти уважение. И куда более страшное чувство — любопытство. Кто эта женщина, которая вправляет вывихи и не морщится, когда ей разбивают губу? Что движет ею? Ребекка вытерла пот со лба дрожащей рукой. Война не закончилась. Но правила только что изменились.