Beyond

Важное исследование оказалось адом бюрократии. После звёздных аномалий и межпланетных побегов их заставили отчитываться перед специальной комиссией о расходовании средств на «нестандартное использование вычислительных мощностей» в период землетрясения. Это была пытка, в тысячу раз более изощрённая, чем любая физическая угроза. Фрин, с её абсолютной памятью, безупречно парировала каждый вопрос, но Ребекка видела, как от этой бессмысленной словесной эквилибристики тускнеют её и без того тёмные глаза. Это выматывало душу. Когда комиссия наконец отпустила их, уже глубоким вечером, Ребекка поняла, что не выдержит остаться в стерильных стенах NARIT. «Идём ко мне, — сказала она, не глядя на Фрин. — Там тихо. И там есть виски, который не пахнет анисом.» Квартира Ребекки была именно такой, как и можно было ожидать: хаотичное, но уютное сочетание высоких технологий и домашнего беспорядка. Стекла с остатками старого чая соседствовали с дорогими колонками, стопки научных журналов — с мягкими дешёвыми пледами. Фрин застыла на пороге, осматриваясь с видом антрополога, впервые попавшего в жилище аборигенов. «Деструктивный, но функциональный беспорядок, — констатировала она, сняв туфли и аккуратно поставив их у стены. — Паттерны уборки нерегулярны, но ключевые зоны — рабочее место, спальное место — поддерживаются в приемлимом состоянии.» «Спасибо за анализ, доктор, — усмехнулась Ребекка, наливая два бокала виски. — Расслабься. Хоть раз.» Они сели на потертый диван, якобы чтобы доработать последний пункт отчёта на её ноутбуке. Но экран быстро померк. Усталость, напряжение последних дней и тёплый, обволакивающий алкоголь сделали своё дело. Они разговаривали. О чём-то незначительном. О вкусе виски (Фрин снова отметила «термический эффект» как положительный фактор). О глупости комиссии. О том, как странно, что теперь никто не ищет Фрин в небе. Расстояние между ними на диване сокращалось само собой. Сначала соприкоснулись плечи. Потом Ребекка, жестикулируя, положила руку на колено Фрин и не убрала. Фрин не отодвинулась. Она смотрела на эту руку, как на диковинный артефакт, а потом покрыла её своей ладонью. Её прикосновение было прохладным и твёрдым, но не отталкивающим. Их разговор смолк. Тишина в квартире была густой, тёплой, наполненной невысказанным. Ребекка повернула голову и увидела, как лунный свет из окна выхватывает бледный, идеальный профиль Фрин, длинные ресницы, тень на шее. «Покажи мне свою комнату, — тихо сказала Фрин. Не как приказ. Как просьбу. Как следующий логический шаг в исследовании этого нового для неё мира — мира Беки.** Ребекка кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она взяла её за руку и повела по короткому коридору в спальню. Такая же лёгкая неразбериха: книга на полу, пара носков, мерцающий экран забытого планшета. И тут что-то щёлкнуло. Не в голове, а в самой атмосфере. Осторожность, остатки профессиональной дистанции, страх сделать что-то не так — всё это испарилось, уступив место простому, непреодолимому желанию быть ближе. Изучить. Именно изучение стало их языком. Не было страстного порыва, срывания одежды. Было медленное, почти ритуальное разоблачение. Ребекка первой расстегнула пуговицу на безупречной белой блузке Фрин. Ткань разошлась, открыв бледную, гладкую кожу, шрам от какой-то старой, почти невидимой процедуры под ключицей. Фрин замерла, позволяя, наблюдая за выражением лица Ребекки. Потом её собственные руки поднялись к пуговицам рубашки Ребекки. Её движения были точными, но неспешными, будто она разбирала сложный прибор. Одежда мягко падала на пол, образуя странные, немые свидетельства на ковре. Они стояли друг перед другом, не стыдясь, а с любопытством. Ребекка впервые видела тело Фрин без барьеров: длинные, изящные линии, малая, почти аскетичная грудь, тонкая талия, бледная кожа, которая под пальцами Ребекки оказалась не холодной, а прохладной, как шёлк, оставленный в тени. И следы: ещё несколько едва заметных шрамов-линий, места вживления имплантов или следы модификаций. Это не было уродством. Это была карта её выживания. Фрин, в свою очередь, изучала Ребекку: тёплый, живой загар на плечах, веснушки, мягкие изгибы, шрам от аппендицита, след от ожога на предплечье — история земной, хрупкой, такой живой плоти. Она касалась этих мест кончиками пальцев, как слепой, читающий шрифт Брайля, её тёмные глаза были широко открыты, поглощая каждую деталь. Потом они оказались на кровати. Не для страсти в привычном смысле. Для продолжения исследования. Они целовались — долго, медленно, открывая для себя вкус и реакцию друг друга. Фрин училась, повторяла, экспериментировала с силой нажима, с движением языка, и каждый её успешный эксперимент заставлял Ребекку вздрагивать и прижиматься ближе. Они касались, гладили, исследовали каждую новую территорию. Фрин вскрикнула — тихо, удивлённо — когда Ребекка провела губами по шраму у её ключицы. Ребекка застонала, когда прохладные пальцы Фрин обвели её сосок, а потом коснулись внутренней стороны бедра с той же сосредоточенной, почти научной нежностью. Секса не было. В нём не было необходимости. Они достигли чего-то более глубокого — полного, взаимного признания тел, как они есть. Со всеми шрамами, модификациями, историями, страхами и теплом. И когда они наконец замерли, сплетённые в клубок конечностей на скомканных простынях, дыхание их было неровным, а тела излучали тепло, которым делились всю ночь. Голова Фрин лежала на груди Ребекки, и Ребекка чувствовала, как бьётся её сердце — ровно, но быстро. «Твоя кожа… проводит тепло на 37% эффективнее, чем я предполагала, — прошептала Фрин, её голос был глухим от усталости и чего-то ещё, непривычно мягкого. — А твоё сердцебиение… оно синхронизировалось с моим ритмом через 12,3 минуты.» Ребекка рассмеялась, беззвучно, лишь сотрясаясь грудью. «Это и есть магия,Фрин. Синхронизация.» «Не магия,— поправила её Фрин, поднимая голову и глядя на неё в полутьме. Её глаза блестели. — Биология. Химия. Физика. Но с коэффициентом, который я не могу вычислить. И мне… нравится эта неопределённость.» Она опустила голову обратно, и через несколько минут её дыхание стало глубоким и ровным. Она заснула, полностью расслабившись впервые, наверное, за всю свою сознательную жизнь. Ребекка лежала, глядя в потолок, чувствуя вес этого доверия на своей груди. Они не «занялись сексом». Они составили карту друг друга. И это была лишь первая страница нового, совместного исследования, которое обещало быть самым захватывающим из всех, что у них когда-либо были.