Beyond

Двадцать земных лет. На Церере, в её подземных лабораториях-казармах, время текло иначе — монотонно, измеряемое циклами сна, работы и периодическими «корректировками». Её разум, её тело — всё было поставлено на службу Правящему Совету. Они стирали её воспоминания, но самые глубокие, зашитые в самую основу её существа — вкус клубничной маргариты, ощущение теплых рук, шепот «хорошая девочка» в темноте — сопротивлялись. Они становились призрачной болью, фантомным зудом в ампутированной душе. А потом её освободили. Не из милосердия. Она стала неэффективна. Её модификации устарели, её знания — слишком специализированы. Её просто… выбросили. Как отработанный инструмент. Даже не в тюрьму — на свободу. С билетом на грузовой шаттл до ближайшей нейтральной станции и мизерным кредитом. Пункт назначения она выбрала без колебаний. Одно-единственное. Земля за двадцать лет изменилась. Но запах Чиангмая — жаркий, сладкий, с нотками выхлопов и цветов — ударил в её усовершенствованные рецепторы, как удар током памяти. Она шла по знакомым улицам, её сердце (настоящее, земное, бьющееся под шрамами имплантов) колотилось так, что казалось, вырвется наружу. Квартира. Лестница, по которой они когда-то поднимались пьяные и смеющиеся. Дверь. Она постучала. Потом ещё раз, настойчивее. Открыл незнакомый мужчина с ребёнком на руках. «Ребекки Армстронг? Не живёт здесь. Мы купили квартиру десять лет назад.» Легкое недоумение сменилось холодком под ложечкой. Она поехала в NARIT. В их кабинет. Её кабинет. За столом сидела молодая девушка с розовыми волосами, что-то бойко печатающая. «Извините,я ищу Ребекку Армстронг,» — голос Фрин звучал хрипло от двадцати лет молчания. Девушка подняла на неё пустые глаза.«Не знаю такую. Вы к кому?» Удивление перешло в нечто острое и колющее. Как так? Как можно не знать? Беки была звездой. Гением. Она должна была… Фрин развернулась и пошла прямо в кабинет директора, не обращая внимания на приветствия и удивлённые взгляды тех, кто, казалось, узнавал её бледное, почти не изменившееся лицо. Она ворвалась без стука. Трое директоров сидели за столом. Их лица изменились, поседели. Увидев её, они замерли. «Профессор Сароча…здравствуйте, — сказал самый старший, Чалерм, его голос дрогнул. — Мы… мы не знали, что вы…» «Где Беки?» — перебила его Фрин. Грубо. Без приветствий. Её голос был лезвием. Тишина. Чалерм опустил глаза. Он встал, медленно подошёл ближе. Его лицо было скорбным. «Так вы…не знаете.» «Чего не знаю?» — холодная сталь в голосе Фрин треснула, выдав страх. Чалерм вздохнул, глядя куда-то мимо неё, в прошлое. «Примерно через месяц после вашего отъезда…профессор Армстронг покончила с собой. Спигнула с крыши института. Это была… ужасная трагедия для всех нас.» Слова не складывались в смысл. Они были просто набором звуков, которые больно били по барабанным перепонкам. Покончила. Спигнула. Крыша. «Она… она оставила кое-что для вас, — тихо продолжил Чалерм, открывая сейф и доставая старый, потертый смартфон в потёртом чехле. — Завещала лично. Мы хранили всё это время, не зная… живы ли вы.» Фрин машинально протянула руку. Пластик и стекло были тёплыми от света лампы, но холодными для её пальцев. Она ничего не сказала. Просто развернулась и вышла. Её движения были механическими, точными, как у вышедшего из строя андроида. Она дошла до парка. До той скамейки, где они когда-то сидели. Сев, она разблокировала телефон. Пароль — дата их первой поездки в горы. Он сработал. Галерея. Папка «Избранное». И там… они. Десятки, сотни фотографий. Горные пейзажи. Смешные селфи в баре. Они на веранде, обнимаются, их лица светятся. Фрин с клубничной маргаритой, с нахмуренными от концентрации бровями. Они в лаборатории, украдкой смотрящие друг на друга. Они целуются на фоне заката. И видео. Короткие. Голос Беки, звонкий и счастливый: «Смотри, Фрин, как красиво!» «Заведи меня, учёный!» «Я тебя люблю, понимаешь? Вот так, просто и без всяких протоколов.» Фрин сидела на скамейке. Сначала просто смотрела. Потом её тело содрогнулось. Тихие, сухие всхлипывания переросли в беззвучные, сотрясающие всё тело рыдания. Слёз не было — их, казалось, все выплакала за двадцать лет в космосе. Но её грудь разрывалась от боли, такой острой и всепоглощающей, что она не могла дышать. Она кричала без звука, сжимая телефон так, что стекло затрещало. Она нашла кладбище. Ухоженная мраморная плита. «Ребекка Патриция Армстронг. 2002 — 2025. Светлая память.» И ниже, мелким почерком, цитата из какой-то научной работы о звёздах, которая ничего не значила для тех, кто не знал. Фрин упала на колени перед холодным камнем. Она положила лоб на плиту, как когда-то клала его на тёплое плечо Беки. «Почему?— прошептала она, её голос был хриплым от невыплаканных слёз. — Почему ты не подождала? Почему не боролась? Я вернулась… Я вернулась, чтобы…» Она не могла договорить. Слова «осуществить наши планы», «обнять тебя», «поцеловать» застряли в горле комьями боли. Не было больше планов. Не было больше тепла. Была только эта мраморная плита и ледяная пустота внутри, по сравнению с которой Церера казалась гостеприимным местом. Её аналитический ум, всё ещё работающий, подсказывал варианты. Жить дальше. Найти новую цель. Но зачем? Вся её «База данных приятных моментов» была здесь, в этом телефоне, и под этим камнем. Вся её новая, настоящая жизнь длилась всего несколько месяцев двадцать лет назад. А потом — пустота. Она достала из внутреннего кармана своего простого красного комбинезона маленький пузырёк из тёмного стекла. Концентрат нейротоксина церерианского происхождения. Смерть мгновенная и безболезненная. Она взяла его с собой не как орудие самоубийства, а как последний инструмент контроля. Контроля над своим существованием. Она посмотрела на плиту. Потом на телефон, где на экране застыли они обе — счастливые, улыбающиеся, глядящие друг на друга с безграничной нежностью и доверием. «Я иду к тебе, Беки, — тихо сказала Фрин. — Подожди меня всего на минуту.» Она откинула голову, поднесла пузырёк к губам и одним движением выпила содержимое. Горьковатый, металлический вкус. Тепло, быстро разливающееся по телу. Затем — лёгкость. Она опустилась на траву рядом с мраморной плитой, положив голову на холодный камень, как на подушку. Взгляд её тёмных, всё ещё ясных глаз упёрся в экран телефона, который она держала в ослабевающей руке. На той самой фотографии. Где они обе, целые, счастливые, вместе. Потом взгляд помутнел. Дыхание остановилось. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула её губы в последний раз. Тишина кладбища нарушалась лишь шелестом листьев. Два сердца, которые двадцать лет бились врозь — одно в отчаянии на Земле, другое в рабстве среди звёзд, — наконец замолчали. Но они замолчали рядом. Под одной землёй, под одним небом, которое больше не было для Фрин чужим, потому что под ним лежала её Беки. А на экране телефона, медленно гаснущего из-за разрядившейся батареи, продолжали сиять два счастливых лица, застывшие в единственном моменте вечности, который они успели украсть у вселенной.