Beyond

Возвращение в NARIT после гор казалось возвращением в аквариум после океана. Воздух был спёртым, запах — стерильным, а тишина — густой от напряжения, которое они привезли с собой, но не могли больше разрядить смехом или прикосновением. Они разошлись по своим рабочим местам, стараясь влиться в рутину. Фрин включила свои терминалы, запустила стандартный мониторинг. И застыла. Её пальцы, только что ласкавшие кожу Ребекки, замерли над клавиатурой. На экране, среди обычного фонового шума, пульсировала аномалия. Не та, далёкая и загадочная из М22. Это был другой сигнал. Родной. Ужасающе знакомый. Грубый, как приказ, и невероятно, невозможным образом — близкий. Она углубилась в данные, её лицо стало абсолютно белым, даже для неё. Расчёты летели на подэкранные дисплеи. Траектория. Скорость. Происхождение. «Нет,— выдохнула она, и это было не слово, а стон. Она откинулась на спинку стула, её тело обмякло, как будто из него вынули стержень. — Нет. Они меня нашли.» Ребекка, услышав тон её голоса, подошла. «Что случилось?» Фрин просто повернула к ней экран.Ребекка взглянула на сложные графики, которые ничего не говорили её неподготовленному глазу, но одно она поняла сразу: сигнал был не просто зафиксирован. Он уже вошёл в атмосферу. Он был здесь. «Боже… — прошептала Ребекка, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за край стола. — Это правда? Тот же?» «Хуже, — голос Фрин звучал плоским, механическим, как в первые дни их знакомства, но теперь в нём была трещина. — Это не поисковый маяк. Это маяк-указатель. Они выследили сбой в работе глушителя. Просчитали нашу локацию. И теперь… они здесь за мной.» Три следующих дня пролетели в кошмарном тумане. Они почти не спали. Фрин пыталась снова замаскировать свой след, создать новые помехи, но это было как пытаться спрятаться от снайпера, когда прицел уже наведён на лоб. Ребекка металась между попытками помочь и парализующим страхом. Они не смели говорить об этом вслух даже наедине, будто слова могли привлечь внимание. Они только смотрели друг на друга — взглядами, полными ужаса и обречённой нежности. В пятницу утром они шли в институт как на эшафот. Фрин шла с прямой, как всегда, спиной, но её рука, сжимающая руку Ребекки, была ледяной и неотпускающей. Она первой подошла к двери их общей лаборатории. Её рука замерла на ручке. И тогда Ребекка увидела, как всё тело Фрин напряглось, как у зверя, почуявшего ловушку. Фрин медленно, с нечеловеческим усилием, толкнула дверь. В их кабинете, среди привычных мониторов и бумаг, стояли двое. Высокие, в облегающих тёмно-серых комбинезонах, которые не были земной тканью. Их лица были бледными и бесстрастными, как маски, но глаза… глаза были как у Фрин — тёмные, всевидящие, но лишённые даже намёка на что-то человеческое. Гор и Бор. Надзиратели. Охотники. Гор, тот, что был повыше, повернул голову. Его взгляд скользнул по Фрин без эмоций, как по возвращённому имуществу, и остановился на Ребекке. «Посторонняя,— произнёс он голосом, похожим на скрежет металла. — Ликвидировать помеху.» Бор, не меняя выражения, поднял руку. В его ладони вспыхнуло короткое, синее плазменное устройство — не земной электрошокер, а нечто более совершенное и безжалостное. «НЕТ!» — крикнула Фрин, бросаясь вперёд, но было поздно. Разряд, беззвучный и яркий, ударил Ребекку в грудь. Она не успела даже вскрикнуть. Мир взорвался белой, обжигающей болью, а затем поглотила абсолютная, бездонная чернота. Она рухнула на пол, как мешок с костями. Последнее, что она успела увидеть перед тем, как сознание отключилось, — это лицо Фрин, искажённое не криком, а беззвучным, животным отчаянием. И то, как Гор схватил Фрин за руку стальным захватом, от которого та даже не попыталась вырваться. --- Сознание возвращалось обрывками. Резкий запах антисептика. Гул голосов. Белый потолок. Боль во всём теле, особенно в груди, где каждый вдох отдавался жгучим спазмом. Ребекка открыла глаза. Больничная палата. Память нахлынула лавиной. Лаборатория. Чужие. Разряд. Фрин… Она попыталась сесть, но её тело не слушалось. Рядом что-то запищало. Подбежала медсестра, потом врач. Они что-то говорили, но Ребекка не слышала. Её взгляд блуждал по комнате, ища то, что она знала, что не найдёт. «Где… где Фрин?» — хрипло выдавила она. Врач и медсестра переглянулись. «Вы были одна,доктор Армстронг. Вас нашли в вашем кабинете без сознания. Следов взлома нет. Возможно, неожиданный нервный срыв и падение…» «ВРАНЬЁ!» — крик вырвался из её пересохшего горла, рваный и дикий. — «Они её забрали! Они были там!» Её тело затряслось от рыданий, которые она не могла сдержать. Кто-то сделал укол. В вену потекла прохладная волна успокоительного. Мир снова поплыл, но боль осталась — острая, режущая, в самом сердце. Её перевезли домой под наблюдение. Коллеги заходили, приносили цветы, говорили слова поддержки о «переутомлении» и «последствиях землетрясения». Она не слушала. Она сидела в своей опустевшей квартире, уставившись в стену, и повторяла про себя, как мантру: «Они её забрали». И только на третий день, когда действие препаратов слегка ослабло, она нашла в себе силы вернуться в лабораторию. Комната была прибрана. Следов борьбы не было. Но на её столе, под забытой кружкой, лежал один-единственный листок бумаги. Аккуратный, ровный почерк Фрин, выведенный, вероятно, в последнюю секунду перед тем, как её увели. Всего одна строчка: «Береги себя. Я люблю тебя. — Фрин» Слово «люблю» было написано чуть менее уверенно, будто её учили ему в последнюю минуту. Ребекка схватила листок, прижала к груди, и её ноги подкосились. Она рухнула на колени посреди стерильной, бездушной комнаты и зарыдала. Не тихо, не сдерживаясь. Это были вопли, полные такого отчаяния, боли и ярости, что они эхом разнеслись по коридорам. Прибежали люди. Её пытались утешить, поднять. Но она билась в истерике, кричала одно и то же: «ВЕРНИТЕ ЕЁ! ОТДАЙТЕ ЕЁ МНЕ!» В конце концов, её снова забрали. На этот раз в психиатрическое отделение. Накачали транквилизаторами так, что она могла только лежать и смотреть в потолок, а внутри всё горело и разрывалось на части. Она шептала в пустоту, не обращаясь ни к кому: «Они её забрали…» --- Тем временем, за миллионы километров от Земли, в холодной, беззвёздной пустоте, небольшой корабль цилиндрической формы нёсся по направлению к поясу астероидов. Внутри, в герметичном отсеке, больше похожем на клетку, чем на каюту, сидела Фрин. На её запястьях и лодыжках — сияющие браслеты-ингибиторы, подавляющие её усиленные рефлексы и доступ к имплантам. Она даже не пыталась бороться. Она сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела в иллюминатор на удаляющуюся голубую точку — Землю. Слёзы, тихие и непрерывные, текли по её бледным щекам, оставляя солёные дорожки. Она не вытирала их. Гор, стоявший на посту у двери, бросил на неё бесстрастный взгляд. «Сопротивление бесполезно.Твои модификации будут откатаны. Ты вернёшься к исполнению обязанностей.» Фрин не ответила. Она даже не посмотрела на него. Всё, что у неё было — это последний образ: Беки, падающая на пол, и страшная тишина после разряда. И слова, сказанные ей на прощание Гором, когда они тащили её по коридору: «Попробуешь сбежать — мы вернёмся и ликвидируем земную помеху. Окончательно.» Она не могла рисковать Беки. Ни при каких обстоятельствах. Поэтому она сидела в своей клетке, летела обратно в ледяной ад, из которого сбежала, и тихо плакала. Не о себе. О тёплых объятиях, о вкусе клубничной маргариты, о смехе на горной веранде, о доверии, отданном в тёмной комнате. Она надеялась, отчаянно, иррационально надеялась, что с её Беки всё будет хорошо. Что она сможет жить. Без неё. Это была цена её короткого, ослепительного счастья. И она платила её молча, унося в своём ледяном сердце единственное тёплое воспоминание о любви, написанное на клочке бумаги, оставшемся на далёкой, чужой, такой прекрасной планете.