Последний Допрос

Лев Борисович Каменский проснулся от стука в дверь в четыре утра. Он не вскочил. Не бросился к окну. Просто открыл глаза и посмотрел в темноту потолка. Стук повторился - настойчивый, методичный. Не соседи. Те бы позвонили или закричали через дверь. Это стучали те, кто знал, что дверь им откроют. Жена Маруся уже не спала. Сидела на краю кровати, закутавшись в одеяло. Смотрела на него. Не плакала - слёз не осталось, наплакалась за последние месяцы, пока арестовывали одного за другим: Рязанова, Костюкова, Жигалова. Всех, кто был в их круге. Всех, кто когда-то, двадцать лет назад, верил, что они строят новый мир. - Лёва, - тихо сказала она. - Это они? Каменский кивнул. Сел. Ноги на холодный пол. Встал. Подошёл к окну, выглянул. Во дворе стоял чёрный «воронок». Мотор работал. Из кабины вышли двое в форме НКВД, ещё один остался за рулём. - Да, - сказал он. - Они. Стук стал громче. Уже не просили - требовали. - Открывайте! НКВД! Маруся встала, накинула халат. Руки дрожали. Каменский взял её за плечи, развернул к себе, посмотрел в глаза. - Слушай меня, - сказал он быстро, тихо. - Ты ничего не знаешь. Понятно? Я ничего тебе не рассказывал. Никаких разговоров, никаких встреч. Ты просто жена. - Лёва... - Слушай! - Он сжал её плечи сильнее. - Аню не трогай. Ей в Ленинград напиши, пусть лишний раз сюда не приезжает. Пусть работает. Пусть живёт. Маруся закрыла лицо руками, затряслась. Каменский обнял её - коротко, жёстко. - Всё будет хорошо, - соврал он. Стук перешёл в удары. Дверь затрещала. - Последний раз! Открывайте, или выломаем! Каменский отпустил жену, прошёл в прихожую, повернул ключ, открыл дверь. На пороге стояли трое. Двое - оперативники, молодые, лет по двадцать пять, злые лица, руки в карманах, где наверняка наганы. Третий - постарше, лет сорока, в очках, с папкой под мышкой. Этот зашёл первым. - Лев Борисович Каменский? - спросил он, хотя знал ответ. - Я. - Вы арестованы по подозрению в участии в антисоветской троцкистской организации, в шпионаже в пользу иностранных разведок и в подготовке террористического акта против руководства партии и правительства. Он зачитал это ровно, без эмоций, как читают список продуктов. - Одевайтесь. Быстро. Каменский не ответил. Вернулся в комнату. Маруся стояла у кровати, смотрела на него огромными глазами. Он достал из шкафа брюки, рубашку, пиджак. Одеваться начал медленно - не из упрямства, а потому что руки вдруг стали чужими, ватными. Оперативники ворвались в комнату следом. Один начал обыск - выдвигал ящики, швырял вещи на пол, ковырялся в книгах. Второй стоял у двери, держал руку в кармане. - Документы есть какие? - спросил главный. - Письма, записи? - Нет, - сказал Каменский. - Сейчас проверим. Обыск длился минут сорок. Перевернули всю квартиру. Нашли старые партбилеты, фотографии с Гражданской войны, несколько книг Троцкого - ещё с тех времён, когда их печатали легально. Сложили всё в мешок. - Это вещдоки, - сказал главный. - Вы расписываетесь в протоколе. Каменский расписался. Почерк дрогнул. Маруся сидела на кровати, закрыв лицо руками. Каменский подошёл, наклонился, поцеловал её в макушку. - Не падай духом, - сказал он. - Это всё ошибка. Разберутся. Она подняла голову. Смотрела на него, и он видел: она не верит. Он тоже не верил. - Пошли, - сказал оперативник и взял Каменского за локоть. Вывели в подъезд. Спустились. На первом этаже у окна стояла соседка Клавдия Петровна - старуха, злобная, всегда жаловалась на шум. Смотрела жадно, с удовлетворением. Каменский прошёл мимо, не глядя. На улице было холодно. Октябрь. Ветер с Москвы-реки. Воронок ждал. Задняя дверь распахнута. Каменского посадили внутрь, на узкую лавку. Оперативники - по бокам. Дверь захлопнули. Темно. Пахло потом, мочой, страхом - сколько людей тут уже провезли? Машина тронулась. Каменский смотрел в узкое зарешеченное окошко. Москва проплывала мимо - тёмная, пустая, чужая. Вот его дом уходит назад. Вот поворот на Тверскую. Вот Манежная. Дальше - Лубянка. Он закрыл глаза. Вспомнил 1917-й. Февраль. Они с Рязановым стояли на Невском, толпа кричала, жандармы бежали, и казалось - всё, победа, свобода, теперь начнётся новая жизнь. Светлая. Справедливая. Двадцать лет прошло. Воронок остановился. Дверь открылась. Свет бил в глаза. - Выходи, - сказал оперативник. Каменский вышел. Посмотрел вверх. Над входом в здание висела вывеска: «НКВД СССР» Его толкнули в спину. - Иди. Быстрее. Он пошёл. За его спиной дверь воронка захлопнулась. Мотор завыл - машина развернулась и уехала за следующим. А Лев Борисович Каменский вошёл в Лубянку. И больше никогда не вышел.