Последний Допрос

Каменского привели в кабинет на третьем этаже в шесть утра. До этого была камера - двое суток. Бетонный куб три на четыре метра, нары, параша в углу, лампочка под потолком, которая не гасла никогда. Кормили раз в день - баланда, кусок хлеба. Воду давали из ведра, ржавую, с привкусом железа. Спать не давали - каждые полчаса открывалась кормушка в двери, конвоир орал: «Вставай! Руки за спину!» Каменский вставал, стоял, пока не разрешали сесть. Потом снова ложился. Через полчаса - опять. Двое суток без сна. Когда его вели по коридору, он шатался. Ноги ватные, в глазах мутно. Конвоир толкал в спину: «Быстрее, падло!» Каменский ускорялся, спотыкался, хватался за стену. Коридор длинный, двери по обеим сторонам. Из-за одной слышались крики - кого-то били. Из другой - тишина, страшнее криков. Пахло хлоркой, потом, мочой. Стены грязно-жёлтые, краска облупилась. Лампочки под потолком тусклые, свет мёртвый. Остановились у двери с номером «47». Конвоир постучал. Изнутри - глухое: «Войти». Дверь открылась. Кабинет небольшой. Стол, два стула - один за столом, другой перед ним. На столе - лампа с зелёным абажуром, папка, стакан с чаем, пепельница. На стене - портрет Сталина, смотрит вниз, усы, глаза тяжёлые. Окно зарешечено, за ним - серое московское небо, октябрь, дождь. За столом сидел следователь. Молодой. Лет тридцать два - тридцать пять, не больше. Лицо худое, скулы острые, глаза серые, холодные. Волосы коротко стрижены. Форма НКВД - гимнастёрка, петлицы лейтенанта госбезопасности. На столе перед ним лежала папка с делом, толстая, перевязанная тесьмой. Он поднял голову, посмотрел на Каменского. Оценивающе. Как мясник смотрит на тушу. - Садись, - сказал он. Голос ровный, без эмоций. Каменский сел на стул напротив. Конвоир остался у двери, руки за спиной, смотрел в затылок. Следователь открыл папку, полистал. Минуту молчал. Потом закурил - достал папиросу, чиркнул спичкой, затянулся. Дым пошёл к потолку. Каменский смотрел на папиросу - хотелось курить так, что во рту пересохло. Но просить не стал. - Лев Борисович Каменский, - сказал следователь, читая с листа. - Год рождения - тысяча восемьсот восемьдесят второй. Член партии с тысяча девятьсот пятого года. Участник революции семнадцатого. Гражданской войны. Занимал руководящие посты в Наркомпроде, потом в Госплане. Он поднял глаза. - Биография впечатляющая. Старый большевик. Каменский молчал. - Я - лейтенант госбезопасности Строгов Павел Андреевич, - продолжил следователь. - Буду вести твоё дело. Он затушил папиросу, наклонился вперёд. - Ты арестован по обвинению в участии в антисоветской троцкистской организации, в шпионаже в пользу германской и японской разведок, в подготовке террористических актов против товарища Сталина и других руководителей партии и правительства, а также в подрывной деятельности в органах народного хозяйства. Каменский слушал. С каждым словом внутри что-то сжималось. Не от страха - от абсурда. Троцкизм. Шпионаж. Терроризм. Всё вместе, одной кучей. Как в плохом романе. - Это бред, - сказал он тихо. Строгов усмехнулся. - Бред? У нас есть показания. Четырёх человек. Все называют тебя как члена заговора. Все подписали. - Кто? - Рязанов Иван Степанович. Костюков Пётр Семёнович. Жигалов Антон Фёдорович. Ещё один - фамилию пока не скажу. Каменский качнул головой. - Рязанов умер в двадцать первом. От тифа. Я на его похоронах был. Строгов полистал папку, нашёл нужный лист, прочитал. Лицо не дрогнуло. - Ошибся. Не Рязанов Иван. Рязанов Михаил. Его брат. - У Ивана брата не было. - Был. Просто ты не знал. Каменский усмехнулся - устало, зло. - Понятно. Значит, придумали. Дальше что? Строгов захлопнул папку. Встал. Обошёл стол, подошёл сзади, положил руки на спинку стула Каменского. Наклонился, говорил прямо в ухо - тихо, почти ласково. - Слушай, старик. Я тебе сразу объясню, как это работает. Ты виновен. Понял? Не потому, что мы так решили. А потому, что партия решила. А партия не ошибается. Значит, ты - враг. Троцкист, шпион, вредитель. Всё равно кто. Главное - враг. Каменский сидел неподвижно. Чувствовал дыхание Строгова на шее. - Моя задача - получить от тебя признание. Чтобы ты сам подтвердил: да, я враг народа. Да, я предал партию. Да, я заслуживаю расстрела. И ты подпишешь. Все подписывают. Рано или поздно. - Я не подпишу. Строгов выпрямился, отошёл, вернулся за стол. Сел. Закурил снова. Смотрел на Каменского долго, изучающе. - Почему? - Потому что я не виновен. - Это не имеет значения. - Для меня имеет. Строгов затянулся, выдохнул дым. - Хорошо. Тогда объясни мне. Ты в восемнадцатом году выступал против Брестского мира. Правильно? - Правильно. - Ленин был за мир. Ты - против. Значит, ты против Ленина. Каменский вздохнул. - Это была дискуссия внутри партии. Мы спорили. Потом Ильич убедил большинство, и мы подчинились решению. Я лично голосовал за ратификацию договора. - После того, как проиграл спор. - Ну да. А как ещё? Строгов наклонился вперёд, упёрся локтями в стол. - А вот как. Ты проиграл. Обиделся. Затаился. Ждал момента, чтобы отомстить. И когда появился Троцкий со своей оппозицией, ты к нему примкнул. Потому что он тоже был против Ленина. Вы нашли друг друга. Каменский покачал головой. - Бред. Я с Троцким разошёлся в двадцать третьем. Это известно. Я голосовал за его исключение из партии. - Голосовал. Для вида. А на самом деле - поддерживал связь. Тайно. - Какую связь? Покажи хоть одно письмо, одну встречу! Строгов достал из папки листок, положил перед Каменским. - Вот. Показания Костюкова. Он утверждает, что вы с ним и Троцким встречались в тридцать четвёртом году. На даче у Жигалова. Обсуждали план свержения товарища Сталина. Каменский взял листок, прочитал. Буквы плыли перед глазами - усталость, недосып. Но суть понял. Там было написано: *"Я, Костюков П.С., признаю свою вину в участии в антисоветской организации. Летом 1934 года по указанию Л.Б. Каменского я встретился с ним и Л.Д. Троцким на даче А.Ф. Жигалова..."* Дальше шли подробности - кто что говорил, кто какие задачи получил. Всё выдумано. От начала до конца. - Костюков это подписал? - спросил Каменский. - Подписал. - Где он сейчас? - В Бутырке. Ждёт суда. - Дай мне с ним встретиться. Пусть скажет мне в лицо. Строгов усмехнулся. - Нет. Очных ставок не будет. Не положено. - Почему? - Потому что ты можешь на него надавить. Запугать. Заставить отказаться от показаний. Каменский засмеялся - коротко, зло. - Я? Запугать? Сидя в камере, без сна двое суток? Ты совсем охуел, парень? Строгов вскочил, ударил кулаком по столу. - Следи за языком! Каменский посмотрел на него снизу вверх. Усмехнулся. - А что такое? Правду сказал - обиделся? Ты же сам знаешь, что это всё подстава. Костюков подписал, потому что вы его били. Как меня будете бить. И Жигалова тоже били. И всех остальных. Вы фабрикуете дело. Строгов медленно сел. Лицо окаменело. - Я выполняю свой долг перед партией. Я ищу врагов. А ты - враг. Пока не доказал обратное. - Это ты должен доказать, что я враг. А не я - что не враг. - Я уже доказал. Вот показания. Четыре человека. - Четыре пытки. Строгов встал. Подошёл к окну, постоял, глядя на дождь. Потом обернулся. - Хорошо. Давай по-другому. Ты говоришь - не виновен. Хорошо. Тогда объясни мне. Почему все твои друзья - враги народа? Почему все, с кем ты работал, с кем общался - сидят или расстреляны? Случайность? Каменский молчал. - Рязанов - враг. Костюков - враг. Жигалов - враг. Ещё человек двадцать из твоего окружения - враги. А ты один - чистый? Белый и пушистый? Не смеши. - Может, вы всех невиновных сажаете? Строгов подошёл близко, наклонился, упёрся руками в подлокотники стула Каменского. - Партия не ошибается. Запомни это. Партия не может ошибаться. Потому что если партия ошибается - значит, всё, что мы делаем - ложь. Значит, революция - ложь. Советская власть - ложь. Миллионы погибших - зря. Ты это понимаешь? Каменский смотрел ему в глаза. Серые, холодные, но за ними - что-то ещё. Страх? Сомнение? - Я понимаю, - сказал Каменский тихо. - Ты боишься. Боишься, что я прав. Строгов выпрямился. Развернулся. Кивнул конвоиру. - Подними его. Конвоир шагнул вперёд, схватил Каменского за шиворот, рывком поставил на ноги. Строгов подошёл вплотную. Ударил. Не кулаком - ладонью, по лицу, с размаху. Голова Каменского дёрнулась вбок. Щека вспыхнула болью. В ушах звенело. - Ты сам боишься, - сказал Строгов тихо, почти шёпотом. - Боишься правды. Что ты - никто. Что вся твоя революция - дерьмо. Что Ленин использовал тебя, как тряпку, а потом выбросил. Что ты всю жизнь служил утопии. И теперь утопия сожрала тебя. Каменский выплюнул кровь. - Иди на хуй. Строгов ударил снова. Кулаком. В живот. Каменский согнулся, задохнулся. Конвоир держал за плечи, не давал упасть. Строгов ударил ещё раз - в солнечное сплетение. Каменский хрипел, ловил воздух ртом. Строгов отошёл, вытер руку платком. - Конвой. Раздеть его. К стене. Конвоир стащил с Каменского рубаху, штаны. Остался в грязном исподнем. Развернули лицом к стене. Стена бетонная, холодная - октябрь, отопление ещё не включили. - Стоять, - сказал Строгов. - Руки на стену. Не опускать. Если опустишь - будем начинать заново. Каменский упёрся ладонями в бетон. Ледяной. Через минуту пальцы онемели. Строгов сел за стол. Закурил. Смотрел. Молчали минут десять. Каменский стоял. Дрожал - от холода, от боли. Спина горела там, где конвоир держал. Живот ныл. Во рту кровь. - Готов говорить? - спросил Строгов. Каменский молчал. - Нет? Ладно. Стой дальше. Прошло ещё полчаса. Ноги подгибались. Руки тряслись. Каменский прижимался лбом к стене, пытался удержаться. Конвоир стоял рядом, смотрел равнодушно. - Готов? - снова спросил Строгов. Каменский покачал головой. Строгов вздохнул. - Упёртый. Ничего. Время есть. Встал, подошёл к двери. - Конвой. Держать его так ещё час. Потом вернуть в камеру. Завтра продолжим. Вышел. Дверь закрылась. Каменский остался стоять у стены. Один на один с конвоиром, который молчал и курил. Через час его волокли обратно в камеру. Ноги не держали. Бросили на нары. Каменский лежал, дрожал, смотрел в потолок. Лампочка горела. Яркая, тупая, вечная. Он закрыл глаза. Вспомнил лицо Строгова. Молодое. Злое. Но в глазах - страх. Боится. Сам боится. Каменский усмехнулся сквозь боль. Значит, не всё потеряно. Значит, можно бороться. - Ещё посмотрим, кто кого, лейтенант - выплюнув кровь произнёс Каменский.