Последний Допрос

Строгов шёл по Лубянской площади и не чувствовал холода. Снег валил - крупный, мокрый, садился на шинель, таял. Ветер с Москвы-реки хлестал в лицо. Ноябрь. Девять вечера. Фонари горели тускло-жёлтые круги в белой мгле. Редкие прохожие спешили мимо, кутались в воротники, не поднимая глаз. Он остановился посреди площади. Стоял, смотрел на здание НКВД - серое, массивное, окна чёрные. Там, в подвале, сейчас санитары моют пол. Смывают кровь Каменского. Вытирают стены. К утру там будет чисто - готово для следующего. Павел повернулся, пошёл дальше. Куда - не знал. Просто шёл. Мимо Театральной площади, мимо Большого театра - тёмного, закрытого. Свернул на Тверскую. Здесь людей больше - очереди у магазинов, трамваи лязгают, милиционер на углу курит, топчется на месте. Строгов шёл, засунув руки в карманы. Правая рука нащупала что-то в подкладке - бумажку, смятую. Вытащил. Протокол расстрела. Забыл выбросить. Развернул, прочитал при свете фонаря: "Приговор приведён в исполнение 14 ноября 1937 года в 20:00. Каменский Л.Б. - смерть констатирована. Свидетели: комендант Сидоров П.Т., врач Малышев В.А., следователь Строгов П.А." Внизу его подпись. Кривая, дрожащая. Он скомкал бумагу, засунул обратно в карман. Пошёл дальше. Зашёл в первый попавшийся переулок - узкий, тёмный, фонарей мало. Прислонился к стене дома, достал папиросу. Чиркнул спичкой - руки тряслись, спичка погасла. Чиркнул снова. Закурил. Затянулся глубоко - дым обжёг лёгкие, закашлялся. Стоял, курил. Снег валил, оседал на плечах, на фуражке. Где-то рядом женщина ругалась с мужем - голоса доносились из окна на втором этаже. Женщина кричала: "Пьяница! Опять все деньги пропил!" Мужчина отвечал глухо, невнятно. Потом хлопнула дверь, и стихло. Строгов докурил, бросил окурок в снег. Пошёл дальше - наугад, не разбирая дороги. Свернул ещё раз, потом ещё. Вышел к Москве-реке. Встал у парапета, смотрел на чёрную воду. Лёд ещё не встал - река текла, тяжёлая, медленная. На той стороне огни Замоскворечья мерцали сквозь снег. Он стоял долго. Час, может, больше. Думал о Каменском. О том, как старик сидел на табурете. Как сказал последние слова: "Маруся... Анечка... простите." Как упал после выстрела. Как кровь текла по бетонному полу - чёрная, густая, растекалась к стоку. Думал о палаче - молодом парне с пустым лицом. Как он приставил наган к затылку. Как нажал на курок. Без колебаний, без эмоций. Как потом убрал оружие в кобуру, вышел, закурил в коридоре. Думал о враче - как он присел на корточки возле тела, приложил стетоскоп, кивнул: "Смерть констатирована." Думал о себе. О том, что он стоял рядом и смотрел. Не остановил. Не закричал. Не бросился защищать. Просто стоял - с папкой в руках, с протоколом. Свидетель. Соучастник. Убийца. Строгов сжал перила парапета - металл ледяной, обжигал ладони. Сжал сильнее, до боли. Хотел что-то почувствовать - хоть что-нибудь, кроме этой пустоты внутри. Но чувствовал только холод. Холод металла, холод ветра, холод внутри - ледяной, выжигающий. Он разжал пальцы, отошёл от парапета. Пошёл вдоль набережной - медленно, спотыкаясь. Снег под ногами скрипел. Навстречу попался ночной сторож - старик в ватнике, с фонарём. - Гражданин, вы чего тут ходите? Поздно уже. По домам пора. Строгов посмотрел на него, не ответил. Прошёл мимо. Сторож покрутил головой, пошёл дальше. Павел шёл, пока не вышел к Крымскому мосту. Поднялся на мост, остановился посередине. Смотрел вниз - на реку, на воду. Тёмная, холодная. Манящая. Что если прыгнуть? Перелезть через парапет - раз. Шагнуть в пустоту - два. Удар о воду - три. Холод, темнота, и всё. Конец. Не будет больше допросов, криков, крови на бетонном полу. Не будет этой пустоты внутри, этого холода, который не уходит. Он наклонился вперёд, посмотрел вниз. Высоко. Метров пятнадцать, не меньше. Вода внизу чёрная, ледяная. Ноябрь - если упасть, то через минуту сердце остановится от холода. Быстро. Почти безболезненно. Строгов положил руки на парапет. Подтянулся - раз. Приподнялся на руках - два. Ещё чуть-чуть, и перевалится через край. И вдруг вспомнил Веру. Как она сидела вчера на кухне, гладила живот. Как улыбалась: "Паша, он шевелится. Чувствуешь?" Подносила его руку к животу. Он чувствовал - слабые толчки изнутри, неуверенные. Жизнь. Новая, чистая жизнь, которая скоро появится на свет. Его сын. Строгов разжал руки, опустился обратно на мост. Стоял, дышал тяжело - воздух шёл со свистом, в груди горело. Отошёл от парапета, прислонился спиной к холодной металлической балке. Закрыл глаза. "Нельзя. Нельзя оставить Веру одну. С ребёнком. В этом городе, в этой стране, где каждую ночь за кем-то приходят. Нельзя." Он простоял так минут десять. Потом открыл глаза, выпрямился. Пошёл обратно, к дому.

***

Домой пришёл в половине первого ночи. Вера не спала - сидела на кухне, в халате, руки на животе. Услышала, как открылась дверь, вскочила - неловко, придерживая живот. Выбежала в прихожую. - Паша! Где ты был? Я уже собиралась в милицию звонить! Он стоял в дверях - мокрый, в снегу. Шинель промокла насквозь, вода капала на пол. Лицо белое, губы синие. Смотрел на неё, но будто не видел - взгляд пустой, остановившийся. - Паша? - Вера подошла ближе, взяла его за руку. - Господи, ты ледяной! Ты где был? Он медленно снял фуражку, повесил на крючок. Стянул шинель - тяжёлая, мокрая. Вера взяла её, понесла на кухню - повесила сушиться. Вернулась, повела мужа в комнату. - Садись. Я чаю заварю. Горячего. Он сел на кровать, сидел неподвижно. Вера ушла на кухню, загремела посудой. Через пять минут вернулась с кружкой дымящегося чая. - Пей. Согреешься. Строгов взял кружку, сделал глоток. Обжёгся, но не поморщился. Пил медленно, маленькими глотками. Вера села рядом, обняла его за плечи. - Паша, что случилось? Ты с работы пришёл в девять. Я ждала - час, два, три. Уже ночь. Где ты был? Он допил чай, поставил кружку на пол. Молчал. - Паша, говори со мной. Пожалуйста. Он повернулся к ней, посмотрел в глаза. И вдруг сказал - тихо, хрипло: - Я его убил, Вер. Она замерла. - Кого? - Каменского. Старика. Сегодня. В восемь часов вечера. Выстрел в затылок. Вера молчала. Смотрела на него - большими глазами, испуганно. Строгов продолжал - медленно, с трудом выдавливая слова: - Я стоял рядом. Смотрел, как его сажают на табурет. Как руки за спину связывают. Как палач наган достаёт. Как приставляет к затылку. И я... ничего не сделал. Просто стоял. Он закрыл лицо руками, затрясся. - Я должен был остановить. Закричать. Броситься, выбить пистолет, что угодно! Но я стоял. Как истукан. Как... как соучастник. Вера обняла его, прижала к себе. - Паша, это не твоя вина. Это приказ был. Ты не мог... - Мог! - Он оттолкнул её, встал. - Я мог! Мог сказать - нет, не буду! Не подпишу это дело! Пусть меня самого расстреляют, но я не буду убивать невиновного человека! - Невиновного? Паша, он же враг народа, троцкист... - Он не был врагом! - крикнул Строгов. - Понимаешь? Всё, что в деле - вранье! Липа! Показания выбиты пытками! Я сам их редактировал! Своими руками! Вера побледнела, отступила на шаг. - Паша... что ты говоришь? Это... это опасно. Нельзя так говорить. - Почему нельзя? Это же правда! - Правда... - Она покачала головой. - Паша, ты устал. Ты не понимаешь, что говоришь. Партия не может ошибаться. Если его арестовали - значит, виноват. Значит... - Партия не может ошибаться? - Строгов засмеялся - коротко, зло. - А кто эта партия? Люди. Обычные люди. Такие же, как мы с тобой. И они ошибаются. Ещё как ошибаются. Они сажают невиновных. Расстреливают тех, кто двадцать лет строил эту страну. И всё это называют - борьба с врагами народа. Вера закрыла лицо руками. - Не говори так. Прошу тебя. Не говори. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном снег валил - густой, белый. Москва спала под этим снегом - тихая, равнодушная. А где-то в этом городе сейчас санитары выносят тело Каменского. Везут на Донское кладбище. Бросят в общую яму. Закопают. И никто не узнает, где он лежит. Никто не поставит памятник. Никто не придёт помянуть. Вера подошла сзади, обняла за плечи. - Паша, я боюсь. Ты меня пугаешь. Что с тобой? Он обернулся, посмотрел на неё. Лицо бледное, губы дрожат. Руки на животе - защищает ребёнка. От него. От собственного мужа. Строгов обнял её - крепко, отчаянно. - Прости. Прости меня. Я не хотел тебя пугать. Она прижалась к нему, заплакала - тихо, в его грудь. - Я боюсь, Паш. Боюсь, что тебя заберут. Что я останусь одна. С ребёнком. - Не заберут. Не бойся. - Откуда ты знаешь? Ты же сам говоришь - сажают невиновных. Он гладил её по спине, молчал. Потому что она была права. Никто не знает, кого заберут завтра. Может, его. Может, её. Может, обоих. Они стояли так долго - посреди комнаты, обнявшись. За окном снег валил. Город спал. А они держались друг за друга - единственное, что осталось в этом мире, где каждый день кого-то забирают, расстреливают, хоронят в безымянных ямах.

***

Утром Строгов проснулся с головной болью. Голова раскалывалась - будто кто-то бил молотком по вискам изнутри. Во рту сухо, язык распух. Встал с трудом, пошёл на кухню. Вера спала - лежала на боку, обняв живот. Дышала ровно. На кухне он налил воды из графина, выпил залпом. Ещё стакан. Сел за стол, закурил. Часы на стене показывали семь утра. Через час надо быть на службе. Планёрка в восемь. Он курил, смотрел в окно. За стеклом рассветало - небо серое, низкое, снег перестал. Во дворе дворник махал лопатой, сгребал сугробы. Встать. Одеться. Пойти на службу. Взять новое дело. Допрашивать следующего. Бить, угрожать, выбивать признание. Потом расстрел. Потом ещё один. И ещё. До бесконечности. Строгов затушил папиросу. Встал, пошёл в комнату. Оделся - медленно, через силу. Форма чистая, выглаженная. Вера гладила вчера вечером, пока он ещё не пришёл. Натянул сапоги, застегнул ремень. Взял фуражку. Вера открыла глаза. - Паша? Ты уходишь? - Да. На работу. Она села на кровати. - Подожди. Я завтрак сделаю. - Не надо. Я не хочу есть. - Паша... Он подошёл, поцеловал её в лоб. - Всё хорошо. Не волнуйся. Вечером приду. Вышел из квартиры. Спустился по лестнице. На улице холодно - мороз градусов десять. Снег под ногами скрипел. Пошёл к трамвайной остановке. Ехал молча, смотрел в окно. Трамвай лязгал, качался. Пассажиры стояли плотно - молчаливые, хмурые. Никто не разговаривал. Все смотрели в пол, в окна, куда угодно - только не друг на друга. Вышел на Лубянской площади. Поднял голову, посмотрел на здание НКВД. Серое, массивное. Окна чёрные. Вход - тяжёлые двери, часовой у входа. Строгов стоял на тротуаре. Смотрел на эти двери. Ноги не шли. Будто приросли к асфальту. "Зайти туда - значит продолжить. Взять новое дело. Допрашивать. Бить. Убивать. Стать соучастником снова. И снова. И снова." Но если не зайти - что тогда? Его самого заберут. Скажут - саботаж, уклонение от службы. А потом Веру заберут. Жена врага народа. И ребёнок родится в лагере. Вырастет сиротой. Выбора нет. Строгов вздохнул, пошёл к входу. Часовой козырнул. Он кивнул, вошёл внутрь. Коридор знакомый - длинный, с дверями по обеим сторонам. Пахло хлоркой, табаком. Навстречу шли люди в форме - кивали, здоровались. Он отвечал автоматически. Поднялся на третий этаж. Зашёл в свой кабинет. Маленький, тесный. Стол, стул, шкаф для дел. Портрет Сталина на стене. Окно зарешеченное, за ним - двор внутренний, серый. Сел за стол. На столе лежала папка - новая, перевязанная тесьмой. Записка сверху, почерком Зуева: "Строгов. Твоё новое дело. Срок - две недели." Павел развязал тесьму, открыл папку. Прочитал имя: "Моисеев Пётр Иванович." Полистал дальше. Фотография - мужчина лет сорока пяти, лицо простое, усталое. Биография: член партии с 1919 года. Участник Гражданской войны. Орден Красного Знамени. Работал секретарём парткома на заводе "Динамо" двадцать лет. Жена, трое детей. Обвинение: вредительство, саботаж, связь с троцкистской организацией. Доказательства: показания двух свидетелей. Оба уже арестованы, сидят в Бутырке. Строгов читал - и чем дальше, тем сильнее сжималось что-то внутри. Это же копия дела Каменского. Один в один. Старый большевик, заслуженный работник - превращён во врага народа. По показаниям, которые выбиты пытками. Без доказательств. Просто потому, что так надо. План есть план. Он закрыл папку. Положил на стол. Смотрел на неё долго. Потом достал из ящика бланк - чистый лист бумаги. Взял карандаш. Начал писать вопросы для допроса. Автоматически. Рука писала сама - привычные фразы, стандартные формулировки. "1. Когда вступили в троцкистскую организацию?" "2. Кто вас завербовал?" "3. Какие вредительские акты совершили?" Писал - и внутри нарастала тошнота. Противная, липкая. Он остановился, отложил карандаш. Посмотрел на написанное. Скомкал лист, бросил в корзину. Взял новый. Написал снова. Снова скомкал. Третий лист. Четвёртый. Пятый. В корзине росла груда смятых бумаг. Он сидел за столом, смотрел на чистый лист. Карандаш в руке. Не мог написать ни слова. В дверь постучали. - Войти, - сказал Строгов машинально. Дверь открылась. Зашёл Зуев - грузный, в расстёгнутой гимнастёрке. Трубка в зубах. - Строгов. Ты дело Моисеева взял? - Взял, товарищ майор. - Когда начнёшь допрос? Павел посмотрел на папку. - Сегодня. После обеда. Зуев кивнул. - Хорошо. Смотри, две недели - это максимум. Начальству отчитываться надо. Чтобы к первому декабря дело было закрыто. Понял? - Понял. Зуев ушёл. Дверь закрылась. Строгов остался один. Сидел, смотрел на папку. Потом встал, подошёл к окну. За решёткой - двор. Там, в углу, у стены - крытый грузовик. "Воронок". Кто-то там сидит сейчас. Везут на допрос. Или с допроса обратно в камеру. Может, там Моисеев. Его привезли сегодня утром. Сейчас сидит в камере на втором этаже. Ждёт. Не знает, что через час его приведут сюда. В этот кабинет. Посадят на стул напротив. И начнётся допрос. Строгов стоял у окна долго. Потом вернулся к столу. Взял папку, открыл снова. Прочитал биографию Жигалова ещё раз. Посмотрел на фотографию - усталое лицо, добрые глаза. Такие же, как у Каменского. Закрыл папку. Положил на стол. Взял телефонную трубку, покрутил ручку. - Караульное помещение? Строгов. Моисеева ко мне. Через час. Повесил трубку. Час. Шестьдесят минут до того, как он снова станет соучастником убийства. Он сел за стол. Достал из кармана смятый протокол расстрела Каменского. Развернул, прочитал снова. Внизу его подпись. Свидетель. Убийца. Строгов сложил протокол, убрал обратно в карман. Взял карандаш. Новый чистый лист. Начал писать вопросы. Рука дрожала. Но писал. Потому что выбора не было.